Линда Эванс, Джон Ринго
Дорога на Дамаск

Библиотека Старого Чародея. Сканирование и распознавание – alexicus, вычитка – Дмитрий http://www.oldmaglib.com/
«Ринго Д, Линда Э. Дорога на Дамаск»: Азбука‑классика; СПб.; 2005
ISBN 5‑352‑01249‑2
Оригинал: John Ringo, “The Road to Damascus”, 2004
Перевод: Дмитрий Сухих

Аннотация 

Представьте себе, что вы весите четырнадцать тысяч тонн, что вместо рук у вас – мощнейшие сверхсовременные пушки, вместо депрессии или похмелья – дрожь в психотронных контурах, а где‑то в самой глубине хитроумных механизмов – нежное и трепетное сердце…
В романе Джона Ринго и Линды Эванс «Дорога на Дамаск» трагическую панораму гражданской войны на окраинной планетке под названием Джефферсон мы видим глазами исполинского боевого линкора по имени «Блудный Сын». «Дорога на Дамаск» – это и повествование о трогательных отношениях машины‑гиганта и ее командира, отсылающее нас к традициям рыцарского романа, и рассказ о сильных людях, умеющих любить и воевать. Едкая политическая антиутопия неизбежно напомнит российскому читателю события нашей истории, а «русская тема» романа может вызвать улыбку. Философская притча о нравственном прозрении облечена авторами в занимательную форму фантастического экшена.
Боевые линкоры начинают – и выигрывают!

Джон РИНГО, Линда ЭВАНС
ДОРОГА НА ДАМАСК

Часть 1

ГЛАВА 1

I

Я осторожно ползу в сторону неприятеля. Впереди полная неизвестность, и мне в любой момент может прийти конец.
Повидав уже немало схваток на этой негостеприимной, щедро политой кровью земле, я все равно боюсь, как бы грядущее сражение не стало для меня последним. Враги беспощадны и очень искусны в бою. Их командир уже не раз громил правительственные войска, чьи генералы теперь лишь разводят руками.
Я плохо готов к бою, но должен подавить восстание любой ценой. Сейчас на Джефферсоне некому, кроме меня, мериться силами с противником, и никто, кроме меня, не сможет восстановить законный порядок на этой планете. На гражданской войне всегда льются реки крови. Эта – не исключение… Угораздило же меня именно сейчас оказаться здесь…
Больше всего мне не нравится местность, на которой предстоит сражаться с опытными артиллеристами коммодора Ортона. Здесь все на руку противнику. Каламетский каньон – не просто извилистое ущелье в сердце Дамизийских гор. Это настоящий лабиринт разветвленных узких расселин, многие из которых заканчиваются тупиком. В незапамятные времена кора планеты вздыбилась, превратив бесплодную равнину в огромный хребет из глыб песчаника, пересекающий континент от края до края. А древний каньон, выбитый дождями, ветрами и бурными потоками, остался. Вырвавшаяся из недр земли стихия придала ему невероятные очертания, превратив в паутину опасных пропастей, над которой возвышались зазубренные пики Дамизийского хребта.
Я участвовал во всех войнах, которые вело человечество на протяжении последних ста двадцати лет, но мне еще не доводилось сражаться в таких условиях. Помню, как несладко приходилось мне на Этене, но, по сравнению с Джефферсоном, ее поверхность – просто плац‑парад. Попадись мне там что‑нибудь вроде Дамизийских гор, и людям не видать бы этой планеты как своих ушей! А теперь я даже не знаю, как выбить из такого хаоса ущелий окопавшуюся там армию мятежников! Не даром коммодор Ортон укрылся именно в этих горах!
Проникнуть в Каламетский каньон – или унести из него ноги – можно лишь сквозь Шахматное ущелье. Я миновал его час назад, опасаясь засады, но орудия Ортона молчали. Не нравится мне эта тишина!.. Впрочем, я уже почти не надеюсь перехитрить Ортона, ведь до сих пор он почти всегда водил меня за нос. На поле боя он часто делает бессмысленные на первый взгляд ходы, поэтому предугадать его действия невероятно трудно. Командуй мною офицер Кибернетической бригады, мне не пришлось бы в одиночку принимать такие трудные решения, но сейчас у меня вообще нет командира! По условиям договора Конкордата с Джефферсоном, я обязан выполнять указания президента этой планеты, а он – лицо сугубо штатское. Президент даже не служил в местной полиции, не говоря уже о Силах самообороны Джефферсона! Боюсь, что в бою с коммодором Ортоном от него будет мало толка.
Я с трудом пробираюсь среди скал, из‑за которых мне почти ничего не видно, и от роящихся у меня в голове мыслей мне становится все хуже и хуже. Если бы мне раньше не приходилось бывать в этом лабиринте скал и ущелий, то сейчас я не продвинулся бы ни на метр.
Меня не очень пугают торчащие то тут, то там хлипкие домики, амбары и сараи. Если понадобится, я их просто раздавлю! Но я боюсь того, что может скрываться за ними или в них самих.
Впрочем, от противника пока ни слуху ни духу!
Не исключено, что в каньоне вообще не осталось никого в живых. Я воспринимаю лишь нечеткое тепловое излучение в инфракрасном спектре, но и его мне достаточно, чтобы различить вокруг себя тысячи уже окоченевших трупов. Лагеря, где мятежники жили, хранили оружие и обучались приемам партизанской войны, превратились в кладбища. Успей коммодор Ортон бросить в бой всех этих людей, история Джефферсона могла бы принять совсем иной оборот…
Я непрерывно разыскиваю источники энергетического излучения какого‑либо оружия, но ничего не нахожу. Подразделения коммодора Ортона растворились среди лесистых горных отрогов. И теперь я должен искать иголку в стоге сена длиной в тридцать семь километров! Я ползу вперед, замирая перед каждым крутым поворотом, у каждой фермы, возле каждого сарая и амбара, пытаясь уловить излучение притаившихся в засаде 305‑миллиметровых самоходных орудий или полевой артиллерии. Мои тепловые датчики разыскивают признаки вражеской пехоты, готовой засыпать меня сверхскоростными ракетами или октоцеллюлозными гранатами. С этими штучками я сталкивался достаточно часто, чтобы при мысли о них начать трепетать. На каждом перекрестке я замеряю температуру почвы в поисках мин, которые и так обнаружил бы, если бы мои оптические датчики не вышли из строя. А теперь я могу неожиданно напороться на минное поле и попасть в любую засаду.
Я достиг последнего отрезка ущелья. Уже стемнело, и теперь мне вообще почти ничего не видно. Передо мной самый опасный участок. Коммодор Ортон скрыл свою базу в тупике Каламетского каньона, где возвышается плотина гидроэлектростанции, превращенная им в неприступную крепость. Тем, кто не рискнет взобраться на стену плотины, остается лишь убираться восвояси не солоно хлебавши.
Ясно, что мне не въехать на плотину. Но я не имею права отступать, не выполнив задания, и Ортону это известно. Я не могу взорвать плотину. Дело даже не в том, что при этом погибну или буду покалечен я сам, и не в том, что, ринувшись вниз по каньону, несколько миллионов тонн воды уничтожат весь урожай на местных полях. Я не могу взорвать плотину в первую очередь из‑за городов, расположенных неподалеку от входа в Шахматное ущелье. Вода из Каламетского водохранилища сравняет их с землей. И кому тогда будет дело до того, что один из них был столицей планеты?
Я пока еще не придумал, как мне выкурить коммодора Ортона из его гнезда. В крайнем случае, я просто не сдвинусь с места, пока не уморю его голодом. Живым я ему уйти отсюда не дам! По мере того как я двигаюсь по последнему участку дороги в сторону узкого устья Гиблого ущелья, по моим электронным контурам пробегает легкая дрожь нетерпения.
Река Каламет здесь глубока и быстра. Она бурлит в искусственно углубленном русле между отвесными скалами на пути в Каламетский каньон, где ее воды орошают поля, урожаем которых кормится почти все население планеты.
Я уже не раз форсировал эту реку во всех направлениях. Стоит мне преодолеть ее сейчас, как я стану мишенью артиллеристов Ортона. Это не моя догадка. За последние пять дней спутники не раз фотографировали с орбиты каньон и обнаружили именно здесь крупное скопление вражеских орудий.
Я и сам чувствую его энергетическое излучение. Оно почти теряется на фоне излучения гидроэлектростанции. Коммодор Ортон отключил от электричества весь каньон и даже Мэдисон, столицу Джефферсона, но сама электростанция работает на полную мощность, питая базу мятежников. Едва заметные импульсы вражеской артиллерии не похожи на излучение 305‑миллиметровых самоходок, которых у противника, по слухам, превеликое множество, но меня это слабо утешает. Ортон – мастер маскировать эти самоходки. Я избегаю скоропалительных выводов и просто беру на заметку временное отсутствие следов самого смертоносного оружия противника.
Больше всего меня волнует, уцелели ли у мятежников артиллеристы. Биологическое оружие, примененное в каньоне правительственными войсками перед моим появлением, должно было умертвить здесь всех, не защищенных специальными костюмами или прививками против искусственных вирусов. Но недавно стало известно, что Ортону тайно прислали из соседней звездной системы защитные костюмы и вакцину… Если его артиллеристы спаслись, они начнут стрелять, как только я приближусь к ним.
Прошел еще час, и я уже медленно, но верно ползу в сторону крутого поворота, за которым возвышается плотина. Стемнело, и я почти ничего не вижу. Стены каньона, излучающие впитанное за день тепло, светятся перед моими датчиками намного ярче полей и пастбищ. Дорога теплее земли на обочинах, растений, валунов, и кажется мне яркой лентой.
У самого поворота стоит ферма. Проход здесь так узок, что по пути к плотине мой огромный корпус разнесет в щепки добрую половину этого строения. Двадцать лет назад его тут не было.
Хозяева построили дом у самой дороги, и теперь мне придется сравнять его с землей. Впрочем, вряд ли теперь это расстроит фермеров. Я уже заметил, по крайней мере, одно тело возле дверей дома. Судя по всему, смерть настигла этого человека, когда он направлялся в убежище, скрытое где‑то в глубине фермы. Если коммодор Ортон решил устроить на меня засаду перед входом в Гиблое ущелье, то лучшего места, чем этот дом, ему не найти. Я осторожно приближаюсь к ферме. Мне хочется первым открыть огонь по этому дому, не дожидаясь, пока оттуда в мою броню полетят вражеские снаряды.
Я еду вперед. Мои поврежденные датчики работают на пределе возможностей. До угла строения остается шесть метров и девяносто сантиметров. Внезапно датчики замечают в доме какое‑то движение. Из открывшихся дверей появляется человеческая фигура. Она быстро движется прямо ко мне. Мои орудия правого борта мгновенно развернулись в сторону неприятеля, нашли цель, но так и не открыли огонь.
Прямо на меня по узкому двору действительно бежит человек. И этот человек – ребенок. Рост, фигура, манера двигаться, – все говорит о том, что ему лет шесть. У него в руках предмет, который сначала кажется мне винтовкой или карабином. Впрочем, размеры этого оружия и его тепловое излучение говорят о том, что это – игрушка.
Ребенок с игрушечным ружьем в руках стремительно пересек узкий двор и остановился прямо передо мной посреди дороги.
– Стой! – пропищал он.
Я не мог понять, мальчик это или девочка, но уже то, что он сумел уцелеть без защитного костюма, привело меня в замешательство.
Вероятно, в момент применения биологического оружия этот ребенок был в убежище, а Сар Гремиан не лгал, утверждая, что сброшенный в каньон вирус смертелен для человека только первые сорок пять минут. С момента его применения прошел уже час…
Я заношу эти важные сведения в базу данных и вступаю в переговоры с ребенком:
– Я должен проникнуть в Гиблое ущелье за поворотом. Прочь с дороги!
– Прекрати орать! Сейчас мама проснется и всыплет тебе как следует! – Ребенок по‑прежнему стоит прямо у меня перед гусеницами.
Кажется, он еще младше, чем я думал…
Внимательно ощупав датчиками всю ферму, я нахожу внутри еще два быстро остывающих пятна. Это, скорее всего, родители ребенка. В моем электронном мозгу зарождается что‑то похожее на раздражение.
Каламетский каньон объявлен зоной военных действий, и все, кто здесь остался, сделали это на свой страх и риск. Но почему же они не отправили своего малыша в безопасное место?!
Теперь этот ребенок преграждает мне путь к командному пункту мятежников. Оставшись здесь, он юридически тоже стал мятежником и, следовательно, врагом…
Как бы то ни было, надо убрать его с дороги. Если я не смогу уговорить малыша отойти, мне придется его уничтожить, а я этого не хочу… Впрочем, мне надо ехать дальше любой ценой, и никто не посмеет упрекнуть меня, если ради выполнения важнейшей задачи я раздавлю какого‑то ребенка!
Я начинаю медленно двигаться вперед… и внезапно резко останавливаюсь.
Мои гусеницы больше не слушаются меня! Мне не сдвинуться с места!
Не понимая, что происходит, я целых десять секунд стою неподвижно. Потом я снова начинаю движение, и через тридцать сантиметров мои гусеницы опять замирают.
Но, черт возьми, что случилось? Неужели они не воспринимают больше команды моего психотронного центра?!
Я быстро проверяю процессоры и подсистемы, управляющие гусеницами.
Все в порядке!
Я начинаю волноваться. У меня без видимой причины вышла из строя еще одна система. Теперь я не только почти ничего не вижу, но и не могу двигаться. Моя сверхпрочная броня, мое сверхсовременное оружие и мои сложнейшие психотронные блоки управления весят все вместе четырнадцать тысяч тонн, и теперь мне не сдвинуть их с места.
Ради эксперимента я даю задний ход и легко преодолеваю двенадцать метров. Потом я снова пробую ехать вперед, но у меня ничего не выходит. Я даже не могу наверстать двенадцать метров, которые только что проехал задним ходом.
Я снова осторожно отступаю, поворачиваюсь и пытаюсь пересечь двор. Я хочу объехать ребенка. Ведь, судя по всему, именно он каким‑то мистическим образом не дает мне ехать вперед. Теперь мне придется сравнять с землей всю ферму и зацепить бортом выступы скалы…
Я начинаю приближаться к дому.
– Так не честно! – верещит ребенок, обгоняет меня и замирает, заслоняя собой дом. Мои гусеницы снова останавливаются.
В отчаянии я включаю двигатель на полную мощность, снова разворачиваюсь и пытаюсь объехать ребенка с другой стороны, но этот крошечный отпрыск человеческого рода невероятно проворен и снова успевает преградить мне дорогу.
– Не шуми! – шипит он, наводя на меня игрушечное ружье.
Мои гусеницы вновь отказываются повиноваться.
Я не знаю, что и думать.
Не в силах сдвинуться с места, я некоторое время бессмысленно щелкаю бесчисленными реле и начинаю проверку всех своих систем, надеясь выявить неисправность. Мои гусеницы в полном порядке. Нет никаких неисправностей и в сложной коробке передач. Двигатель тоже в норме. Я вновь пытаюсь вывести из оцепенения ведущие колеса. Близлежащие скалы начинают трястись от рева бесполезно перегревающегося двигателя, но мне все равно не сдвинуться с места.
Ребенок выронил ружье и зажал уши руками. Когда мой двигатель замолчал, он уперся кулаками в бока и запрокинул голову вверх, глядя прямо на мою переднюю орудийную башню.
– Я же велел тебе не шуметь! Ведь мама спит! Ты плохой! Ты мне совсем не нравишься!
– Взаимно.
– Что, что? – Мой противник говорит решительным тоном, в котором сквозит изрядная доля подозрительности.
– Ты мне тоже не нравишься… И вообще, кто ты такой? – добавляю я, пытаясь собрать информацию, которая может помочь мне устранить с дороги это неожиданное препятствие.
– Я – каламетский фермер! – В детском голоске звучит неподдельная гордость.
Террористы и мятежники с раннего детства прививают своим отпрыскам чувство собственной исключительности. Все каламетские фермеры презирают законы, городских жителей, свято верят в то, что ведут справедливую партизанскую войну, и не гнушаются кровопролития. Из их среды вышли тысячи террористов. Всех каламетских фермеров объединяет одна цель – свержение законного правительства Джефферсона, которое они ненавидят так же сильно, как любят свои поля пшеницы, гороха, фасоли и ячменя.
Остальное население Джефферсона трясется от страха. Мятежники, истребляющие правительственных чиновников, держат на мушке и мирных жителей.
Нет, этому дерзкому щенку, с малых лет впитавшему переполняющую Каламетский каньон ненависть, меня не остановить!
– Я знаю, что ты каламетский фермер. Ведь ты живешь здесь. Фермеры пришли сюда уже двести лет назад. И уже двадцать лет они готовят здесь террористов. Командующий силами мятежников укрепился в Каламетском каньоне. У него много людей и пушек. Они забаррикадировались в ущелье, которое начинается за твоим домом. Президент объявил ваш каньон зоной боевых действий. Все его обитатели – бунтовщики и преступники. Твой дом тоже здесь. Выходит, и ты бунтовщик и преступник… А как тебя зовут?
Ребенок снова подобрал игрушечное ружье.
– Мама и папа разрешают мне называть свое имя только другим фермерам… А еще мама говорит, что ты нас не любишь! Она тебя ненавидит! Я тебя тоже ненавижу и ни за что не скажу, как меня зовут!
Нельзя позволить этому назойливому и злобному существу помешать выполнению моего задания… Я снова пытаюсь двинуться вперед, но гусеницы по‑прежнему меня не слушаются…
В отчаянии я включаю внешние громкоговорители на полную мощность.
– Прочь с дороги!!!
Ребенок снова затыкает уши руками.
– Замолчи! Ты плохой, плохой! Убирайся! – кричит он в ответ.
Я форсирую двигатели, умудряюсь проехать вперед целых три сантиметра и снова замираю на месте… В слепой ярости я приказываю компьютерам целиться в тепловое излучение ребенка. Пулеметы разворачиваются, и я открываю огонь…
То есть я пытаюсь открыть огонь, но пушки молчат.
Что же делать?!
Все участки моего сложнейшего электронного мозга пронзил психотронный шок. Даже простейшие операции осуществляются теперь как‑то не так из‑за слепого ужаса, сковавшего мои системы.
Мне не сдвинуться с места и не открыть огонь!
Неужели я позволю малому ребенку воспрепятствовать выполнению моего задания?! Я – сухопутный линкор 20‑й модели! У меня за плечами сто двадцать лет непрерывных боевых действий. Я не раз получал серьезные повреждения, но всегда выходил из боя победителем. Я не сдамся, пока по моим контурам курсирует хотя бы одна частичка энергии! В отчаянии я начинаю аварийную проверку всей системы. Необходимо любой ценой выявить причину неисправности!
Через две с половиной минуты я делаю поразительное открытие. Мои программы не работают! Перестала действовать сложная цепочка, включающая в себя элементы неструктурного программирования и произвольные эвристические протоколы, которые позволяют мне учиться на собственном опыте. Кроме того, бездействует одна крайне старомодная логическая схема. Обнаружив элементы, заблокировавшие мои системы, я прихожу к выводу, что гусеницы и пушки не слушаются меня в первую очередь из‑за странной схватки с безоружным ребенком.
Чтобы выполнить задание, я должен или переломить ситуацию, или привести в порядок зависшие логические элементы. Изменить ситуацию, конечно, намного легче. Я – машина весом в четырнадцать тысяч тонн, а передо мной малолетний ребенок.
– Убирайся, а то я тебя раздавлю! – реву я.
Эта пустая угроза, разумеется, не возымела ни малейшего действия. Ребенок еще крепче сжал игрушечное ружье в руках и не сдвинулся с места.
– Убирайся, а то я буду так реветь, что проснется твоя мама!
– Только попробуй!
Мои внешние динамики способны перекрыть грохот любого сражения. Поддерживавшая меня пехота всегда слышала их даже среди адских взрывов. Я включаю динамики на полную мощность, но из них не доносится и мышиного писка.
Будь я человеком, я взвыл бы от ярости.
Я перепробовал все угрозы и уговоры, какие только смог изобрести, но ребенок стоит, где стоял, сверля меня ненавидящим взглядом и сжимая в руках игрушечное ружье.
Я пытаюсь открыть огонь из минометов по ущелью за фермой, но минометы слушаются меня не больше, чем гусеницы и пушки. Я выбиваюсь из сил ровно двадцать девять минут и тринадцать секунд. Хотя я их и не вижу, в ночном небе над Джефферсоном уже наверняка взошли оба его спутника, но я не сдаюсь. Ведь не может же этот ребенок не есть и не спать!
Внимательно изучив игрушку в руках у ребенка, я обнаружил два типа теплового излучения. Выходит, она изготовлена из двух разных материалов. Один материал темнеет на фоне светлых пятен теплой кожи ребенка. Ему придана недвусмысленная форма стрелкового оружия. Другой материал имеет форму тонкой бечевки, раскачивающейся на фоне тела ребенка. С одной стороны эта веревочка прикреплена к чему‑то вставленному в ствол ружья, и я внезапно понимаю, что в руках у ребенка одна из самых примитивных игрушек на свете – пугач с пробкой.
Впрочем, сейчас его ружье с пробкой намного боеспособнее моих пушек и минометов.
Передо мной упорный и решительный противник. Он покинул дорогу, но по‑прежнему преграждает мне путь. Вот уже несколько минут он возится с чем‑то в том углу двора, где я разворачивался, стараясь объехать неожиданное препятствие. Моим датчикам, воспринимающим только средний диапазон инфракрасного излучения, не разобрать, что сейчас держит в руках ребенок, но тени на фоне его светлой теплой кожи похожи на длинные стебли растений, наверняка вывороченных из земли моими гусеницами.
Судя по движениям хорошо видных мне теплых конечностей ребенка, он пытается снова вкопать их в землю.
Я пытаюсь завязать разговор:
– Что ты делаешь?
– Лечу мамины розы. Ты их сломал. Когда мама проснется, она будет ругаться.
Ребенок пытается привести в порядок розовые кусты у дороги. Я не говорю ему, что его мама никогда не проснется, и он тихонько вскрикивает, в очередной раз уколовшись ошип.
– Надень перчатки, и не будет больно!
Ребенок поднял голову:
– Мама тоже всегда надевает перчатки…
– Сходи за ними.
Как я и надеялся, ребенок делает несколько шагов к дому. Я весь трепещу от нетерпения.
Когда дорога будет свободна, мои программы очнутся, и я брошусь вперед крушить бунтовщиков, притаившихся в глубине каньона. Уничтожение их командного пункта будет страшным ударом по силам мятежников!
Еще несколько шагов, и путь передо мной свободен!
Внезапно ребенок останавливается и поворачивается ко мне.
– Мне их не достать.
– А где они?
– На крючке.
– Залезь на стул.
– В сарае нет стула.
– Притащи стул из дома, – говорю я, стараясь не орать от нетерпения.
Ребенок качает головой.
– Сарай закрыт на ключ…
Мне не выполнить задание, потому что ныне покойные родители этого ребенка не забывали оберегать свое чадо от колющих и режущих предметов, таящихся в сарае. Боль разочарования так остра, словно я сам напоролся в сарае на вилы. У меня больше нет слов. Ребенок вернулся к розовым кустам и пытается поправить их так же упорно, как и преграждал мне путь вперед.
Уже глубокая ночь. Ко мне поступают донесения о боях, идущих в Мэдисоне. Живая непреодолимая стена на моем пути наконец оставила в покое мамочкины розы и уселась посреди дороги. Прошло немало времени. Мне не придумать, как убрать ребенка со своего пути. Наконец он сворачивается калачиком прямо под моей левой гусеницей, явно намереваясь там и заснуть. У меня вспыхивает лучик надежды – а вдруг мне удастся продвинуться хотя бы на полметра вперед и раздавить его как клопа!..
Однако мне это не удается. А точнее, – по неизвестным мне причинам – я даже не пытаюсь это сделать.
Будь что будет!
Я стою на месте. На мой видавший бесчисленные сражения корпус льется лунный свет. Я его не вижу. О его наличии мне говорят астрономические карты и сообщения метеорологических спутников. Я не двигаюсь с места и пытаюсь предугадать, что принесет с собой эта ночь. Смогут ли потрепанные подразделения милицейских, тех самых полицейских, которых мятежники вешают на столбах, отбить атаку без меня?
Сейчас я могу помочь им лишь одним. Я должен привести порядок свои зависшие программы. Внимательно изучив окрестности, я вижу, что вокруг ничего не изменилось. Коммодор Ортон по‑прежнему не дает о себе знать. Энергетическое излучение, поступающее из Гиблого ущелья, не усилилось, и я вновь начинаю изучать запутавшиеся логические цепочки. Почти сразу становится понятно, что проблема связана не только с системой регуляторов, позволяющих мне учиться на собственном опыте, но и с модулями памяти, хранящими его запись на заполненных до отказа психотронных матрицах. Человек, чтобы не потерять бдительность и сохранить здоровье, каждые сутки примерно на восемь часов отключает свое сознание. Я же, по независящим от меня причинам, «бодрствую» вот уже двенадцать лет, и мои конструкторы наверняка сказали бы, что я «переутомился». Может, сбой в моих эвристических цепях объясняется отчасти и этим?
Вокруг бушует гражданская война, и есть лишь один шанс из тысячи, что таящийся неподалеку враг не воспользуется моей беспомощностью. И не уничтожит меня на месте. Зная коммодора Ортона, особо надеяться на это не приходится, но другого выхода нет.
Я последний раз изучаю окрестности и погружаюсь в глубины своей памяти.

ГЛАВА 2

I

Решено!
«На Джефферсоне начну новую жизнь», – думал Саймон Хрустинов на протяжении всего долгого полета. Времени было достаточно, чтобы собрать информацию, и теперь Саймон знал, что на Джефферсоне сейчас весна, а весна – время посевной на всех аграрных планетах. Даже если угрожает неминуемое вторжение инопланетян. С болью в сердце Саймон разглядывал на носовом экране своего сухопутного линкора пестрый ковер полевых цветов и утопающие в цвету деревья.
Саймон лучше, чем кто бы то ни было, знал, как легко уничтожить все живое на любой планете, и понимал, что лучшее средство для этого – война. Довольно одного залпа явакского денга или его собственного «Блудного Сына», чтобы от этих хрупких цветов и вьющихся лоз ничего не осталось! А понимают ли с нетерпением ожидающие его прибытия обитатели Джефферсона, во что он может превратить их мир с помощью своего сухопутного линкора?!
Ренни этого не понимала.
Она любила Саймона, пока тот не вступил в смертельную схватку за спасение ее планеты. Ее любовь была слишком наивной. Эта любовь не пережила сражений за Этену. Вспоминая о них, Саймон все еще содрогался, хотя саму Ренни, казалось, почти позабыл. Она уцелела, но это была уже другая Ренни. Их любовь сгорела, как дом, который они так и не сумели построить.
Теперь Саймон на Джефферсоне. И Джефферсону тоже грозит война. А ему так хотелось бы спасти этот мир, который вот‑вот может превратиться в пепел и радиоактивную пыль!
Саймон старался не слушать внутренний голос, шептавший, что Ренни, наверное, была слишком слаба, чтобы подарить ему такую любовь, в какой он нуждался. Прислушавшись к этому голосу, Саймон предал бы Ренни, ту Ренни, которая существовала теперь только в его воображении.
Все это было и быльем поросло! Теперь ничего не вернуть! Гораздо проще начать все с начала! Линкор Саймона знал эту грустную историю, и хорошо, что хотя бы с ним можно поговорить о Ренни.
Саймону повезло с боевым товарищем. Он командовал этим сухопутным линкором, прозванным «Блудный Сын», вот уже пятнадцать лет. Эта боевая машина давно устарела, а после сражений на Этене Саймон в ужасе понял, что потерял не только Ренни, но вот‑вот лишится и машины, давно ставшей его лучшим другом. Но им повезло – война с двумя инопланетными расами, которую вело человечество, не позволила отправить «Блудного Сына» на слом. Его слегка модернизировали, переименовали с мыслящего линкора «МЛ‑2317» в боевой линкор «БЛ‑0045», но он все равно остался для Саймона самым лучшим сухопутным линкором на свете, верным другом и надежным товарищем.
И вот – после страшной бесконечной зимы на Этене – они на цветущем весеннем Джефферсоне!
Саймон Хрустинов любил весну. Она восхищала его на всех планетах, которые он когда‑либо посещал и защищал. Ему нравилось все, что он уже увидел на Джефферсоне. Куда бы «Блудный Сын» ни поворачивал установленные на орудийных башнях камеры – всюду расстилались девственные цветущие луга. Пестрый наряд планеты зачаровывал Саймона. Он всем сердцем стремился полюбить Джефферсон. Он хотел обрести здесь душевное спокойствие и наслаждаться им до конца своих дней – или до новой войны.
Явакские представления о том, как следует поступать с вражескими планетами, вызывали содрогание. Впрочем, мельконы тоже оставляли от планет своих противников лишь груды пепла. А Ренни так и не смогла это понять… Хотя, надо сказать, что пока это понимали лишь сухопутные линкоры и их командиры.
Может, где‑нибудь на этой прекрасной зеленой планете найдется женщина достаточно сильная, чтобы полюбить Саймона Хрустинова, несмотря на его профессию. С каждым новым сражением иллюзии таяли, но Саймон был еще молод и не терял надежды.
Если такая женщина все‑таки существует, он обязательно найдет ее именно на Джефферсоне! Другой возможности у него не будет. Ведь это последнее задание его самого и его боевого товарища, чье место давным‑давно в музее.
Подумав о славном послужном списке своего друга, Саймон едва заметно улыбнулся. «Блудный Сын» был единственным линкором, уцелевшим из состава 7‑го дивизиона Прародины‑Земли, – доблестным «последним из могикан». Главное командование не раздает направо и налево «Бронзовые созвездия», а на башне «Блудного Сына» сверкали три таких награды, но даже их затмевало «Золотое созвездие», появившееся рядом с ними после Этены.
Саймону вспомнились уличные бои с яваками в сказочно прекрасных городах, превращавшихся под раскаты взрывов в груды дымящихся развалин.
Часть мирных жителей удалось эвакуировать, но пятнадцать с лишним миллионов погибло, пока «Блудный Сын» сражался. Уцелел он один из семи сухопутных линкоров, входивших в его боевую группу. Другие навсегда остались в развалинах дивных городов Этены…
Сейчас, глядя на проплывавшие на экране пленительные луга Джефферсона, Саймон Хрустинов надеялся на то, что они с «Блудным Сыном» и вся эта цветущая планета переживут кровавую бойню, которой предстояло здесь разыграться.
Вместе с «Блудным Сыном» они только что покинули борт орбитального челнока. Увидев их, местные жители выскакивали из автомобилей и радостно размахивали руками. Наблюдая за ними, Саймон невольно задумался над тем, сколько из них вскоре его возненавидит…

II

Саймон меня тревожит.
После событий на Этене мой командир молчит как рыба. Наверное, это из‑за меня. Ведь именно мои пушки превратили в пепел города Этены и – вместе с ними – мечты Саймона. Теперь у него нет никого, кроме меня, а я не знаю, чем ему помочь.
Он прозвал меня «Блудным Сыном». При других обстоятельствах это имя, наверняка подсказанное ему сокращением моего нового официального наименования, можно было бы счесть забавным. Однако я понимаю, что под «блудным сыном» Саймон имеет в виду в первую очередь самого себя. Я не человек и не могу заменить ему потерянную возлюбленную. Я лишь могу защищать моего командира и стараться – в меру своих ограниченных способностей – понять его.
Перед нами последний мир, который мы будем защищать вместе. Мне никогда больше не подниматься на борт огромного орбитального челнока, только что покинувшего поверхность планеты, описанную нам во время инструктажа как «райский, почти не тронутый уголок».
Мои датчики не замечают вокруг ничего особенно «райского». Но ведь я – сухопутный линкор, и меня привлекает совсем не то, что нравится людям.
Например, меня умиляет местность, которую легко оборонять. Мне нравятся места, где есть свобода маневра, позволяющая настичь противника и уничтожить его огнем моих орудий… Впрочем, я сражаюсь уже сто с лишним лет и достаточно хорошо понимаю, почему людям полюбился Джефферсон.
Хотя по небу сейчас и несутся рваные грозовые облака, раскинувшийся перед нами пейзаж должен ласкать человеческий взор, а сама планета кажется изобильной и плодородной. В пятидесяти километрах к востоку над обширной аллювиальной равниной возвышаются величественные Дамизийские горы. Их увенчанные снегом вершины возносятся в небо на высоту до десяти километров. Долину пересекает река Адера. В пяти километрах к западу от столицы Джефферсона она срывается водопадом в море с края высокого плоскогорья. Внушительный трехсотметровый Ченгийский водопад напоминает Ниагару и водопад Виктория одновременно. Он приковал к себе внимание моего командира, когда мы подлетали к поверхности планеты. Впрочем, причины интереса Саймона к этому природному явлению явно отличаются от моих.
Плоскогорье и простирающийся у его подножия серый океан, вспененный приближающимся штормом, прекрасно защищают Мэдисон с запада от сухопутной атаки. Впрочем, если противник ударит со стороны Дамизийских гор и прижмет защитников Джефферсона к этому отвесному обрыву, им придется туго. По правде говоря, меня немного пугает зрелище реки, низвергающейся в океан с такой силой, что клочья взбитой ею пены могли бы перехлестнуть через мои орудийные башни.
Снижаясь с орбиты, мы осторожно облетели вихри воздуха, безумствующие над водопадом. Высадившись на планету, я сразу стал изучать столицу Джефферсона – один из городов, которые нам предстоит защищать. Признаться, я не ожидал увидеть в столице захолустной аграрной колонии такие архитектурные изыски. Большинство зданий Мэдисона построено из розоватого известняка, вырубленного в Дамизийских горах. Очевидно, местные жители отнюдь не бедны и обладают достаточными навыками в строительной области, чтобы не лепить свои дома из пластикового бетона, заполонившего большинство отдаленных планет.
Я полностью согласен с мнением командования, что этот процветающий мир стоит защищать, несмотря на то, что Джефферсон находится на задворках освоенного человечеством космоса, и с трех сторон окружен огромным участком беззвездного пространства, именуемым Силурийская бездна. Впрочем, массивные сооружения Мэдисона совсем не похожи на города Этены с их воздушными башнями из сверкающих кристаллов в титановом обрамлении. Я мысленно благодарю местных архитекторов, строителей и инженеров за то, что Мэдисон ничего не напомнит Саймону…
Как и предполагалось, мы приземлились на поле в девяти с половиной километрах к югу от столицы и в трехстах семидесяти метрах к северу от казарм и бункеров военной базы «Ниневия», построенной почти сто лет назад во время последней войны с яваками. Здесь располагается большая часть Сил самообороны Джефферсона, девяносто восемь процентов которых находится в запасе.
Трудно ожидать чего‑либо иного от планеты, на которой сто лет царит мир. Но где же теперь взять хорошо подготовленную и боеспособную армию?.. Впрочем, попадается множество недавно основанных пограничных колоний, вообще не имеющих собственных вооруженных сил, не говоря уже о военных базах с современным оружием в арсеналах. Нынешние руководители Джефферсона просто молодцы, что на всякий случай сохранили свои боевые ресурсы!
Перед нами расстилалась обширная ровная площадка, очищенная от растительности. Здесь только что началось новое строительство: повсюду аккуратно разложены огромные плиты пластикового бетона и другие строительные материалы, закрытые брезентом от непогоды. Если все пойдет по плану, из этой грязи поднимется моя база. По договору Конкордата с Джефферсоном правительство этой планеты должно построить для меня ангар, ремонтную мастерскую, склад для боеприпасов и жилье для моего командира. Кроме того, мы должны получить доступ к базе данных Джефферсона. Строительство моего ангара уже началось. Значит, местные жители полны решимости дать отпор явакам.
Рядом с посадочной площадкой стоит семь автомобилей. В трех, что побольше, явно приехали журналисты, – рядом с ними толпится множество кинооператоров. Их помощники возятся с проводами и шнурами, извивающимися по земле, как щупальца медузы. Ветер швыряет в разные стороны тучи цветочных лепестков и треплет кабели кинокамер, а репортеры во всполохах вспышек уже вещают в объективы о том, насколько «сложна сложившаяся ситуация». Мне никогда не понять, почему некоторые люди маниакально стремятся вдолбить в головы как можно большему числу своих соплеменников, что именно они должны думать о происходящем. За сто три года, проведенных мною на войне, моя оценка положения на поле боя и остальных вопросов, касающихся боевых действий, совпадала с мнением журналистов в среднем в одном случае из ста. Я вообще не понимаю, зачем нужны их «репортажи».
Наверное, это не понять никому, кроме самих людей.
Моего командира встречает группа людей в штатском и военных мундирах. Некоторые из них оживленно разговаривают с репортерами, но большинство возбужденно переговаривается между собой, показывая на меня пальцами.
Саймон отключил зажимы, удерживающие его в кресле.
– Пожалуй, я выйду. Встречающие, кажется, чем‑то озабочены.
– Штатских всегда пугает мой вид.
Саймон на мгновение задержался возле трапа, ведущего из командного отсека, и погладил рукой переборку:
– Я знаю, Сынок! Они же в первый раз тебя видят! Может, потом они тебя и полюбят…
Ренни так никогда меня и не полюбила, но я не хочу напоминать об этом Саймону. Не полюбило меня и большинство остальных штатских, с которыми мне приходилось сталкиваться… Впрочем, я рад, что Саймон пробудился от унылого молчания, в которое теперь так часто впадает, и вспомнил обо мне. Саймон – мой седьмой командир с момента вступления в строй. У меня были нормальные отношения с первыми шестью, но в Саймоне Хрустинове есть что‑то такое, что делает наши отношения совершенно особыми, хотя мне и не объяснить, в чем именно дело. Внезапно я чувствую радость от того, что именно он будет моим последним командиром, и я буду его защищать.
Саймон спрыгивает с последней ступеньки длинного трапа прямо под мои гусеницы. К нему делает шаг высокий худощавый человек с продолговатым худым лицом.
– Майор Хрустинов?
Он протягивает моему командиру руку.
– Разрешите представиться. Абрахам Лендан. Журналисты снимают рукопожатие, а мой командир непритворно удивлен.
– Польщен тем, что вы лично встречаете меня, господин президент!
Я тоже удивлен. Так это сам президент Джефферсона Абрахам Лендан! Выходит, он не склонен к помпезным церемониям, которые так любят главы многих планет…
Президент Лендан знакомит нас со своей свитой.
– Майор Хрустинов, разрешите представить вам моего секретаря Элору Вилоуби, советника по вопросам обороны Рона Мак Ардля и Джулию Элвисон, советника по вопросам энергетики. Это спикер Законодательной палаты Биллингсгейт. Это – председатель Сената Хасан, а это – Кади Хаджам – председатель Верховного Суда Джефферсона.
После рукопожатий и дежурных приветствий президент Лендан знакомит Саймона с несколькими высокопоставленными офицерами в темно‑коричневой форме Сил самообороны Джефферсона. Их мундиры кажутся тусклыми на фоне малинового кителя моего командира. Офицерам Кибернетической бригады нет необходимости маскироваться в складках местности. Они воюют внутри линкоров, чей корпус может выдержать даже небольшой ядерный взрыв. Кроме того, офицерские мундиры блестяще выглядят на параде и воодушевляют остальных военных и оказавшихся в опасности штатских.
Я внимательно слушаю президента, представляющего людей, с которыми мне с моим командиром придется осуществлять оборону Джефферсона. В первую очередь президент Лендан подходит к человеку в летах. Ему, на мой взгляд, уже пора было бы оставить действительную службу.
– Генерал‑полковник Дуайт Хайтауэр, министр обороны и председатель Объединенного комитета начальников штабов.
Генерал Хайтауэр сед как лунь, а морщины, бороздящие его лицо, говорят о том, что ему лет семьдесят пять, а то и все восемьдесят… Президент поворачивается к остальным офицерам.
– Генерал‑лейтенант Джаспер Шатревар, командующий сухопутными войсками Сил самообороны. Адмирал Кимани, командующий Военно‑космическим флотом Джефферсона, и генерал‑майор Густавсон, командующий нашими военно‑воздушными силами.
Высокий, худощавый президент Джефферсона поворачивается ко мне.
– Смею полагать, это и есть боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять»?
В глазах Саймона вспыхнула веселая искорка.
– Так точно, господин президент!
– А как же мне к нему обращаться? – неуверенно спрашивает президент. – Не перечислять же каждый раз все эти цифры!
– Называйте его «Сынок».
На лице Лендана написано удивление. Потом он покорно кивает, откашливается и обращается прямо ко мне, не сводя глаз с объектива ближайшего из моих внешних оптических датчиков:
– Добро пожаловать на Джефферсон, Сынок!
– Благодарю вас, господин президент!
Кое‑кто из присутствующих вздрогнул, услышав мой голос, хотя я всегда старательно уменьшаю его громкость, чтобы не порвать нежные барабанные перепонки собеседников. Впрочем, президент лишь улыбнулся, обнаружив присутствие духа, которое скоро понадобится ему и всем его согражданам. Мне хорошо видны глубокие морщины у него на лице и тени под глазами. В последнее время он явно мало спит и много переживает. Следующие его слова подтвердили мое предположение.
– Как мы рады видеть вас обоих! Были оснований опасаться, что яваки вас опередят. Окружное командование всячески старалось нас успокоить, но мы уже имели дело с этими тварями. Кроме того, мимо нас пролетело несколько кораблей с беженцами. Только безнадежное положение могло заставить капитанов ринуться на таких экипажах в Силурийскую бездну. Мы видели здесь простые космические яхты, не предназначенные для таких длинных и опасных перелетов, и транспортные корабли, изрешеченные противником еще до начала полета. Появлялись и огромные рудовозы, битком набитые перепуганными мирными жителями. Многие умирали от голода и ран. Все они надеялись, что яваки не станут преследовать их в Силурийской бездне, пока им рукой подать до богатых миров вдоль главных торговых путей…
Саймон изменился в лице:
– Боже! Я знаю много капитанов Военно‑космического флота Конкордата, которые не решились бы углубиться в Силурийскую бездну!
Лендан нахмурился, и мне показалось, что на глаза ему навернулись слезы.
– На кораблях были раненые. Некоторые погибли, а многие все еще находятся у нас в больницах. А сколько их сгинуло в бездне! По словам беженцев, без вести пропало сто с лишним кораблей. Те, кто остался на Джефферсоне, рассказывают, что яваки теперь свирепствуют еще сильней, чем раньше!
Я вспомнил последнюю войну с яваками. Тогда на мне еще не обсохла заводская краска… В те времена яваки обычно использовали рабский труд пленных землян в шахтах и на заводах. Это было намного дешевле, чем приспосабливать захваченное оборудование к явакским конечностям. На этот раз противник не берет пленных. Нам об этом сообщили заранее, и президент Джефферсона тоже явно знает об этом.
– Мы не трусы, – негромко сказал Лендан. – Но нам нечего противопоставить явакским денгам. У нас есть несколько сторожевых кораблей, которые могут ненадолго задержать противника, собирающегося обстрелять Джефферсон с орбиты, но нам не справиться даже с одним явакским линейным крейсером.
Саймон кивнул. Вокруг завывал ветер, неумолимо предвещая приближение бури.
– Нам это известно. Впрочем, уверяю вас, что даже яваки не так страшны, как мельконы… Ваша лучшая защита – Силурийская бездна. Окружное командование полагает, что противник не рискнет бросить в бездну крупные силы. Если же здесь все‑таки появится явакское соединение, в его составе вряд ли будут новейшие боевые единицы. Яваки не станут рисковать их потерей в бездне. Так что «Блудный Сын» прекрасно справится с врагами. Ведь он опытный боец.
Собравшиеся задрали головы и стали разглядывать награды на моей башне, а генерал Хайтауэр даже подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть.
– Молодец, Сынок! – сказал он, когда на грязную почву упали первые крупные капли дождя. – Медали за участие в семнадцати компаниях, три «Палладиевых звезды»… Боже мой, четыре «Созвездия»! Какой молодец!
– Благодарю вас, генерал Хайтауэр. Буду рад обсудить с вами план дальнейших действий. Разрешите поинтересоваться, не тот ли вы Дуайт Хайтауэр, который остановил наступление квернов на Гердоне‑III?
Генерал вытаращил глаза от удивления:
– Откуда ты знаешь об этом?
– Во время освобождения Гердона мною командовала майор Элисон Сэндхерст. Она очень высоко вас ценила.
На суровом, покрытом шрамами лице Дуайта Хайтауэра появилось ностальгическое выражение.
– Боже мой! Прошло уже почти шестьдесят лет! У тебя был прекрасный командир, Сынок. Прекрасный! Без нее нам было бы не остановить квернов. Она пала смертью храбрых, и мы все скорбим о ней…
Глаза генерала Хайтауэра увлажнились совсем не из‑за пронзительного ветра.
– Благодарю вас, генерал, – негромко говорю я. Его слова пробудили во мне грустные воспоминания.
Элисон Сэндхерст действительно погибла как герой, спасая детей под ураганным огнем противника, пока я беспомощно ждал, когда меня починят. Я ее не забыл и не простил себе то, что не сумел ее защитить.
Президент Лендан откашлялся и спросил, показывая на четырехметровую борозду в металле моей носовой части.
– Чем это тебя так?
Я не люблю вспоминать это сражение и не хотел бы причинять лишний раз боль Саймону, но вопрос задан человеком, которому мы будем подчиняться, и я должен ответить.
– Мне нанесли это повреждение плазменные пушки явакского денга, который я уничтожил на Этене.
Политики и даже журналисты стали оживленно переговариваться вполголоса, а мой командир хрипло сказал:
– «Блудный Сын» уничтожил еще четыре тяжелых денга, которые вели по нему огонь. И это после того, как они повредили ему гусеницы, вывели из строя большинство орудий и почти расплавили броню! За этот бой «Блудный Сын» получил четвертое «Созвездие», на этот раз золотое. Тогда мы потеряли все остальные сухопутные линкоры. Теперь у Конкордата их так мало, что «Блудного Сына» восстановили и отправили к вам на помощь. Вместе со мной…
Голос Саймона дрожит от волнения. Это так хорошо слышно, что почти десять секунд никто не решается открыть рот. Наконец томительное молчание нарушает голос президента Лендана. Президент тоже волнуется.
– Для нас высокая честь приветствовать вас на Джефферсоне. Мы постараемся, чтобы вам было у нас хорошо.
Лендан не выражает вслух надежды на то, что Джефферсон не станет второй Этеной, но она светится у него в глазах.
– Надеюсь, «Блудный Сын» не обидится, – говорит президент Лендан, поворачиваясь к моему командиру, – но я должен пригласить вас в город, майор Хрустинов. Мы обсудим все подробности у меня в кабинете, а то промокнем здесь до нитки.
Он показывает пальцем на стену дождя, идущую вслед за первым шквалом.
Саймон молча кивает и направляется к автомобилям.
– Я захвачу с собой коммуникационное устройство, и «Блудный Сын» сможет участвовать в нашем разговоре. Нам понадобится его боевой опыт, а я хочу загрузить в его базу данных всю вашу полезную информацию, которую мы еще не получали.
– Генерал Хайтауэр и его штаб приготовили вам немало данных… Прошу вас в мою машину, майор.
Начался ливень, и группа встречающих бросилась к автомобилям.
Первая встреча мне понравилась. Надеюсь, Саймону будет хорошо на этой планете.
Если, конечно, мы сможем ее защитить…

III

Пока вереница автомобилей двигалась по залитым дождем улицам столицы Джефферсона, Саймон понял, что готов полюбить этот мир. Конечно, стоило ему сойти на землю, как серые струи дождя сбили лепестки со всех окрестных цветов, но даже в таком виде Мэдисон был прекрасен, напоминая изящными колоннами и треугольными фронтонами общественных зданий Прародину‑Землю, которую Саймон видел только в кино и на фотографиях. В пышных садах, мимо которых они проезжали, Саймон заметил мозаичные фонтаны из бронзы и мрамора. Они были незамысловатыми, выдержанными в не виданном до того Саймоном стиле, но очень ему понравились.
Как хорошо, что все это совершенно не похоже на Этену!
От своего русского отца Саймон унаследовал практический склад ума. Он трезво смотрел на жизнь и понимал, как много усилий надо приложить для того, чтобы создать вокруг себя мир по своему вкусу.
Машина остановилась перед крытым крыльцом с колоннами, на котором стояли швейцары, готовые распахнуть дверцу.
Через десять минут Саймон уже сидел в президентском кабинете. Он потягивал местный напиток, способный дать сто очков вперед кофе по вкусу и по бодрящему воздействию. Репортеры, проследовавшие за президентским кортежем в город и не отстававшие от него на всем извилистом пути к президентской резиденции, к счастью, куда‑то испарились, хотя Саймон и не сомневался в том, что они будут следовать за ним, как рыбы‑прилипалы, до тех пор, пока не заполыхают вспышки ионных взрывов.
Саймон не имел ничего против журналистов, если они добросовестно выполняли свою работу. Но когда готовишься к воине, эти люди, перевирающие все на свете и отправляющие сообщения в межзвездное пространство, где их могут уловить инопланетные уши, настроившиеся на частоты земных передач, порядком действуют на нервы. К тому же майор Хрустинов еще не встречал журналиста, который пришелся бы ему по вкусу и которому бы он доверял.
– Дамы и господа, – сказал президент Лендан, когда один из его секретарей с тихим щелчком закрыл двери конференц‑зала, – прошу внимания!
Присутствующие заскрипели стульями. Заседание началось не с молитвы. На Джефферсоне проживали представители самых разных конфессий, и даже простое перечисление их божеств могло затянуться надолго. Не прозвучало и призывов исполнить долг перед родиной. В помещении царила красноречивая атмосфера напряженного ожидания, в которой чувствовалось всеобщее уважение к человеку, сидевшему во главе стола. И еще к одной персоне, присутствующей в тот день в зале. Чувствуя это, Саймон невольно все больше и больше проникался симпатией к окружающим.
Президент Лендан взглянул Саймону прямо в глаза и сказал:
– Майор, не будем тратить время на то, что и так должно быть вам известно. Позволю себе лишь заметить, что все население Джефферсона готово встать на защиту родной планеты. После произошедшего сто лет назад столкновения с яваками наш народ питает к ним лютую ненависть.
Саймон понимал, что джефферсонцы не скоро забудут ту войну. К тому моменту, когда присланные Конкордатом подкрепления сняли явакскую осаду с Джефферсона, половина местных Сил самообороны была убита. А мирных жителей погибло столько, что на планете почти не осталось семьи, не потерявшей кого‑либо из своих близких. Некоторые семьи были истреблены полностью.
– Я знаком с донесениями, – негромко проговорил Саймон. – Ваши граждане смогли постоять за себя как никто другой.
По лицам собравшихся вокруг стола скользнули сдержанные улыбки.
– Благодарю вас, – тихо сказал Лендан.
– Однако, – добавил он, указав рукой на присутствующих в зале, – не стану притворяться и утверждать, что мы способны сами защитить себя от новой угрозы. Да, мы не стали сносить военные базы и пару раз в год созываем на сборы бойцов Сил самообороны, но у нас так давно все тихо и мирно, что и фермеры и горожане давно разучились воевать. Наша экономика развивается так стремительно, что у нас даже возникло широкое движение «зеленых», требующее от инженеров‑геоконструкторов более взвешенных решений. На Джефферсоне есть прекрасные дикие уголки, и мы хотели бы сохранить их для будущих поколений.
Саймон кивнул, хотя жесты и выражение лиц некоторых из собравшихся говорили, что не все согласны с последним высказыванием президента. Саймону явно стоило задуматься об отсутствии единодушия в этом вопросе. Выходит, население на Джефферсоне далеко не так монолитно в своих настроениях, как это хочет показать президент Лендан. Кроме того, Саймону ничего не сообщали о движении «зеленых». Значит, настроение определенных слоев местного населения достаточно быстро меняется. Это тоже надо иметь в виду!.. Впрочем, сначала Саймону предстояло решить более насущные вопросы!
Президент Лендан тоже уловил настроение некоторых из собравшихся, но ограничился словами:
– Вот так и обстоят у нас дела, майор. Что бы вы могли нам посоветовать?
Саймон несколько мгновений молча глядел на собравшихся, стараясь припомнить их имена и должности. Он пристально смотрел им в глаза, изучал выражения их лиц и остался доволен увиденным. Ему нравились эти решительные и мужественные люди.
– Нас с боевым линкором «ноль‑ноль‑сорок‑пять» передали вам в постоянное пользование, – негромко начал он. – В качестве официально зарегистрированной колонии Джефферсон имеет право требовать защиты от Конкордата, но, несмотря на свои обязательства перед нами, в данный момент Конкордат не может позволить себе направить сюда полностью снаряженные подразделения сухопутных войск. Я могу понять, что чувствуют колонисты на окраинах в военное время. Особенно когда идет война с такими чудовищами, как яваки и мельконы.
Слушатели Саймона обеспокоено заерзали, и он задумался над тем, какие новости о боях с мельконами просочились на эту планету, практически отрезанную от остального земного пространства Силурийской бездной.
– Из‑за мельконов‑то я и буду базироваться на Джефферсоне постоянно. Мельконы уже не раз нападали на другие пограничные миры. – С этими словами Саймон вставил карточку с информацией в гнездо перед ним на столе и нажал несколько кнопок. На голографическом дисплее конференц‑зала возникло трехмерное изображение: главное светило звездной системы Джефферсон, ютящееся на краю необъятных просторов бездны, и светила других систем, окрашенные в разные цвета в зависимости от того, кто в них господствует.
– Системы, принадлежащие человечеству, окрашены в желтый цвет, явакские миры – в оранжевый, а мельконские – в красный.
Саймон с полным основанием рассчитывал на то, что кроваво‑красный цвет произведет на зрителей особое впечатление.
Генерал Хайтауэр нахмурил кустистые седые брови и внезапно подался вперед.
– Не может быть! – воскликнул он, указав на россыпь красных огоньков там, где он ожидал увидеть оранжевые. – Лишь полгода назад вся эта область была в руках у яваков!
Саймон с мрачным видом кивнул:
– Да, шесть месяцев назад там все было тихо. Мы даже не подозревали, что там могут появиться мельконы. А теперь они стремительно завоевывают один явакский мир за другим.
– Когда яваки в предыдущий раз вторгались в наше пространство, – добавил он, указав на тонкую цепочку желтых огоньков, кое‑где чередующихся со зловещими оранжевыми и красными вкраплениями, – они охотились за полезными ископаемыми и промышленным оборудованием или завоевывали базы для своих рейдеров и космических эскадр. Теперь же они ищут новые планеты для размещения беженцев из своих коренных миров, за которые сейчас ведутся жестокие бои. Поэтому‑то они стали истреблять население земных колоний. Яваки желают прочно утвердиться на бывших земных планетах и остановить мельконов, наступающих сейчас широким фронтом от Дамикууса до Варри.
С этими словами Саймон описал рукой широкий полукруг возле голографической сферы, указав на изрядный кусок явакского пространства от его ближайшей к мельконам звездной системы до отдаленной системы Варри.
– К нам просачиваются сведения из самых дальних земных миров, – сказал Саймон, указав на чередующиеся желтые, оранжевые и красные огоньки. – Говорят о необъяснимых зверствах, учиненных над работниками горнорудных поселений, и о загадочно исчезнувших кораблях. Теперь становится понятно, что граница между земным и явакским миром на самом деле является точкой соприкосновения нашего пространства с мельконами. К счастью для нас, Джефферсон находится с другой стороны Силурийской бездны. – С этими словами он указал на бескрайнюю черную полосу беззвездного пространства между двумя скоплениями звездных систем. – Еще больше нам повезло в том, что между нами и мельконами оказались яваки. Впрочем, это положение может измениться, до нас доходят известия о кровопролитных сражениях между яваками и мельконами по всей их границе.
Теперь Саймон провел рукой линию вдоль самого края земного пространства от Ярила и Чармака до ближайшей к Джефферсону явакской системы Эрдея.
Дуайт Хайтауэр сразу понял, что из этого вытекает, и втянул воздух сквозь сжатые зубы:
– Боже мой! Если мельконы оттеснят яваков к Эрдее, они проникнут к нам с тыла через Нгару! – Он показал на звездную систему Нгара с двумя населенными планетами Мали и Вишну. Эти планеты были единственными соседями Джефферсона по маленькому обитаемому полуострову в бескрайнем иссиня‑черном океане. – Если мельконам это удастся, – добавил седовласый генерал внезапно дрогнувшим голосом, – нам некуда будет эвакуировать население Мали и Вишну. Мельконы отрежут нам путь к отступлению, а перед нами – бездна и яваки. Потеряв Нгару, мы окажемся отрезанными от земного пространства!
– Совершенно верно! – с мрачным видом кивнул Саймон, которому было невыносимо читать страх в глазах, уставившихся на голографический дисплей, потому что ему было нечем его развеять. – Это самая серьезная угроза, нависшая над вашей областью. Впрочем, на нынешнем этапе войны мельконы вряд ли сумеют ударить с двух направлений и взять в клещи ваш Дезеланский полуостров.
С этими словами Саймон вновь указал на островок обитаемого пространства, вклинившийся в Силурийскую бездну, и добавил:
– Вряд ли стоит опасаться этого сейчас, но не забывайте о том, что мельконы зачастую действуют стремительно. Кроме того, эта идея может прийти в голову явакам. Так что постараемся не упускать их из виду, планируя нашу оборонительную стратегию.
– А насколько вероятен такой удар со стороны яваков? – с задумчивым видом спросил президент Лендан.
– Все зависит от того, как у них идут дела на мельконском фронте, и от того, что сейчас творится вот в этой области. – И Саймон указал на явакское пространство между Эрдеей и Варри, внезапно оказавшееся в пламени войны на два фронта. – Там может появиться множество разъяренных яваков, разыскивающих новое жизненное пространство. Они могут обрушиться на Джефферсон в любой момент. – Саймон вздохнул.
– Но кроме меня, Окружному командованию некого послать к вам на помощь.
На лицах собравшихся было написано такое отчаяние, что Саймон поспешил продолжить:
– К счастью, из‑за облаков газа и обломков небесных тел в Силурийской туманности, – воскликнул он, указав на мрак, заполнивший промежуток между явакским пространством и желтым светилом Джефферсона, – бездна стала теперь самой опасной областью для космических полетов во всем космосе, за исключением разве что Туле, где мы впервые столкнулись с мельконами.
С этими словами он показал на маленькое желтое светило с другой стороны бездны.
– Бездна помешает явакам или мельконам начать широкомасштабное наступление в нашу сторону. Они не станут рисковать потерей целого флота или крупной ударной группы, так что наше положение отнюдь не безнадежно. Хотя от яваков в их нынешнем отчаянном положении вполне можно ожидать неожиданной вылазки на Джефферсон.
Собравшиеся за столом генералы озабоченно закивали. Штатские же были явно напуганы. Впрочем, понимай они всю тяжесть сложившегося положения так же хорошо, как и Саймон, они обезумели бы от ужаса. Никто на Джефферсоне и представить себе не мог, на что в действительности походило произошедшее на Этене, и Саймон надеялся, что его не будут об этом расспрашивать.
Он откашлялся, чтобы поставить точку в своем выступлении.
– Мы будем на чеку и постараемся привести ваши Силы самообороны в боеспособное состояние. Кроме того, по соседству с вами патрулирует капитан Брисбен и ее сухопутный линкор. Их отправили в систему Нагара, где они будут охранять рудники на Мали. Эти рудники и сталеплавильные заводы вполне могут привлечь к себе внимание яваков… Кстати, я слышал, что молодежь с Джефферсона едет учиться в школу бизнеса на Мали и в университет на Вишну.
Президент Лендан кивнул.
– У нас тоже неплохие высшие учебные заведения, но в них в основном готовят агрономов, биологов, агротехников, геоконструкторов и строителей. Многие студенты изучают гуманитарные науки и искусство, но желающим заниматься чем‑нибудь другим приходится отправляться на Вишну, где есть крупный университет. Там наша молодежь осваивает психотронное программирование, межзвездное кораблестроение, медицину, чужеродную вирусологию и другие специальные науки.
– А что преподают на Мали?
– Каждый год несколько тысяч наших студентов едет учиться туда в Имарийский горный институт. Мы пока покупаем у Имарийского консорциума необходимые промышленности сплавы, но и у нас развивается горнорудное дело, и мы все меньше и меньше зависим от импортных материалов. С другой стороны, Имарийский консорциум и малийские организации охотно скупают у нас излишки сельскохозяйственной продукции. На Мали человек может существовать только в закрытых помещениях, так что малийцам проще покупать у нас оптом зерно и говядину, а не строить огромные купола для защиты полей и пастбищ. Иными словами, мы в прекрасных отношениях с обеими планетами системы Нгара.
Саймон кивнул. Добрые отношения между этими мирами были именно тем, что ему приказал охранять Конкордат.
– Вам придется решить, что лучше предпринять, – негромко проговорил Саймон. – Вы можете оставить этих студентов в сравнительной безопасности на Мали и Вишну или отозвать их домой для защиты Джефферсона. Может случиться так, что здесь понадобятся все, кто способен держать в руках оружие. Кроме того, нынешняя война развивается самым непредсказуемым образом, и безопасность Вишну и Мали тоже нельзя гарантировать.
Некоторые из сидевших вокруг стола, в том числе и офицеры Сил самообороны Джефферсона, побледнели. Саймон им сочувствовал, но не желал скрывать правды. Большинству из этих людей первый раз в жизни предстояло взяться за оружие, и они внезапно поняли, что совсем к этому не готовы. Ну и отлично! Теперь они с удвоенным рвением будут готовиться к бою. Настало время подбодрить джефферсонцев, дав им возможность заняться чем‑нибудь конкретным.
Саймон нажал кнопку, и голографическую сферу заполнило изображение звездной системы Джефферсон.
– Давайте поговорим о деле! – сказал он.

ГЛАВА 3

I

Кафари Камара вышла на широкий тротуар перед зданием Мэдисонского пассажирского космопорта и с удовольствием вдохнула полной грудью воздух родной планеты. Ей всегда нравился весенний запах едва распустившихся цветов и недавно вспаханной земли. Сегодня ее особенно радовал прохладный влажный ветер, ласкавший лицо. Последние одиннадцать дней Кафари провела с еще пятьюдесятью студентами в маленьком вонючем кубрике на борту межзвездного транспортного корабля. Лучшего помещения на нем не нашлось, и перелет оказался очень тяжелым. Жаловались даже ребята, привыкшие к спартанским условиям малийских общежитий.
Большинство студентов еще копошилось в здании космопорта, разбирая свои чемоданы и сумки, но Кафари, как всегда, путешествовала налегке. Вот и сейчас она почти ничего не стала брать с собой с Вишну. Новую одежду она себе купит, а лазерные диски с записями лекций больше ей не понадобятся. Компьютер Кафари был университетской собственностью, а безделушки, украшавшие ее комнату в общежитии, значили для девушки слишком мало, чтобы таскать их за собой. С Кафари было лишь то, что поместилось в ее рюкзак и карманы.
Она поступила так не только из‑за заботы об удобстве. В Кафари говорил инстинкт самосохранения, который был неведом тем, кто вырос в городах. Людей, отягощенных лишними вещами, в тех местах, откуда была родом Кафари, ждала быстрая и страшная смерть. Дикие звери, испокон веков обитавшие на Джефферсоне, не щадили земных колонистов. Однако сейчас девушка была так рада снова очутиться дома, что расплылась бы в улыбке даже при виде четырехметрового зубастого и когтистого голлона, которого ей, впрочем, тут же пришлось бы пристрелить.
Кафари подставила лицо дождю, стекавшему по ее густым волосам. Несколько мгновений она смаковала его вкус, а потом встряхнула доходившими ей до пояса тяжелыми темными косами и закинула за плечи рюкзак. Пора! Прыгая через лужи, она пересекла тротуар и первой из студентов добралась до шеренги автоматических аэротакси.
– Укажите место назначения, – пробубнил механический голос, когда Кафари открыла дверцу и опустилась на потертое сиденье.
– Аэродром Каламетского каньона, – сказала она и полезла в карман за мелочью еще до того, как механический таксомотор пробубнил: – Оплатите полет.
Кафари вставила карточку в гнездо, и компьютер заявил:
– Средств на карточке достаточно. Займите нужное положение!
Девушка ерзала на сиденье, пока не сработали зажимы, вжавшие ее в кресло. Робот запросил разрешение на взлет, резво поднялся в воздух и стремительно полетел на восток к Дамизийским горам, среди которых прятался дом Кафари. Девушка стала рассеянно глазеть в окно, но смутное беспокойство не покидало ее. Кафари волновалась не только потому, что наконец вернулась домой. Рассказы прибывавших на Вишну беженцев невольно заставляли готовиться к самому худшему.
Родственники кое‑кого из знакомых Кафари связались с ними по ускоренной космической связи и попросили их срочно вернуться домой. Других же студентов их родные умоляли оставаться на Вишну, потому что Конкордат со дня на день ожидал нападения яваков на Джефферсон. Родные Кафари вообще не стали с ней связываться. И не потому, что им было на нее наплевать, а потому, что они верили в ее самостоятельность и, как истинные фермеры, не любили тратить деньги на такую избыточную роскошь, как безумно дорогая ускоренная связь. Двадцатидвухлетняя Кафари уже успела побывать в таких передрягах, какие городской изнеженной молодежи даже и не снились. Дочь каламетских фермеров тщательно обдумала происходящие события, по ту сторону бездны, и заказала билет на первый же корабль, покидавший Вишну. Теперь Кафари смотрела на мелькавшую за бортом землю и радовалась тому, что добралась до Джефферсона раньше яваков.
Такси повернуло на север, огибая закрытую для полетов зону над военной базой «Ниневия», и Кафари увидела на земле нечто такое, от чего подпрыгнула на сиденье и широко распахнула глаза.
«Боже мой!» – прошептала она.
Ее взору предстал чудовищный механизм. Ничего столь же огромного она не могла себе вообразить. По сравнению с этой машиной самые большие здания военной базы казались детскими кубиками. А страшнее всего было то, что это чудовищное сооружение двигалось. Машина была так велика, что казалась горой, которой не пристало перемещаться. И все же она двигалась еще быстрее аэротакси, в котором летела Кафари. Гусеницы машины оставляли в грунте три глубокие борозды. Таможенники на орбитальной станции «Зива» рассказали студентам о прибытии сухопутного линкора, но Кафари не могла себе представить, какие колоссальные орудия уничтожения способно изготавливать сейчас человечество.
Залпа любого из орудий линкора хватило бы для того, чтобы от аэротакси, его пассажирки, ее рюкзака и содержимого ее карманов вообще ничего не осталось. Кафари с трудом сдержала дрожь во всех членах. Потом ее внимание привлекли к себе какие‑то двигавшиеся неподалеку тени. Из‑за пиков Дамизийских гор появилась целая эскадрилья штурмовиков, которые тут же снизились и выстроились, явно собираясь поразить линкор бомбами или огнем бортовых пушек.
На борту линкора тут же развернулось около сотни орудий, взявших на мушку все подлетавшие самолеты. Эскадрилья рассыпалась. Ее пилоты начали лихорадочно уходить от зенитного огня. Несколько мгновений Кафари тряслась от страха, не сомневаясь в том, что вот‑вот им придет конец. Она проклинала тех, кто не предупредил аэротакси и работников космопорта о вражеской атаке. Потом до нее наконец дошло, что именно происходит у нее на глазах. Это же учения!
Она невольно стиснула зубы. Да, она опередила яваков, но только сейчас поняла, что спасти жителей ее родной планеты может лишь эта грозная громада весом в четырнадцать тысяч тонн. Кафари даже боялась представить себе, каким грохотом сопровождается бортовой залп сухопутного линкора в разгар сражения.
При желании это чудовище сейчас уничтожит все боевые самолеты до одного!
Кафари завертела головой, когда ее такси резко повернуло на север, но не смогла сохранить истребители в поле зрения. Через несколько мгновений такси нырнуло в устье Шахматного ущелья, которое было самым безопасным воздушным путем в сердце Дамизийских гор, и чудовищный линкор скрылся за розоватыми скалами. Кафари судорожно перевела дух, откинувшись на подушки сиденья. Впечатление от увиденного было так велико, что ей пришлось постараться, чтобы взять себя в руки.
Впрочем, Кафари вскоре встрепенулась и прогнала страх. Ее предки были людьми, не позволявшими этому нелепому чувству портить себе жизнь. Они смотрели опасности прямо в глаза, трезво оценивали происходящее и совершали необходимые поступки в нужное время. Вот уже двадцать два года Кафари следовала их примеру и сейчас не собиралась поддаваться обстоятельствам.
Несколько мгновений она размышляла о том, как близко война может подобраться к ее родным горам, но тут же решила, что это неважно. Ее родина – весь Джефферсон! Какие бы нежные чувства она ни питала к ранчо Чакула, родина – нечто большее, чем загоны для скота, амбары или даже большой дом, в котором она родилась. Родина – это земля, это небо и люди, живущие между ними. Все это она и вернулась защищать. Какая разница, на каком именно клочке родной земли ее предстоит сражаться?!
Аэротакси углубилось в извилистое Шахматное ущелье, ведущее в Каламетский каньон. Воздушные потоки грозового фронта, только что вымочившего до нитки Мэдисон, кидали машину вверх и вниз и из стороны в сторону. Потом такси вырвалось из ущелья и стрелой понеслось над глубоким извилистым каньоном, красивее которого Кафари никогда ничего не видела. У нее захватило дух от раскинувшегося перед ней пейзажа. Над широкой, самой плодородной равниной Джефферсона возвышались трехсотметровые стены из розоватого песчаника. А над стенами каньона возносились в небо склоны гор и их покрытые снегами вершины. Пышные леса у их подножия жадно тянули вверх свои зеленые макушки.
Геологи утверждали, что складчато‑глыбовые Дамизийские горы возникли в результате мощных землетрясений древних эпох. Они были дикими и крайне живописными. Их сухие восточные склоны переходили в изрытое оврагами бесплодное плоскогорье, а западные были изрезаны глубокими каньонами, которые прорыли здесь бурные потоки и фантастические ущелья со стенами из розового песчаника.
Кафари невольно улыбнулась при виде бликов утреннего солнца, играющих на водной глади реки Каламет, текущей в глубине длинного извилистого каньона, прорытого ею в осадочных породах за несколько тысяч лет. До строительства огромной Каламетской плотины Каламет была одной из самых бурных рек на Джефферсоне. Да и сейчас ее бурные воды вращали турбины электростанции, питающей энергией консервные заводы и другие предприятия в Ламбском ущелье. Несмотря на то, что теперь ей приходилось служить людям, Каламет по‑прежнему была полноводной и стремительно вливалась в Ченгийский водопад.
Впрочем, в свое время первые инженеры‑геоконструкторы укротили Каламет, чтобы сделать пригодным для земледелия и скотоводства весь главный каньон, создав несколько тысяч квадратных километров сельскохозяйственных угодий. Ранчо с бескрайними пастбищами, заполоненными коровами, лошадьми и овцами, выделялись живописными зелеными пятнами на фоне приглушенно‑розовых скал. Фруктовые сады казались облаками белых и розовых цветов. Повсюду виднелись коричневые полосы свежевспаханной земли, в которую фермеры Джефферсона готовились бросить семена нового урожая. Утреннее солнце играло в воде оросительных каналов и на струях из механических распылителей, поливающих сады и поля.
Все это Кафари увидела на западной стороне великих гор. Восточные же склоны Дамизийской гряды были засушливой областью, переходящей в одну из крупнейших пустынь Джефферсона. Не так давно геоконструкторы создали в каньоне небольшие озера и пруды, в которых его обитатели стали разводить различные породы земных рыб и моллюсков. Именно благодаря этим моллюскам, и в первую очередь первосортному пресноводному жемчугу, который семейство Кафари выращивало и продавало магнатам горнорудной промышленности на Мали, девушка и смогла заплатить за учебу на Вишну.
Кафари вернулась домой еще и из чисто практических соображений. Она быстро сообразила, что после военных передряг и бедным, и богатым будет уже не до жемчуга. Значит, ее семье пригодятся деньги, которые шли на ее учебу. В любом случае она ее уже почти закончила! При необходимости Кафари могла получить диплом заочно.
Ее научный руководитель сам предложил девушке поступить именно так, намекнув, что уже добился для нее стипендии, которая позволит оплатить пересылку учебных материалов и контрольных работ ускоренной космической связью. Они с Кафари прекрасно понимали, что девушке вряд ли суждено вернуться на Вишну. Даже если она уцелеет, кто знает, много ли студентов после инопланетного вторжения смогут продолжить учебу.
Прощаясь с преподавателями, Кафари не выдержала и расплакалась. Она не знала, расстраиваться ли ей из‑за того, что приходится прерывать учебу, или радоваться великодушному предложению своего наставника. Девушка понимала, что, добившись для нее стипендии, ей дали понять, что высоко ценят ее способности и успехи в учебе.
Аэротакси уже запросило разрешение на посадку, когда внезапно поступил отказ. Такси резко свернуло в сторону. У Кафари потемнело в глазах от ускорения, а дуги, вжимавшие ее в кресло, впились в плечи. Она невольно вскрикнула от боли, но тут успела заметить, как мимо на посадку стремительно прошел правительственный аэромобиль. Внизу, на участке летного поля, предназначенного для особо важных персон, его уже ждала машина.
«Интересно, кто это к нам пожаловал?» – растирая синяк на плече, пробормотала Кафари.
Высокопоставленные гости из Мэдисона посещали Каламетский каньон лишь в тех случаях, когда ему грозила опасность. Вот и нынешний визит наверняка связан с подготовкой к военным действиям…
Кафари вдруг отчетливо представила, во что может превратить Каламетскую плотину один меткий залп тяжелого явакского денга, и содрогнулась.

II

Саймон уже приближался к летному полю Каламетского каньона, когда у него на пути оказался какой‑то небольшой аэромобильчик, которому пришлось совершить головокружительный маневр, чтобы вовремя убраться с дороги. Саймон успел заметить у него на борту девушку с длинными темными волосами.
– Пассажирке мало не покажется, – глядя на кувыркающееся аэротакси, заметил Саймон, обращаясь к президенту Лендану, который настоял на том, чтобы лично сопровождать его в инспекционной поездке по Каламетскому каньону. – Я еще не видел, чтобы гражданские машины закладывали такие виражи. Интересно, кто это летит.
Президент Лендан, сощурив глаза, выглянул из иллюминатора:
– Да это обычное такси. Наверное, везет студентку, которая вернулась сегодня утром с Вишну.
– С Вишну?
– Недавно прилетел грузовой корабль, курсирующий между Джефферсоном и планетами Нгары. Он привез нам современное оружие из военно‑технических лабораторий на Вишну, а в кубрике прилетели студенты из университета.
– Вот как! Я бы с удовольствием поговорил с ними. А нельзя ли связаться с этим такси?
Президент нажал какую‑то кнопку.
– Джек, вы не можете связаться с аэромобилем, который только что обогнали? Майор Хрустинов хочет поговорить с его пассажиром.
– Сию минуту! – ответил пилот и взял в руку микрофон. – Каламетский аэродром! Вас вызывает борт номер один. Свяжите меня с аэротакси, заходящим к вам на посадку!
– Устанавливаем связь, – ответил механический голос. – Связь установлена!
– Аэротакси! – продолжал пилот аэромобиля. – Вас вызывает борт номер один! Как слышите?
– Я хорошо вас слышу, – ответил удивленный женский голос.
– С вами хочет встретиться президент Лендан. Мы дадим команду вашему аэротакси приземлиться рядом с нами.
– Президент? – дрогнувшим голосом проговорила пассажирка такси. – Вот это да!.. То есть, конечно, я с радостью поговорю с ним…
«Теперь‑то мы по‑настоящему ее напугали!» – подумал Саймон и виновато улыбнулся.
Через несколько секунд их аэромобиль совершил мягкую посадку на краю Каламетского каньона. Пилот открыл задвижки, и пневматический люк пассажирского отсека распахнулся. К нему уже спешили служащие аэродрома. Первыми наружу вышли телохранители президента Лендана. За ними последовали Саймон и президент в сопровождении советника по вопросам энергетики Джулии Элвисон. Аэротакси изменило курс и последовало за ними. Теперь оно приземлилось на расстоянии двадцати пяти метров от аэромобиля, и его люк тоже раскрылся.
Сначала Саймон увидел стройные женские ноги. Потом из люка выпрыгнула девушка, одетая в защитные шорты и удобную походную рубашку с множеством карманов. Пышные темные косы девушки почти скрывали рюкзак за ее плечами. Она была высока ростом, как и Саймон, а ее гладкая кожа золотилась на солнце.
Один из телохранителей президента быстро проверил девушку электронным прибором и, убедившись в том, что она не имеет с собой ничего, что могло бы таить в себе угрозу, подвел к главе правительства Джефферсона. Чем ближе она подходила, тем привлекательней казалась. Во всяком случае так думал Саймон. Конечно, никто не назвал бы ее смазливенькой. Для этого у нее было слишком волевое и необычное лицо. В его чертах было много африканского с примесью чего‑то испанского или итальянского. Саймон уже знал, что на Джефферсоне проживают представители всех наций и народностей Прародины‑Земли, а в сельской местности этой планеты преобладают выходцы из Африки, с Ближнего Востока, из других средиземноморских стран, часто заключающие между собой смешанные браки. В результате такого смешения крови, наверно, и родилась эта девушка, поразительно похожая на Нефертити.
– Надеюсь, я не слишком обременил вас просьбой поговорить со мной, – с извиняющимся видом сказал Саймон, протягивая девушке руку. – Разрешите представиться, майор Саймон Хрустинов из Кибернетической бригады.
Девушка подняла на него свои выразительные карие глаза:
– Так, значит, это ваш линкор забавляется там с нашими самолетами?!
– Так точно! Сынок обожает охотиться на штурмовики.
– Открой он огонь, у нас бы их не осталось!
– Так точно! – повторил Саймон и улыбнулся.
– Меня зовут Кафари Камара, – представилась девушка и решительно сжала ладонь Саймона все еще немного дрожавшими пальцами.
– Очень приятно. Разрешите представить вам президента Абрахама Лендана. Он любезно приказал вашему такси сесть рядом с нами, чтобы я мог с вами поговорить.
– Очень приятно, господин президент, – почтительно сказала Кафари и обменялась рукопожатием с Ленданом.
Саймону понравилось, как уверенно она себя держит. Такие люди умеют за себя постоять. Дай бог ей уцелеть и в грядущей передряге!
– Вы прилетели на грузовом корабле, прибывшем с Мали и Вишну? – расспрашивал тем временем девушку президент Лендан.
– Да, – просто ответила она. – Я видела множество беженцев, узнала о том, что творится по ту сторону бездны, и решила поскорее вернуться домой.
– Сожалею о том, что вам пришлось прервать учебу, но… – В дальнейших словах не было надобности; все прекрасно понимали что происходит. – Если вы не возражаете, майор Хрустинов хотел бы с вами поговорить… Или вас кто‑нибудь встречает?
– Да нет, – со смущенной улыбкой сказала Кафари. – Я не стала тратить деньги родителей на ускоренную космическую связь, а на здешнем аэродроме всегда можно взять на прокат маленький аэромобиль. К чему отрывать людей от весенней посевной!
– Если вы согласитесь ответить на вопросы майора Хрустинова, мой водитель отвезет вас домой.
Неожиданно девушка рассмеялась:
– Вот уж не думала, что высокопоставленные гости из Мэдисона заглянут сегодня ко мне домой.
– А почему бы и нет! – Президент тоже улыбнулся ей в ответ.
– Прошу вас, – добавил он, указав рукой на ждущий автомобиль.
Саймон шел рядом с девушкой.
– Как прошел ваш полет с Вишну? – спросил он.
Кафари внимательно посмотрела в глаза Саймону и внезапно заговорила о том, что он хотел узнать на самом деле, но не желал спрашивать прямо.
– Мои спутники очень волновались. Городские ребята вообще сходили с ума от страха. Впрочем, напуганы и мои земляки, хотя среди каламетских фермеров не найдешь никого, кто никогда не держал в руках винтовки или пистолета, а это оружие не помешает, если придется столкнуться с явакской пехотой… Впрочем, явакский денг из ружья не подобьешь!.. А вот среди городских много таких, кто вообще не знает, за какой конец взять ружье. Наверное, поэтому со мной летели в основном мои земляки. Большинство горожан решило отсидеться на Вишну.
– Вы очень точно уловили суть ситуации, – заметил Саймон.
Кафари одарила его ослепительной улыбкой:
– У меня были хорошие наставники. Мой дядя – кадровый офицер.
Они дошли до президентского автомобиля и остановились, поджидая генерал‑лейтенанта Шатревара. Командующий сухопутными войсками Джефферсона не только настоял на этой поездке, но и вызвался лично сопровождать Саймона и президента, потому что именно ему, Шатревару, предстояло защищать Каламетский каньон.
Тем временем в разговор вступил президент Лендан:
– А где проживает ваша семья?
– Примерно в километре от плотины, под Кошачьим когтем. – С этими словами Кафари повернулась к Саймону. – Это огромная скала. Дождь и ветер сделали ее похожей на коготь.
Президент Лендан улыбнулся:
– Я знаком с этими местами. В молодости мы с друзьями гоняли там на мотоциклах и ловили рыбу в водохранилище.
Саймону стало немного обидно оттого, что у этих совсем незнакомых людей сразу нашлось что‑то общее, но Кафари тут же поразила его своим следующим замечанием.
Она внимательно взглянула ему в лицо темными глазами и сказала:
– Наверное, очень нелегко все время кочевать с одного места на другое.
Саймон изумленно приоткрыл рот. Несколько мгновений он мучительно думал о том, что бы ответить, но перед его глазами стоял лишь призрак дымящихся развалин Этены. Потом он вымученно улыбнулся:
– Да, это трудно. Впрочем, остаток моей службы пройдет на Джефферсоне.
Кафари улыбнулась Саймону так тепло, что у него защемило сердце.
– Надеюсь, вам придется по душе моя родина.
Саймон почувствовал, что девушка говорит это не просто из вежливости. На Джефферсоне он встретил такой радушный прием, что его решимость любой ценой защитить этот мир еще больше окрепла, но с ней возродились и страшные предчувствия. А что, если ему придется превратить в дымящийся комок пепла и Джефферсон?! Может, лучше постараться ни к чему тут не привязываться, пока опасность не миновала?!.
К счастью, беседу прервало появление военного аэромобиля. Он подлетел с противоположной от Мэдисона стороны. Генерал Шатревар отбыл из столицы еще накануне вечером, желая лично проследить за тем, как идет подготовка на военных базах, разбросанных по всей планете. Военный аэромобиль аккуратно приземлился в назначенной точке, и через мгновение Шатревар уже шагал к президентскому автомобилю. Кафари негромко охнула, Саймон повернулся к ней и увидел, что сейчас уже она раскрыла рот от удивления.
В этот момент генерал заметил девушку и расплылся в улыбке:
– Кафари! Ты вернулась!
Девушка бросилась к Шатревару с криком: «Дядя Джаспер!»
Генерал стиснул Кафари в объятиях:
– Почему же ты не позвонила?!. Впрочем, какая теперь разница! – Несколько мгновений он разглядывал ее, крепко держа за плечи. – А ты каждый раз все взрослее и красивее!..
– И не разучилась выбирать себе спутников! – добавил он, взглянув краем глаза на группу возле автомобиля.
Кафари покраснела.
– Это все из‑за меня, – вмешался Саймон. – Я хотел поговорить с кем‑нибудь из студентов, вернувшихся сегодня утром, и ваша племянница любезно рассказала мне о настроениях среди студентов, которые учатся на других планетах.
– Прекрасно! Пожалуй, никто не рассказал бы вам об этом лучше Кафари.
Девушка покраснела еще больше, но Шатревар решительно обнял ее одной рукой за плечо и зашагал к автомобилю. Последовал обмен рукопожатиями, и все уселись в машину. Один из президентских телохранителей, худощавый мужчина с чрезвычайно бдительным выражением лица по имени Ори Чармак, сел вместе с ними. Другой разместился во втором автомобиле. Кортеж тронулся, и пассажиры заговорили о делах.
– На Джефферсоне инженеры‑геоконструкторы потрудились на славу, – заметил Шатревар, когда они покинули аэродром и покатили по гладкой широкой дороге вдоль быстрой реки. – Но здесь перед вами крупнейший участок плодородной почвы, естественным образом защищенный от непогоды. Поэтому наши геоконструкторы решили создать первые фермерские хозяйства, фруктовые сады и сельскохозяйственные предприятия именно здесь. Мэдисон питается урожаем из этого каньона, а местная электростанция вырабатывает электроэнергию для всей области. Большинство городков в долине реки Адеры получают электричество с Каламетской плотины. Без нее даже Мэдисону стало бы не хватать электричества.
– Поэтому противник обязательно ударит по этому каньону, – кивнул Саймон.
Племянница генерала Шатревара вздрогнула и с ужасом уставилась в окошко. Саймон тоже пристально изучал окрестности, стараясь понять, что будут делать яваки: взорвут плотину, чтобы утопить фермы, поля, скот и людей в потоке ринувшейся по каньону воды, или сохранят ее, чтобы самим воспользоваться вырабатываемой ею электроэнергией. Яваков не очень привлекали человеческие продукты питания, но в местных домах и амбарах могли укрыться тысячи явакских бойцов, а потом тут могло поселиться множество их семейств. Использовать уже готовые постройки, даже если они не совсем подходят по размерам и форме, оккупантам всегда проще, чем начинать строительство с нуля.
Джаспер Шатревар указал на дорогу, по которой тяжелые грузовики, нагруженные сельскохозяйственной продукцией, в пору сбора урожая ездили на упаковочные фабрики, спрятанные в боковых ущельях и не уродовавшие своим видом живописный главный каньон. Саймон как раз наклонился вперед, чтобы заглянуть в одно из его второстепенных ответвлений, когда раздался пронзительный сигнал прикрепленного к его поясу коммуникационного устройства. У Саймона замерло сердце. Сигнал говорил о том, что в радиусе действия датчиков сухопутного линкора появился противник. Саймон громко выругался, сморщившись при виде животного ужаса, возникшего на лицах штатских, находившихся в автомобиле. Побледнел даже Джаспер Шатревар.
– Ну что там, Сынок? – спросил Саймон, включив переговорное устройство на полную громкость.
– Из бездны появился противник. Его засекли патрульные буи по периметру звездной системы. Рекомендую немедленно привести Силы самообороны в полную боеготовность.
– Понял тебя, Сынок! Следи за вражескими перемещениями!.. Генерал Шатревар, отправляйтесь на базу «Ниневия»!.. Президент Лендан, мне необходимо воспользоваться вашим аэромобилем, чтобы добраться до «Блудного Сына». Возможно, вы не успеете попасть в Мэдисон даже по воздуху. До столицы пятьдесят километров, а явакские боевые корабли летают очень быстро…
– Я понял вас, майор! – Президент Лендан нажал слегка дрожавшими пальцами кнопку на подлокотнике сиденья и заговорил с водителем: – Разворачивайтесь, Хэнк! И пулей на аэродром!
Машина с визгом покрышек развернулась и полетела туда, откуда только что приехала. Кафари Камара пожирала Саймона прекрасными темными глазами, но ему было нечем ее успокоить. Она вернулась защищать свою родину. Очень скоро ей представится такая возможность, а ему остается только молиться о том, чтобы она уцелела…

ГЛАВА 4

I

Патрульные буи, расположенные по периметру участка между главной звездой системы Джефферсон и краем Силурийской бездны непрерывно подавали сигналы тревоги. Я привел все свои системы в состояние полной боеготовности и следил за тем, как противник разворачивает свои силы. Мои орудия готовы в любой момент открыть огонь, я ожидал только возвращения моего командира.
– Сынок, я лечу на президентском аэромобиле! Передай мне информацию о вторжении!
Я тут же отправил на компьютер аэромобиля схему звездной системы Джефферсон, на которой отмечено место появления яваков.
– Патрульные буи заметили три явакских тяжелых крейсера, четыре десантных транспорта…
Внезапно патрульные буи докладывают о том, что в семнадцати градусах над плоскостью эклиптики появились новые явакские корабли.
– Еще четыре тяжелых крейсера в надире системы. С ними еще шесть десантных транспортов. С крейсеров стартуют эскадрильи истребителей. Через двенадцать минут двадцать секунд они атакуют базы на спутниках и шахты на астероидах. Я приказал всем местным сторожевым кораблям готовиться к отражению атаки.
Саймон забористо выругался. Мы прекрасно понимали, что через несколько минут погибнут все, кто находится на спутниках, астероидах и сторожевых кораблях. Им не справиться с семью крейсерами и десятью десантными транспортами, на огромной скорости несущимися из бездны. В момент появления яваков местные сторожевые корабли были практически неподвижны. Они не успеют набрать ход, чтобы хотя бы уклониться от ударов противника, не говоря уже об атаке. Будь здесь вооруженный до зубов тяжелый крейсер Конкордата, способный мгновенно развивать колоссальную скорость, он смог бы хоть как‑то защитить джефферсонцев на спутниках и астероидах, а так…
И почему я только не настоял на том, чтобы их эвакуировали на планету?!
Саймон, кажется, прочитал мои мысли и попытался меня успокоить:
– Послушай, их все равно не успели бы переправить на Джефферсон, даже если бы мы приказали это сделать в тот момент, когда наш транспорт вышел на местную орбиту… Черт возьми! Да здесь почти целый явакский флот! Что этим тварям делать здесь в таких количествах! Предупреди генерала Хайтауэра и следи за приближающимся противником! Я должен в любую секунду знать, где находятся его корабли!
Конечно, ни один человек не в состоянии так быстро обрабатывать информацию, но я уже давно знаком с Саймоном и понимаю, что он имеет в виду…
Я посылаю сообщение командующему Силами самообороны Джефферсона:
– Генерал Хайтауэр, в звездную систему в двух точках ворвались яваки. Передаю вам их координаты и информацию об их перемещениях. Рекомендую немедленно отправить гражданское население в убежища.
По крайней мере, с убежищами на Джефферсоне, в отличие от большинства остальных колоний, все в порядке. После предыдущего явакского нашествия правительство построило в недрах городов множество бомбоубежищ…
Генерал Хайтауэр отвечает спокойным голосом человека, участвующего в жарких схватках не один десяток лет.
– Понял тебя, Сынок! Слава богу, наши силы развернуты для учений, которых ты потребовал! Так что врасплох они нас не застали!
Завыли душераздирающие сирены, и жители Мэдисона бросились в убежища. Через несколько секунд так же поступили обитатели всех крупных городов Джефферсона. Почему только на Этене не было убежищ?!. Впрочем, рассуждать об этом сейчас не имеет смысла… Я пристально слежу за приближающимися явакскими кораблями.
Обе группы перемещаются молниеносно и почти достигают скорости света, намереваясь поразить цель одним ударом. Маневрируя, они немного притормаживают, но тем не менее несутся стрелой. Даже если бы возле Джефферсона находился боевой корабль Конкордата, ему было бы очень трудно попасть в них, а сам бы он стал для них идеальной мишенью. Впрочем, если вражеский корабль, движущийся с такой скоростью, выпустит в сторону планеты любое инородное тело изрядного размера, от меня тоже ничего не останется. Да что там – от меня! На Джефферсоне вообще погибнет все живое… Остается лишь сидеть и надеяться на то, что яваки все‑таки собираются прибрать к рукам эту планету, а не стереть ее в порошок!..
Мои датчики засекли аэромобиль Саймона, и мне сразу полегчало. Во время модернизации в моей программе переписали два важных блока, и теперь я способен на определенные самостоятельные действия. Но основная программа осталась старой – в одиночку я могу только вести огонь прямой наводкой по противнику, который меня атакует или угрожает охраняемому мной объекту. В сложных боевых ситуациях мне необходим командир. Поэтому я так волновался, обнаружив яваков в отсутствии Саймона.
Аэромобиль приземлился в трех метрах от моей левой гусеницы. Из кабины пилота выскочил Саймон. Он бросился к трапам и стал карабкаться по ним к уже открытому люку в командный отсек. В аэромобиле явно нет пилота, и президентский «борт номер один» уныло сидит в грязи. Впрочем, мне некогда о нем думать. Командир уже у меня на борту.
– Ну вот, – бормочет Саймон, усаживаясь в кресло и включая противоударные зажимы. – Посмотрим, что тут у нас!
Вражеские корабли стремительно приближались к планете из надира системы. Вот они уже перестраиваются для атаки. Я слежу за их строем, а явакские штурмовики тем временем обстреливают шахты на астероидах. Беззвучные для нас взрывы сопровождают гибель джефферсонских горняков. Яваки свирепствуют, очевидно, шахты им не нужны. Тяжелый головной звездолет противника наносит удар по базе на спутнике Джефферсона. Сторожевые корабли тоже открывают огонь, стараясь попасть в приближающиеся крейсера. Энергетический луч, посланный с переднего денга, поражает сторожевой корабль на спутнике над Юрейской базой. Он взрывается, и его обломки сыплются на базу.
Другой вражеский звездолет атакует грузовую орбитальную станцию, и охраняющий ее сторожевой крейсер тут же превращается в раскаленный огненный шар. Станция «Зива» тоже разлетается на куски, которые будут падать на Джефферсон еще несколько недель, но сейчас меня больше беспокоит находящийся поблизости от гибнущей базы грузовой корабль. Пятьдесят семь студентов, прилетевших на нем, уже на Джефферсоне, но на борту корабля еще находится половина бесценного современного оружия, доставленного с Вишну, а по сравнению с молниеносно перемещающимися яваками этот транспорт практически неподвижен.
Он все‑таки неуклюже пытается от них уйти. В багровом мраке над Джефферсоном появляются кажущиеся отсюда почти неподвижными противокорабельные ракеты. Я ничего не могу поделать. И эти ракеты, и явакские крейсера сейчас вне досягаемости моего оружия. Ракеты поражают цель. Грузовой корабль разваливается на куски, а содержимое его трюмов разлетается в разные стороны.
Я в ярости отслеживаю каждое движение вражеских кораблей, хотя пока и не могу ничего с ними поделать. В космосе гибнут люди, а я ничем не могу им помочь! Третий явакский крейсер, вынырнувший из надира, мгновенно уничтожил все кружившиеся вокруг Джефферсона спутники связи, и я больше не вижу противника. Орбитальные оборонительные платформы ведут автоматический ответный огонь и успевают тяжело повредить одну из вражеских машин, прежде чем ураганный огонь яваков превращает их в тучу обломков. За три минуты и двадцать семь секунд Джефферсон лишился всех орбитальных оборонительных систем и баз.
После стремительной и беспощадной расправы противник начинает действовать так неожиданно, что удивлен даже мой командир. Боевая группа яваков, первой появившаяся из бездны, круто меняет курс. Теперь эти три крейсера и четыре десантных транспорта летят в сторону Нгары с ее двумя планетами Мали и Вишну. Увидев это, Саймон присвистнул:
– Так вот, значит, зачем они пристали сюда так много кораблей! Они собираются захватить обе системы Дезеланского космического полуострова и ворваться в земные внутренние миры с черного хода.
– Предупредить капитана Брисбен на Вишну?
– Не будем спешить. Противник еще нас не заметил, и надо, чтобы он как можно дольше не догадывался о нашем присутствии. Дай ему подойти! Впрочем, действительно необходимо предупредить Вишну. Пусть твое сообщение передаст генерал Хайтауэр. Для этого он может воспользоваться какой‑нибудь коммерческой станцией ускоренной космической связи, удаленной от Мэдисона.
Я вызываю генерала Хайтауэра.
– Вас понял, – кратко отвечает пожилой генерал. Он знает, что человек, пославший это сообщение, будет тут же поражен явакской ракетой, но через минуту снова выходит на связь: – Консорциум «Таяри» передает ваше предупреждение на Вишну!
Наш сигнал устремился в космос с ночной стороны Джефферсона, по которой тут же открыли огонь все четыре явакских крейсера, снижающихся в атмосферу. Консорциуму «Таяри» придется не сладко, но Вишну и Мали уже предупреждены. Явакские крейсера и транспорты не застанут врасплох планеты Нгары. При этой мысли я испытываю чувство, похожее на злорадство.
Злорадство перерастает в ликование, когда два крейсера из оставшейся четверки тоже ложатся на курс к далекой Нгаре. Саймон издает торжествующий вопль.
– Они думают, что почти с нами покончили! Вот теперь‑то мы вдоволь поохотимся на яваков!
Я почти трясусь от нетерпения, так хочется мне отомстить явакам за бойню, которую они учинили на орбите.
– Спокойно, Сынок! – бормочет Саймон, не отрываясь от носового экрана. – Не стреляй, пока не увидишь, какого цвета у них глаза!
Разумеется, я не могу буквально выполнить этот приказ, потому что маленькие глазки яваков вообще бесцветны, но я понимаю, что имеет в виду Саймон, вспоминающий древние земные войны.
На орбите Джефферсона остался только один неповрежденный тяжелый крейсер противника. Второй сильно пострадал от огня орбитальных платформ и, теперь почти потеряв управление, входит боком в верхние слои атмосферы. Все шесть десантных транспортов, следуя за ним, стремительно снижаются.
Они идут строем. Очень скоро они горько раскаются в такой самонадеянности. Поврежденный крейсер дрейфует куда‑то в сторону. Его экипаж явно занят спешным ремонтом и вряд ли примет участие в сражении, которое вот‑вот вспыхнет в небе над Джефферсоном. Из недр уцелевшего денга, как туча земных ос, вылетает множество штурмовиков, готовых прикрыть огнем транспорты, до отказа набитые пехотой и боевыми денгами. Они входят в разряженную зону ионосферы и ложатся на курс, ведущий их прямо к Мэдисону и важнейшим плодородным угодьям Каламетского каньона. Даже тяжелый крейсер входит в верхние слои ионосферы. Он опустился так низко, что его орудия уже нацелены на поверхность планеты. Вот они дали первый ракетный залп по космодрому Мэдисона. Мне очень хочется скорей посбивать эти ракеты, но я жду команды.
– Сначала неповрежденный крейсер, потом транспорты, а уж потом – как можно больше ракет, – шепчет Саймон. – Приготовиться… Огонь!
И я открываю огонь из 356‑миллиметровых и сверхскорострельных орудий! Явакский крейсер содрогается от сокрушительных ударов. Его корпус разваливается надвое и рассыпается на куски, сгорающие в атмосфере, как недолговечные метеоры. Мне некогда радоваться. Я веду шквальный огонь по снижающимся транспортам и ракетам, несущимся к космопорту.
Второй крейсер, несмотря на повреждения, очевидно, сохранил часть боеспособности и открыл ответный огонь, беспомощно дрейфуя в верхних слоях атмосферы. Я включаю двигатель и молнией срываюсь с места. Благодаря этому маневру явакам удается задеть меня всего один раз. Вильчатый силовой луч пронзает мой защитный электромагнитный щит. Он вспыхивает на полную мощность, раскаляется добела и не только поглощает энергию вражеского луча, поразившего мою корму, но и направляет девять ее десятых на питание моих артиллерийских систем и на собственную подзарядку. Это очень кстати, ведь я уже потратил уйму энергии.
Однако поврежденный вражеский крейсер продолжает меня обстреливать. Через одиннадцать секунд мне становится ясно, что его командиру уже приходилось иметь дело с земными сухопутными линкорами. Он концентрирует огонь семнадцати независимых групп орудий и излучателей в одной точке моих электромагнитных щитов, которые перегреваются почти до предела. Хотя я отчаянно маневрирую, пытаясь облегчить бремя, свалившееся на щиты, они испытывают сверхперегрузки и больше не в силах поглощать энергию. Очередной силовой луч проникает сквозь них и проводит глубокую борозду в моей многослойной броне. Датчики с визгом предупреждают о повреждении.
Я кручусь и лавирую как белка в колесе. Наконец залп моих носового и кормового 356‑миллиметровых орудий поражает переднюю часть явакского крейсера. Он падает в ионосферу и на пороге неминуемой гибели успевает дать ответный залп сотней ракет. Следующий выстрел моих 356‑миллиметровых орудий попадает ему прямо в борт, у которого отлетает корма. Наконец гибнущий корабль разваливается на куски точно так же, как и его товарищ, осыпая обломками все западное полушарие Джефферсона.
Я открываю огонь по туче явакских ракет, несущихся к Мэдисону и его космопорту. Все их мне не сбить. Я уничтожаю девяносто три ракеты, но остальные поражают цели. Космопорт сильно пострадал. Заводы к северо‑западу от столицы взрываются и горят. Три десантных транспорта из группы, рассыпавшейся в разные стороны, чтобы уклониться от моего огня, все еще парят в воздухе. Сопровождающие их штурмовики начинают меня обстреливать. Я веду по ним огонь из всех сверхскорострельных и мелкокалиберных орудий, изрыгая смерть и наполняя пламенем небеса надо мной. Явакские штурмовики пытаются уклониться, а десантные транспорты спускаются в ускоренном аварийном режиме, пытаясь поскорее достичь поверхности Джефферсона, где они будут в сравнительной безопасности.
Один из транспортов исчезает среди Дамизийских гор, где наверняка преспокойно сядет в Каламетском каньоне. Второй транспорт резко поворачивает на северо‑запад и опускается за горизонт, стараясь спрятаться за высокими прибрежными скалами. Скорее всего, он намеревается высадить пехоту и денги к северо‑западу от Мэдисона. Третий транспорт пытается приземлиться рядом с базой «Ниневия». Зенитные батареи базы стреляют без перерыва, поливая огнем борта вражеского корабля.
Огромная махина, несущая смерть, содрогается в воздухе. К ней на помощь спешат явакские штурмовики, а со стороны Дамизийских гор на бреющем полете несутся джефферсонские истребители, словно на маневрах, прерванных нашествием. Защитники планеты открывают ракетный огонь по явакам. Летательные аппараты движутся слишком быстро, чтобы вступать друг с другом в воздушные поединки, которые остались в славном прошлом земной авиации.
Неопытные джефферсонские пилоты все‑таки сбивают десяток вражеских штурмовиков, и я горжусь ими. Явакские машины падают и взрываются вокруг «Ниневии». Поврежденный транспорт успешно приземляется, но мой обстрел и нападение джефферсонских истребителей вынудили его капитана совершить серьезную ошибку. Он сел прямо передо мной, и теперь я могу расстрелять яваков практически в упор. Прежде чем я поражаю корабль из носового 356‑миллиметрового орудия, из него успевают выгрузиться два денга. Потом транспорт взрывается. Огненный шар и туча обломков временно скрывают от меня базу и ее зенитные расчеты, бегущие в укрытие.
Я выпускаю беспилотного разведчика, который сообщает мне о том, что делают высадившиеся денги. Один из них – легкая разведывательная машина – не представляет серьезной угрозы, а другой – тяжелый штурмовой денг. Увидев его, мой командир скрежещет зубами от ярости.
– Давай за тяжелым, пока он не разгромил всю базу!
Я форсирую двигатели, чтобы поскорее занять выгодную позицию и обстрелять врага, не поразив при этом шальным снарядом находящуюся за ним базу. По мне стреляет разведывательный денг, стремительно перемещающийся на механических ногах. Залп моих сверхскорострельных орудий отрывает ему одну пару ног, и денг беспомощно падает на землю. На него пикирует джефферсонский истребитель, поливающий его огнем 30‑миллиметровых пушек. Разведчики взрываются и горят, как копна соломы, но тяжелый денг тем временем не сидит сложа руки.
Он открывает огонь одновременно по мне и по базе «Ниневия», где тут же уничтожает зенитную батарею. Три вильчатых луча из вражеских излучателей бьют в одну точку моих щитов с правого борта, стараясь пронзить их. Я использую их энергию, чтобы подзарядить свои сверхскорострельные орудия, которыми стремглав вывожу из строя радар и мелкокалиберные пушки явакского денга. Впрочем, моему щиту не выдержать трех силовых лучей одновременно, и он разрушается в снопах искр и сполохах пламени. Смертоносные лучи поражают мой корпус. Этот колоссальный поток энергии тут же уничтожает у меня три крупнокалиберных пулемета, плавит датчики с правого борта и защиту над гусеницами. Мои сверхскорострельные орудия стреляют по ногам денга. Я не хочу, чтобы многочисленное местное население получило изрядную дозу жесткой радиации.
Джефферсонские истребители пытаются мне помочь, но тяжелый денг им не по зубам. Его пушки тут же сбивают пять машин. В ярости я открываю огонь из носового 356‑миллиметрового орудия и тут же содрогаюсь от очередного попадания, пропахавшего глубокую борозду в моей броне с правого борта. Датчики повреждений непрерывно предупреждают меня об опасности. Я навожу на денг обе спаренные 356‑миллиметровые башни, радуясь тому, как хорошо они реагируют на мои команды, и даю очередной залп. У денга срывает башню, которая улетает куда‑то в центр базы «Ниневия». Я даю еще один залп из 356‑миллиметровых орудий, и корпус тяжелого денга взрывается. Охваченный пламенем, он рушится на землю.
Я с мрачным удовлетворением уничтожаю уцелевших явакских штурмовиков. В момент кратковременного затишья до меня доносится грохот взрывов с двух разных направлений. Я поднимаю в воздух беспилотный разведчик.
– Яваки штурмуют Мэдисон, – докладываю я и приказываю разведчику повернуться так, чтобы было лучше видно сражение, бушующее на северо‑западной окраине столицы. Очевидно, ускользнувший от моих орудий десантный транспорт высадил яваков именно там… А еще до меня долетают отрывки отчаянных донесений джефферсонских пилотов, сражающихся над Дамизийскими горами. Я включаю свои бортовые динамики.
«В Каламетском каньоне ожесточенные бои!.. Противник заблокировал вход в Шахматное ущелье!.. Ударов по Каламетской плотине не было, но явакская пехота атакует фермы… Местные жители оказывают ей упорное сопротивление… Явакские денги воздерживаются от обстрела каньона…»
– Значит, они не желают уничтожать постройки в каньоне!.. А что в Мэдисоне?
Я соединяю камеру беспилотного разведчика с главным дисплеем у себя на борту. Явакские тяжелые денги приближаются к северо‑западной окраине Мэдисона. Они ведут огонь по пригородам, практически не встречая сопротивления. Артиллерия генерала Хайтауэра – включая двадцать семь 305‑миллиметровых самоходных орудий – и боевые аэромобили готовятся защищать центр города. Другие подразделения Сил самообороны Джефферсона пытаются задержать явакское наступление на западном направлении. Они не хотят, чтобы противник проник глубоко в центр Мэдисона, разрезав при этом силы защитников надвое.
– Каламетскому каньону придется подождать, – цедит Саймон сквозь сжатые зубы. – Надо остановить яваков, пока они не сравняли Мэдисон с землей…
Я бросаюсь вперед самым полным ходом и веду огонь из минометов поверх Мэдисона. Минометы заряжены кассетными бомбами, истребляющими явакскую пехоту и разведывательные денги. Я несусь к реке Адере, которую мне надо пересечь. Дамизийский водораздел совсем недалеко от Мэдисона, и Адера здесь чрезвычайно глубокая, быстрая и узкая. Если я попытаюсь форсировать ее с ходу, то рискую воткнуться носом в речное дно.
Поэтому я полным ходом несусь по главной дороге, ведущей от базы «Ниневия» к Ореховому мосту, построенному на востоке от столицы. Его сооружали с расчетом на непрерывный поток тяжелых автомобилей: могучих рудовозов, тягачей со строительными конструкциями и грузовиков, отправляющихся с заводов Мэдисона и из его космопорта в другие населенные пункты планеты, и в первую очередь в горняцкие поселения и к сталеплавильным заводам вдоль Дамизийского хребта. Остается надеяться, что мост устоит до тех пор, пока я не окажусь на том берегу!
Я подлетаю к Ореховому мосту с юга на страшной скорости в сто двадцать два километра в час. К счастью, в момент явакского нападения там не было машин и на моем пути нет преград. Мои гусеницы скрежещут по бетонированному пандусу, бетон содрогается под моим весом. На середине моста я чувствую, как его перекрытия начинают рушиться подо мной…
– Черт бы побрал этот проклятый!.. – вопит Саймон, но не успевает закончить.
Мы на другой стороне, а мост – на дне реки!
Я открываю ураганный огонь реактивными снарядами, кассетными бомбами и сверхскоростными ракетами по восточному флангу яваков. Как я и рассчитывал, мое появление отвлекло явакские тяжелые денги от уничтожения жилых предместий и заводов.
Теперь три тяжелых денга, выстроившись клином, ринулись на меня и начали стрельбу. Я несусь на север вокруг города, а потом совершаю маневр и захожу противнику во фланг с северо‑запада. 305‑миллиметровые самоходки генерала Хайтауэра атакуют южный фланг яваков, а я открываю огонь из своих 356‑миллиметровых орудий. Разведывательные денги на южном фланге яваков падают на землю, как деревья под ударами урагана, но три тяжелых денга сосредоточили все свое внимание исключительно на мне, правильно поняв, что я гораздо опаснее джефферсонских самоходок.
Я уже потерял целую батарею легких автоматических орудий и несколько носовых датчиков. К счастью, мне противостояли довольно примитивные денги, а на Этене я имел дело с новейшими явакскими машинами. Теперь передо мной устаревшая техника, которая, едва ли не старше меня самого. Не прекращая огня, я совершаю рывок навстречу врагу и уничтожаю головной денг. Потом я полным ходом бросаюсь вперед, развернув одну 356‑миллиметровую башню на правый борт, а другую – на левый. Через секунду – я уже между двумя уцелевшими денгами, которые не ожидали от меня такого маневра и прекратили огонь, опасаясь поразить друг друга.
Пролетая между ними, я веду огонь обеими башнями. Попадания подбрасывают денги в воздух. Я тут же отсекаю их болтающиеся в воздухе паучьи ноги выстрелами сверхскорострельных орудий. Корпуса денгов рушатся на землю с такой силой, что от этого удара их экипажам наверняка пришел конец. Еще одного моего залпа хватает, чтобы замолчало уцелевшее автоматическое оружие у них на борту. Самоходки генерала Хайтауэра смяли южный фланг противника. Явакская пехота смешалась. Я обрушиваю на нее шквал противопехотных мин. Вместе с Хайтауэром мы наконец обращаем яваков в бегство.
Я бросаюсь вперед и начинаю рвать их в клочья, словно волк, который режет овечье стадо. Разведывательные денги отступают, прикрывая свою пехоту огнем и стараясь не попасться мне на глаза. Силы самообороны Джефферсона атакуют яваков по всему южному флангу, неся при этом большие потери. Один из разведывательных денгов на мгновение заколебался, не зная, от кого удирать – от меня или от 305‑миллиметровых самоходных орудий Хайтауэра. Это секундное промедление стало для него роковым. Я расстрелял его в упор. Остальные легкие денги разворачиваются и бросаются наутек в сторону своего транспорта, который маячит на берегу Адеры.
Я давлю явакскую пехоту и преследую разведывательные денги. Не встречая препятствий на своем пути, я пересекаю утопающую в грязи равнину, настигаю отставший денг и с удовольствием слушаю, как он хрустит у меня под гусеницами. Три уцелевших денга пытаются отстреливаться на ходу, но эти устаревшие машины предназначены только для наступательного боя. Их орудийные башни не поворачиваются даже на сто восемьдесят градусов. Этот недостаток конструкции стоил им жизни. Без особой спешки я расстреливаю сначала один из них, а потом – второй.
Явакский десантный транспорт правильно понял, чем грозит ему мое приближение. Яваки дали залп по мне из всего бортового оружия, поднялись в воздух и полетели над Адерой в сторону Ченгийского водопада. Там обрыв спрячет транспорт от моих орудий, и он преспокойно ускользнет под прикрытием скал на север или на юг. Я меняю курс и открываю ураганный огонь по удирающему врагу. Он уклоняется от моих ракет, вылетает на середину реки и на мгновение зависает над величественным водопадом… В этот момент его поражает прямо в борт залп моих носовых 356‑миллиметровых орудий. Транспорт раскалывается надвое, и его охваченные ярким пламенем половины падают в реку. Еще через мгновение они исчезают за краем водопада. Я разворачиваюсь к единственному уцелевшему разведывательному денгу, который тем временем уже доскакал почти до самой реки. Один мощный выстрел – и механические ноги денга начинают конвульсивно дергаться, как у полураздавленной жужелицы, затем явакская боевая машина подбегает прямо к краю обрыва и кидается вниз. Обращенные в бегство явакские пехотинцы последовали ее примеру, явно предпочитая затяжной прыжок навстречу гибели быстрой, но страшной смерти под моими гусеницами.
Их участь будит во мне свирепую радость… Потом я вспоминаю о Каламетском каньоне. Конечно, мы уже нанесли сокрушительный удар по явакскому десанту, по бой еще не закончен.
Во внезапной тишине прозвучал взволнованный голос Саймона:
– Молодец, Сынок! Какой ты молодец! А теперь – стрелой в Каламетский каньон. А вдруг там еще остался кто‑то в живых!
Я молча разворачиваюсь и готовлюсь к следующей схватке.

ГЛАВА 5

I

Еще никогда в жизни Кафари не была так напугана.
Она смотрела, как ее дядя бежит по летному полю к аэромобилю, а в голове у нее роились мысли о том, придется ли ей еще когда‑нибудь его увидеть. Майор Хрустинов бросился к президентскому транспорту. Не успев закрыть за собой люк, он уже кричал пилоту, чтобы тот немедленно взлетал. Кафари проследила за тем, как стремительно удалявшиеся аэромобили превратились в малюсенькие точки над горизонтом, и лишь тогда заметила, что привезшее ее такси тоже улетело, скорее всего обратно в Мэдисон. Девушка стояла, опустошенно глядя вслед своему дяде и только что появившемуся в ее жизни майору Хрустинову.
Внезапно над ее ухом раздался голос президента Лендана:
– Кафари!
Девушка постаралась взять себя в руки:
– Слушаю вас, господин президент!
– Вы не подскажете, где бы нам тут укрыться? Мой пилот не успеет вернуться, и нам придется остаться здесь. В каньоне нет убежищ, но вы, должно быть, неплохо знаете здешние места!
Кафари повернулась и уставилась почти ничего не видящими глазами на внезапно побледневшего Абрахама Лендана, его телохранителя и президентского советника – Джулию Элвисон, трясшуюся как осиновый лист, привлекательное лицо которой исказила гримаса животного ужаса.
В затуманенном мозгу Кафари замелькали неотчетливые мысли.
«Боже мой! Я должна спасти президента!»
Однако груз ответственности, внезапно свалившийся ей на плечи, как ни странно, придал девушке сил.
– Мы можем спрятаться у Аллигатора! – проговорила она, не узнавая собственный голос.
– У какого аллигатора?!
– Аллигатором мы называем пещеру, а точнее, большое углубление в скале. До нее километров пятнадцать вон в ту сторону! – пояснила она, показав на север, куда вела длинная извилистая дорога вдоль Каламетского каньона. – В этом углублении ночевали первые геоконструкторы в нашем каньоне. У входа в него много острых камней, похожих на крокодильи зубы. Да и само углубление – немаленькое. Метров сто, не меньше, но по пути нам придется пересечь Аминский мост через Каламет.
– Поехали, Хэнк! – приказал Лендан.
Водитель президентского автомобиля сорвался с места так, словно за ним гнался рой шершней. Второй телохранитель за рулем другой машины тоже от него не отставал. Кафари еще никогда не приходилось носиться на автомобиле с такой скоростью. Фермы и ограды вокруг пастбищ за окном автомобиля сливались в сплошную серую полосу. Через пять километров была развилка. Они свернули к Аминскому мосту. Ворвавшись на вершину моста, автомобиль на несколько мгновений оторвался от земли, приземлился и, сопровождаемый визгом тормозов, прошел крутой поворот по другую сторону реки. Несмотря на пристегнутый ремень, Кафари бросило на плечо Лендана, а Джулию Элвисон с размаха ударило о дверцу автомобиля, и у нее на щеке появился внушительный кровоподтек.
Преодолев поворот, Хэнк снова дал полный газ. Они неслись как очумелые. Внезапно за горами на западе послышался зловещий грохот. Казалось, затряслись горные пики, а эхо промчалось по каньону, отражаясь от его стен.
– Что это?! – с трудом переводя дух, прошептал президент.
– Это линкор! – тоже шепотом ответила Кафари. – Он по кому‑то стреляет.
Грохот повторялся снова и снова, пока не перерос в непрерывный рев. Судя по всему, у линкора не было недостатка в мишенях.
Кафари попробовала выглянуть из окошка и успела заметить отблеск ослепительной вспышки над горами на западе.
Джулия Элвисон, смертельно бледная, заверещала, тыча пальцем куда‑то вверх.
– Что это?! Что это?! – У нее стучали зубы от страха.
Кафари изогнула шею, стараясь выглянуть вверх из окна. По утреннему небосводу несся огромный огненный шар, оставляя за собой шлейф дыма и языки пламени. Он исчез за восточными склонами Дамизийских гор. Никто не попытался объяснить это явление, возможно, потому, что Хэнк на страшной скорости преодолевал повороты, и пассажиры автомобиля судорожно цеплялись за сиденья и друг за друга, чтобы их не швыряло в стороны, как тряпичные куклы. На небольших горках автомобиль подлетал в воздух, а во впадинах скреб днищем асфальт.
«Кажется, это обломок корабля, – думала Кафари в перерывах между толчками и рывками. – Большого корабля… Побольше обычного транспорта… сколько же ему пришлось падать с орбиты?.. А может, он вовсе и не с орбиты!.. Наверное, это один из явакских кораблей, пытавшихся приземлиться!..»
Примерно через три минуты после исчезновения огненного шара за горами над ними поднялся столб дыма. Потом с неба стали падать куски скал. Стараясь не врезаться в них, Хэнк слетел с дороги. Впрочем, он справился с управлением и снова вырулил на асфальт. Несшаяся позади машина чуть не врезалась в президентский автомобиль и свернула на обочину, где ее занесло и выбросило в кювет.
Потом в каком‑то метре от правого переднего крыла президентского автомобиля в землю врезалась глыба песчаника размером с небольшой паровоз. Автомобиль засыпало ее обломками, свистевшими, как шрапнель. Правое переднее стекло разлетелось вдребезги. По ветровому стеклу поползли трещины. Камни барабанили по крыше, и она в нескольких местах прогнулась.
Рядом с Кафари кто‑то истерически визжал. Наконец девушка поняла, что это бьется в истерике советник президента по вопросам энергетики, и разобрала ее слова.
«Что это?! Что?!» – непрерывно визгливо повторяла икавшая и всхлипывавшая Джулия Элвисон.
Она яростно теребила ремень, которым была пристегнута, стараясь сползти на пол автомобиля, но ремень ее не пускал. Наконец она перестала дергаться и просто съежилась на сиденье. Ее била крупная дрожь. Впрочем, Кафари тоже трясло от страха…
Президентский телохранитель Ори Чармак прижал руку к левому уху, слушая передачу в наушнике.
– Это, наверное, кусок явакского корабля, – глухо проговорил он и внезапно изменился в лице. – У нас большие потери. Генерал Хайтауэр сообщает, что мы потеряли орбитальную станцию «Зива», Юрейскую базу на спутнике и все шахты на астероидах.
У Кафари от ужаса зазвенело в ушах: «Всю космическую станцию?! Всю базу на спутнике?! Вот так! В одно мгновение!»
Она все еще пыталась это осмыслить, когда небо над автомобилем закрыла огромная тень. Кафари вскрикнула от страха. Прямо в Каламетский каньон спускался огромный космический корабль.
– Быстро с дороги! – закричал Ори. – Это явакский десантный транспорт!
Хэнк круто свернул во двор ближайшей фермы и затормозил под раскидистым дубом.
– Из машины! – рявкнул Ори, схватил президента и вышвырнул его наружу.
Выбираясь из машины, Кафари успела заметить фермеров, бегущих к дому со стороны брошенных на поле тракторов и культиваторов. Потом что‑то еще пронеслось над каньоном, едва не цепляя брюхом вершины деревьев. Над полями заметались пучки света, косившие бежавших людей, взрывавшие трактора, истреблявшие целые стада метавшегося в панике скота…
– Ложись!
Ори толкнул президента так, что тот упал на землю, и рухнул на него, прикрывая его своим телом. Кафари ткнулась лицом в грязь. В сторону огромного десантного транспорта пронеслось еще несколько явакских истребителей, а сам транспорт опускался на землю в каких‑то пятистах метрах от фермы.
«Боже мой! – Кафари больше ничего не понимала от страха и судорожно впилась пальцами в землю. – Боже мой!»
Из недр транспорта возникали какие‑то аппараты. Чудовищные сооружения, передвигавшиеся на механических ногах. Они ощетинились пушками и походили на порождение кошмарного сна.
«Денги! – сквозь застилавший ее мозг туман подумала Кафари. – Это денги! Боже, как их много! А вот и пехота!»
Из брюха транспорта полился непрерывный поток волосатых тварей размером с собаку. Они стремительно скакали на тонких лапах, смахивавших на ходули.
Внезапно из двора фермы, стоявшей в сотне метров от приземлившегося транспорта, пулей вылетел автомобиль. Обитатели фермы явно спасались бегством. В тот же момент все денги в каньоне открыли огонь из всех стволов. Автомобиль исчез в огненном облаке взрыва, эхо которого еще звучало в окрестных горах, когда распахнулась дверь дома, во дворе которого оказалась президентская машина.
– Быстро в дом! – кричала через двор высунувшаяся из двери женщина.
Кафари колебалась ровно столько, сколько понадобилось, чтобы привести в чувство дрожащие мышцы. Через секунду она уже стрелой летела по двору. Остальные от нее не отставали. Задыхаясь, Кафари взлетела на крыльцо и нырнула в открытую дверь. За ней последовали президент, Хэнк и Ори, швырнувший перед собой Джулию Элвисон, перед тем как вбежать в дом.
– Ложись! – крикнула женщина, захлопнула дверь и первой бросилась на пол.
Кафари тоже рухнула на гладкие доски пола, царапая их пуговицами на рубашке и на шортах. Она заползла за резное кресло‑качалку с подушкой, сшитой из ярких красных и оранжевых лоскутков. Потом за окнами дома вспыхнул нестерпимо яркий белый свет. От страшного взрыва в окнах повылетали все стекла. Кафари показалось, что сейчас у нее из ушей польется кровь.
Когда снаружи все немного утихло, девушка убедилась в том, что президентского автомобиля и дуба, под которым тот стоял, больше нет, а у дома отсутствует изрядный кусок фасада. Над двором пронесся непривычный на вид космический аппарат, стрелявший куда‑то перед собой. Кафари не смела перевести дух от страха. Когда явакский штурмовик пролетел, женщина, зазвавшая их в дом, с трудом поднялась на ноги. Она была вся в пыли, мусоре и крови.
– Быстрее! В подвал!
Земля под домом содрогалась от странных беспорядочных толчков. Кафари хватило одного взгляда поверх полуразрушенной стены. По каньону на огромных уродливых металлических ногах шагали похожие на порождения преисподней денги. Эти металлические насекомые размером со скалу раздавят ее как мокрицу!
– Шевелись же!!! – рявкнула женщина. Кафари вскочила на ноги и бросилась в глубь дома.
Они промчались по длинному коридору до просторной кухни, в которой еще висел нелепый сейчас запах свежеиспеченного хлеба. Кафари показалось, что она снова уткнулась носом в бабушкин фартук. Здесь все пахло, как у нее дома. Повсюду царил знакомый запах мира, который она вернулась защищать. Мальчик лет двенадцати, смотревший на Кафари широко открытыми испуганными глазами, поднял вверх часть кухонного пола. В отверстии виднелись ведущие в подвал ступени. Впрочем, Кафари обрадовалась бы сейчас любой звериной норе, в которую можно было забиться…
Рядом с люком лежала целая куча ружей и пистолетов. При их виде Кафари испытала неожиданное облегчение. Теперь они смогут хотя бы дорого продать свою жизнь.
Мальчик повернулся к пожиравшей его глазами женщине:
– Они не добежали до дома, мама… Папа и все остальные…
По щекам мальчика текли слезы. Одна его рука была в гипсе, и лишь поэтому он не работал в поле вместе со всеми…
Его мать не разразилась слезами. Ее лицо стало мрачным и суровым.
– Тогда бери винтовку, Дэнни! Теперь ты единственный мужчина в этом доме… Вы тоже разбирайте оружие!
Подхватив две винтовки, дробовик и пистолет, Кафари направилась к ведущей в подвал деревянной лестнице, представлявшей собой простые доски между двумя боковинами. Впрочем, лестница была оснащена потертыми, но прочными перилами. Остальные последовали в подвал за Кафари. Президента сопровождал не отходивший от него ни на шаг телохранитель. Потом спустилась с трудом державшаяся на ногах растрепанная Джулия Элвисон. За ней последовал водитель Хэнк. Крышка люка захлопнулась, и загремел тяжелый засов. Дэнни помог матери спуститься вниз и усадил ее на нижнюю ступеньку.
У женщины было посеревшее лицо, искаженное от боли. По нему стекали струйки пота, оставлявшие следы на грязи и крови, сочащейся там, где содрали кожу обломки рухнувшей стены. Президент Лендан подошел к женщине и внимательно посмотрел на нее.
– Так, значит, тебя зовут Дэнни? – спросил он не отходившего от матери мальчугана.
– Да. А это моя мама – Айша Гамаль.
– А здесь случайно нет аптечки?
Мальчик подошел к одной из полок и снял с нее увесистую коробку, в которой президент нашел антисептики и тампоны. Заметившая раковину и стопку полотенец Кафари поспешила намочить одно из них. Ожидая, пока нагреется вода, она разглядывала подвал. Это каменное убежище оказалось больше, чем она предполагала. Его потолок – а значит, и пол дома – был сделан из усиленного пластикового бетона.
В подвале было прохладно. Полки с едой и приспособлениями, необходимыми для того, чтобы содержать в порядке большой огород и обрабатывать его урожай, почти целиком скрывали его стены. Разноцветные банки с домашним вареньем, солеными огурцами и другими овощами соседствовали с глиняными горшками, где хранили – как вытекало из их этикеток – квашеную капусту, мед и даже масло. С металлических перекладин под потолком свисали колбасы, копченые окорока, вяленое мясо.
На других полках стояло множество коробок с боеприпасами. Кафари заметила уже снаряженные патроны, гильзы, капсюли, порох, а также свинцовые пули и пули в металлической оболочке. Целый угол подвала занимал пресс для снаряжения патронов. Все это хозяйство напомнило Кафари подвал в доме ее отца.
«Хочешь мира, готовься к войне!» – много лет назад сказал он своей дочери, когда та спросила, зачем ему арсенал в подвале. Семейство отца Кафари и Сотерисы – родственники ее матери – понесли немалые потери во время предыдущего нашествия яваков. Их яростное стремление вооружиться до зубов, чтобы дать достойный отпор новым незваным гостям, было вполне понятно. Дедушки и бабушки Кафари до сих пор вспоминали родных и близких, погибших в ту войну. Ребенком Кафари часто рассматривала их пожелтевшие фотографии в домашних альбомах, а раз в год они с матерью приносили цветы к скромным надгробиям на Каламетском кладбище.
Вода наконец согрелась. Кафари намочила два полотенца и передала одно президенту Лендану, который осторожно вытер Айше Гамаль лицо и шею. Увидев кровь и лохмотья разорванной одежды на спине у хозяйки дома, Кафари побледнела.
– Надо бы снять платье, – негромко проговорила она. – Давайте‑ка…
Осторожно спустив порванную ткань, Кафари смыла губкой кровь, грязь и стала вытаскивать из ран занозы и осколки стекла. Дэнни догадался принести в тазу еще горячей воды. Каждый раз, когда Кафари вынимала очередную занозу, Айша Гамаль вздрагивала, а Кафари морщилась и втягивала воздух сквозь сжатые зубы.
Внезапно хозяйка дома повернулась к ней.
– Кажется, я знаю тебя, детка, – сказала она, пристально глядя на Кафари. – Ты случайно не родственница Марифы Сотерис?
Девушка кивнула и с трудом проглотила комок, подступивший к горлу при мысли о том, что ее бабушка и дедушка, а также родители и остальные родственники, возможно, уже покойники. Потом Кафари взглянула в темные, сузившиеся от боли глаза Айши Гамаль и негромко ответила:
– Это моя бабушка.
– У тебя такие же глаза, как у нее. И такие же добрые руки. Знаешь, твоя бабушка помогала мне рожать сыновей…
Женщина наконец не выдержала и расплакалась:
– Детки мои!.. Их больше нет!..
Айша отдалась во власть своему горю. Президент Лендан обнял за плечи несчастную женщину, чьи сообразительность и мужество спасли жизнь им всем, и не отпускал ее до тех пор, пока ее всхлипы не стали тише.
Дэнни тоже не отходил от матери, тихонько шепча ей: «Не плачь, я с тобой!»
Наконец она обняла и прижала к себе сына, все еще вытирая слезы, а президент Лендан посмотрел Кафари в глаза и кивнул на израненную спину Айши. Они вдвоем стерли остатки крови и грязи, промыли раны. Кафари извлекла пинцетом последние занозы и присыпала антибиотиками в порошках ссадины, которые они с президентом тщательно забинтовали. Потом они натянули поверх бинтов остатки платья. В этот момент Кафари подняла глаза и увидела, что водитель президента смотрит на нее с таким видом, словно он хочет помочь, но не решается предложить свою помощь. Она попросила его принести стакан воды.
Девушка порылась в аптечке, нашла таблетку обезболивающего средства, положила ее Айше на язык, поднесла ей к губам стакан с водой и помогла проглотить таблетку. Слава богу, хозяйка догадалась положить в аптечку обезболивающие таблетки с успокаивающим действием!
Только теперь Кафари обратила внимание на свои ноющие и саднящие раны, не шедшие, впрочем, ни в какое сравнение с теми, которые она только что перебинтовала. У Кафари было множество больших синяков и царапин, а также длинная и глубокая ссадина на бедре. После всего пережитого она могла с полным основанием считать, что ей еще повезло. Впрочем, смазывая йодом самые глубокие царапины, она пообещала себе, что больше никогда не отправится на войну в шортах и рубашке с короткими рукавами.
Внезапно усталый мозг Кафари зафиксировал приглушенные всхлипы с другой стороны подвала. Помощница президента Джулия Элвисон лежала в беспомощной позе у стены. Ее миловидное лицо распухло от слез и огромных багровых кровоподтеков на щеке и на лбу. Левый глаз Джулии совершенно заплыл и закрылся.
Кафари нащупала в аптечке еще одну таблетку:
– Вот! Примите! Вам полегчает.
Молодая женщина проглотила таблетку, села и, дрожа всем телом, прислонилась к полкам. Кафари тоже было холодно в сыром подвале, но ей было некогда искать, во что бы укутаться. Она заметила свободное место в углу и отошла туда, чтобы рассмотреть доставшееся им оружие. Тяжелые ружья и пистолеты немного успокоили девушку. Отец научил ее обращаться с огнестрельным оружием, как только она смогла оторвать его от пола, и Кафари не забыла эти уроки даже за годы учебы на Вишну. Присев на подрагивающий каменный пол, Кафари стала открывать затворы, проверять патронники и обоймы. Потом она разыскала на полках подходящие патроны и начала уверенно заряжать оружие. Сначала она взялась за винтовки и ружья. У винтовок больше убойной силы, чем у пистолетов, а из крупнокалиберного дробовика проще попасть в цель, если начнется всеобщая свалка! Зарядив все оружие, Кафари поставила один из пистолетов на предохранитель и сунула его за пояс шортов. Лишь после этого она почувствовала на себе пристальный взгляд президента Лендана.
– А я смотрю, вы неплохо разбираетесь в этих штуковинах. – Он кивнул на маленький арсенал у ног Кафари. – Вы что, хотели пойти по стопам вашего дяди‑генерала?
Девушка покачала головой:
– Отнюдь. Я изучала психотронное программирование и тарирование. Обращаться с оружием меня научил отец. Ведь в район нашей фермы все еще спускаются голлоны с Дамизийских плоскогорий, а иногда встречаются даже ягличи. Они появляются особенно часто, когда скот приносит потомство. Взрослый яглич может сожрать за раз пять или даже шесть телят, и, чтобы его прикончить, надо попасть ему прямо в глаз. Впрочем, у него здоровенные глазищи! Если умеешь стрелять, не промажешь! – Кафари спохватилась, что особенности охоты на крупных хищников не интересуют президента, и попыталась собраться с мыслями. – Я неплохо стреляю и могу попасть в явакского пехотинца даже со ста метров.
– Я рад это слышать, Кафари!
Президента трясло. Впрочем, в подвале было действительно холодно.
Кафари нахмурилась. Не желая беспокоить хозяйку и ее сына, она стала сама шарить по ящикам и коробкам. Наконец она нашла то, что искала: большую пластмассовую бочку с туристским снаряжением. Помимо всего прочего, в ней лежало четыре тонких, но теплых одеяла. Одним она накрыла дрожащую советницу по вопросам энергетики, второе бросила Хэнку, сидевшему на корточках в углу, накинула третье на мать с сыном и протянула четвертое президенту Лендану, который – хоть и не пострадал – все‑таки был самой важной персоной в подвале.
За последний час на лице Лендана пролегли новые морщины, но он нашел в себе силы улыбнуться Кафари.
– Это последнее одеяло, а вы одеты не по погоде, Давайте накроемся им вместе.
– С удовольствием, – ответила девушка и с непритворным облегчением улыбнулась в ответ.
Кафари подтащила оружие поближе, забралась под одеяло и перевела дух, когда у нее по жилам побежало тепло.
Тем временем Ори Чармак, которого, кажется, не волновали такие суетные вещи, как температура окружающей среды, даже не стал садиться. Он стоял у лестницы с пистолетом в руке. Другой рукой он вжимал в ухо наушник.
– В подвале нет связи, – наконец пробормотал он. – Я ни черта не слышу!
Кафари тоже ничего не слышала, но кое‑что чувствовала. Скала у нее под ногами тряслась так, словно мимо дома проходила вереница титанов. Потолок из пластикового бетона у них над головами тоже дрожал. На полках позвякивали стеклянные банки. Кафари уже почти согрелась и немного успокоилась, когда на подвал обрушился страшный удар.
Джулия Элвисон пронзительно завизжала. С домом наверху происходило что‑то страшное. Потом визг помощницы президента потонул в таком страшном грохоте, словно на дом обрушились Дамизийские горы. Бетонный потолок начал проседать.
По нам ходят!
Кафари схватила винтовку. Ощущая ее в руках, она тешила себя нелепой мыслью, что сможет защитить своих новых друзей этой хлопушкой. Подвал сотряс еще один страшный удар.
Это же тяжелый денг! Он топчет дом! Потом раздался оглушительный грохот. Казалось, в дом врезался метеорит. Вокруг ведущего в подвал люка появились щели, в которые стал сочиться зловещий синеватый свет. Президент Лендан толкнул Кафари на пол и попытался прикрыть ее своим телом. При этом он заткнул уши руками…
Слишком поздно! От этого грохота они все оглохнут и ничего не услышат в последние мгновения своей жизни!
У Кафари из ушей пошла кровь. В животном ужасе она судорожно хватала ртом воздух.
Взрывы! Новые удары!
Внезапно наступила поразительная тишина. Несколько мгновений Кафари не могла в нее поверить. Боже мой! Мы все еще живы.
Даже Ори Чармак с посеревшим лицом бросился на пол. Кафари, пытаясь побороть страх, заставила себя подняться с пола, выпрямиться и взглянуть наверх. Большинство металлических перекладин попадало с потолка. Повсюду валялись висевшие на них колбасы и окорока, но бетонный потолок каким‑то чудом не обвалился.
Кафари невольно подумала о том, что закажет фирме, сконструировавшей этот подвал, строить и свое собственное жилище, и чуть ли истерически не засмеялась от этой неуместной мысли.
Президент двигал губами, но ей было не разобрать его слов. Вместо них до нее долетали какие‑то нечленораздельные звуки, но она обрадовалась и им. Значит, она не совсем оглохла! Наконец до нее дошло, что президент спрашивает, цела ли она. Девушка кивнула. «А вы?» – она с трудом слышала саму себя. Президент кивнул ей в ответ. Ори с трудом поднялся с пола, но водитель по‑прежнему лежал под раковиной, которая немного отошла от стены. Из треснувшей трубы сочилась вода. Из стен повылетали крепления, и большинство полок валялось на полу. Их содержимое рассыпалось по всему подвалу: под ногами хрустело стекло, патроны высыпались из коробок и раскатились по полу. Джулия Элвисон неподвижно распростерлась под грудой рухнувших полок. Айша Гамаль с сыном сидели под лестницей, которая, как ни странно, устояла.
Впрочем, приглядевшись к лестнице, Кафари перестала удивляться. Она была целиком изготовлена из кербаса, местной породы дерева, дававшей легкую, но прочную и практически вечную древесину. Айша с Дэнни не зря укрылись под ней, где сидели и теперь, прижавшись спинами к стене, Айша старалась заслонить Дэнни своим телом.
Кафари осторожно пробралась между рухнувшими полками и потихоньку потянула доски, которые погребли под собой Джулию Элвисон. Водитель президента смотрел на Кафари широко открытыми глазами, не в силах сдвинуться с места. Девушке стал помогать только мрачный, перепачканный с ног до головы президент Лендан. Кафари не спускала с него глаз.
«Пока на этой планете останутся президенты, я буду голосовать только за него!» – думала она, не обращая внимания на ноющие ушибы, царапины и ссадины.
Вместе с президентом они оттащили в сторону полки, и Кафари смогла получше разглядеть то, что лежало под ними. Она выросла среди дикой природы и знала, что такое смерть, но скорчившееся под полками тело, кровь в длинных светлых прядях, оскал смертельного страха, застывший на лице трупа… Теперь Джулия Элвисон уже не казалась Кафари жалкой трусихой. Девушка опустилась на пол среди обломков стекла и патронов и начала беззвучно плакать. Ее грызло мучительное чувство собственного бессилия, страха и ненависти. Она пылала жаждой отомстить существам, которые походя уничтожили такую красивую и молодую Джулию.
Кто‑то обнял Кафари за плечи. Больше всего на свете ей хотелось бы хорошенько спрятаться и ждать папу, который придет и спасет ее. Внезапно девушка в очередной раз с болью подумала о том, что, возможно, никогда больше не увидит отца и других дорогих ее сердцу людей. Даже если ей посчастливится уцелеть здесь в подвале, наверху, в каньоне, наверняка все погибли! Потом у нее в душе замаячил лучик надежды.
А что, если мама с бабушкой отправились за покупками в Мэдисон, как они всегда это делали, когда над Джефферсоном нависала опасность? Может, они и сейчас поехали туда на машине, чтобы пополнить запасы самого необходимого! Хоть бы они были там, а не в каньоне, по которому шныряют яваки!..
Кафари не очень‑то верила в эту утешительную версию, но предпочитала лелеять хотя бы слабую надежду, а не созерцать заваленное полками тело Джулии Элвисон и представлять на его месте своих родных. Открыв наконец глаза, Кафари поняла, кто обнимает ее за плечи. Это был Абрахам Лендан. Еще десять минут назад она смутилась бы, а сейчас просто была ему от души благодарна. Она села, вытерла лицо руками и постаралась улыбнуться.
Потом девушка заметила, что президент смотрит на нее чрезвычайно пристально и как‑то странно. Никто еще никогда не смотрел так на Кафари. Он разглядывал ее так, словно она была существом не из плоти и крови, а сделана из прочнейшей стали и хрупкого стекла. Казалось, он готов за нее умереть. От такого взгляда начинала пробирать дрожь, Кафари смутилась, но тут же взяла себя в руки. Она была готова прямо взглянуть в глаза окружающему их кошмару.
Внезапно руки президента задрожали, но он собрался с силами и заговорил смертельно усталым, но не дрогнувшим голосом:
– Ну и что же нам теперь делать?
Кафари, запрокинув голову, разглядывала потолок, пытаясь понять, сколько он еще выдержит. Потом она прикинула, не заклинило ли ведущий в подвал люк. Металлическая рама, обрамляющая его, погнулась, как и сам люк.
«Этого только не хватало! Сначала по нам гуляли денги! Потом над нами взрывали бомбы, а теперь мы – в ловушке!»
А каньон все еще содрогается под ногами шагающих по нему денгов.
Очень осторожно, стараясь не споткнуться и не распластаться на битом стекле, Кафари пробралась к лестнице. Она стала разглядывать искореженный люк, стараясь определить, насколько сильно он поврежден. В ушах у нее стоял страшный звон, но она все‑таки услышала какое‑то шуршание за спиной. Обернувшись, она увидела, что президент Лендан с обычной шваброй в руках подметает пол. Это зрелище показалось девушке таким комичным, что ее распухшее от слез, ушибов и ссадин лицо расплылось в улыбке.
– Может, нам здесь долго придется просидеть, – с почти извиняющимся видом сказал президент. – Не спать же нам на битом стекле!
Кафари уставилась на Лендана вытаращенными глазами:
– Вы что, собираетесь спать?!
Самой девушке казалось, что она больше никогда не уснет.
Президент усмехнулся:
– Мы же теперь солдаты, а мне говорили, что для солдата самое главное – сон. Настоящие воины стараются улучить любое мгновение для сна. Где‑то там, – добавил он, показав подбородком на просевший потолок, – за нас сражается сухопутный линкор. Мы еще можем победить и должны быть к этому готовы. Будет скверно, если в самый неподходящий момент я слечу с катушек от усталости. И вы тоже должны быть в форме.
Сначала Кафари не поняла, что именно имеет в виду президент, и с разинутым ртом смотрела, как он, со шваброй в руке, рассуждает о будущем своей планеты. Потом до нее дошел смысл слов Лендана, и ей снова стало страшно.
«Он же надеется, что я его спасу! А почему именно я?! У него же есть профессиональный телохранитель, живой и здоровый, готовый в любой миг пожертвовать своей жизнью за президента…»
Но тут Кафари поперхнулась.
Да, телохранитель готов умереть за Лендана, но президент не хочет думать о смерти! Он рассчитывает на то, что она выживет, и он спасется вместе с ней! Было очевидно, что свои основные надежды Лендан почему‑то связывает именно с Кафари.
– Если мне нужно сейчас что‑нибудь делать, я полностью в вашем распоряжении, – сказал президент.
Кафари задумалась, открыла было рот, но тут же тряхнула головой:
– Пожалуй, вы правильно придумали! Подметите пол! Если нас снова собьет с ног, мы, по крайней мере, не порежемся о стекло. Кроме того, надо попробовать заделать трубу! – Она кивнула на лужу воды под раковиной. – А еще надо разложить рассыпавшиеся патроны. Если нам понадобится в спешке перезаряжать оружие, в таком хаосе у нас это не выйдет.
– Я сделаю это, – вызвался Дэнни Гамаль.
Кафари обернулась и увидела, что мать и сын уже на ногах и готовы приняться за дело. Девушка не сомневалась в том, что мальчик в состоянии различить патроны по размеру, длине дульца у гильзы, по типу пули в ней, по маркировке на донном срезе, тому, есть или нет у этого патрона фланец. Он явно разбирался даже в патронах без гильз, потому что к некоторым типам оружия требовались именно таковые.
В его возрасте Кафари была такой же и поэтому сейчас лишь устало улыбнулась мальчику:
– Хорошо, Дэнни! Спасибо!
Мальчик начал рыться в патронах. Айша Гамаль взглянула Кафари в глаза, потом кивнула своим мыслям и стала разыскивать инструмент, чтобы починить раковину. Находясь внизу, девушке было трудно понять, заклинило ли люк, и она стала отдирать от стены последние оставшиеся рядом с ней полки. Если и они рухнут, может еще кого‑нибудь придавить! Закончив с полками, Кафари начала разбирать раскиданные по полу вещи. В одну кучу она складывала съестные припасы. В другую – ненужные сейчас инструменты и снаряжение. В третью – все то, что могло им сейчас хоть как‑то пригодиться: консервные ножи, котелки, свечи и фонарики. Им повезло не только в том, что подвал оказался достаточно крепким. В нем даже по‑прежнему горел свет. Очевидно, явакские денги еще не полностью растоптали дом и не оборвали провода, идущие к гидроэлектростанции на плотине. Благодарная мысль о надежно укрывшем их убежище была смыта волной ужаса, окатившей Кафари. Она поняла, что яваки собираются не просто захватить каньон, но и населить его своими соплеменниками. При виде свечей и фонариков ей немного полегчало. Сидеть в полной темноте и слушать, как денги палят у них над головой по атакующей их джефферсонской авиации, было бы невыносимо.
Еще больше успокоил Кафари вид уцелевших ящиков с патронами. Она стала расставлять их рядом с оружием, чтобы быстро перезаряжать винтовки и пистолеты, если дело дойдет до перестрелки. Она заметила, что телохранитель президента одобрительно наблюдает за ее действиями. Он даже помог ей таскать ящики, хотя и следил вполглаза за люком в потолке и за тем, какое положение относительно него занимает президент. Раньше Кафари ни за что не заметила бы, как внимательно Ори прислушивается к малейшему звуку снаружи. Девушка поняла, что события последних часов многому ее научили, и подумала, что после нашествия она, наверное, будет уже не той, какой была раньше. Несмотря ни на что, в душе Кафари все сильнее крепла вера в спасение.
Девушка с надеждой вспоминала, с какой скоростью искали цели орудия сухопутного линкора. Она мельком видела линкор лишь один раз, во время учебной атаки авиации, но это зрелище произвело на нее неизгладимое впечатление. Появился в воспоминаниях Кафари и командир этого гиганта. Ей самой было непонятно, почему при мысли о нем к ее сердцу приливала теплая волна уверенности и покоя.
«Может быть, все дело в его глазах», – думала Кафари. Это были глаза человека, пережившего не одну кровавую бойню. То, что человек может выйти из такой передряги живым, придавало Кафари уверенности в собственных силах. Хотя, по правде говоря, командира линкора защищали четырнадцать тысяч тонн сверхпрочной брони, а также арсенал оружия, сделавший бы честь крупной военной базе. Кафари только сейчас поняла, что таится в бездонных грустных глазах Саймона Хрустинова. Теперь ей было ясно, что это глаза настоящего героя, не зря надевшего малиновую форму Кибернетической бригады.
«Как бы я хотела ему об этом сказать! – вдруг подумала Кафари. – Я поблагодарила бы его за то, что он прилетел нас защищать. За то, что он решился вновь пережить весь этот ужас ради спасения людей, о которых он совсем ничего не знает! Даже если я не смогу сказать ему это сама, я не буду огорчаться, – решила Кафари, – ведь рано или поздно он услышит это от кого‑нибудь другого!» Она как раз представляла себе эту сцену, когда подвал затрясся от грохота, напоминающего нестерпимо громкие раскаты далекого грома. Девушка подскочила на месте. Со стороны Шахматного ущелья снова донесся далекий грохот. Айша Гамаль встревоженно посмотрела Кафари в глаза. Женщина ничего не сказала, но Кафари прочла в ее взгляде предвкушение опасности и решимость бороться до конца. Раненый водитель застонал и пополз под раковину, которую чинила Айша.
– Это другой звук, – внезапно сказал Дэнни.
– Верно, – согласился президент Лендан.
Эти взрывы – а ничего, кроме взрывов, не могло так сильно сотрясать скалы – звучали не один за другим, а сливались в непрерывный гул, от которого мелко дрожал пол под ногами. Кафари чувствовала эту дрожь ступнями и ощущала новый прилив ужаса.
– Сколько патронов ты рассортировал? – спросила она мальчика.
Дэнни окинул взглядом шесть куч патронов, аккуратно собранных с пола.
– Примерно третью часть.
– Давай уберем их. Тащи их сюда, поближе к оружию. Если начнется пальба, они могут взорваться прямо посреди пола.
Кафари стала перетаскивать их арсенал в самое безопасное место подвала – под лестницу. Дэнни брал патроны пригоршнями и раскладывал их рядом с винтовками, ружьями и пистолетами. Грохот стал приближаться, и у Кафари засосало под ложечкой. Абрахам Лендан тоже несколько мгновений прислушивался к доносившимся снаружи звукам, а потом отложил швабру. Кафари с трудом подавила чувство панического страха.
Они уже перенесли почти все патроны, когда снаружи в подвал долетел новый звук. Из щелей вокруг люка послышался прерывистый пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Визжали все ближе и ближе. Кафари в ожидании застыла под лестницей. Президент Лендан, только что зачерпнувший очередную пригоршню патронов, присел и тоже стал неподвижен. Теперь взрывы звучали так близко, что со стенок сыпалась пыль, а неистовый визг раздавался уже где‑то совсем рядом.
Ори действовал так быстро, что Кафари невольно вздрогнула. Он схватил президента одной рукой за шиворот, а другой – за ремень, оторвал от пола и буквально швырнул в безопасный угол под лестницей. Абрахам Лендан пролетел мимо Кафари, беспомощно размахивая руками и ногами. Он приземлился у стенки, охнул и выругался. Ори выхватил пистолет, присел у нижней ступеньки лестницы и взял люк на мушку. Кафари одобрила его действия, схватила заряженную винтовку и перекатилась под лестницу, оказавшись между президентом и теми, кто отвратительно визжал наверху.
Она передернула затвор и прицелилась в люк между ступенек. Руки у нее были влажными от пота и дрожали. Винтовка тряслась. Визжали теперь прямо над люком. Внезапно он с грохотом распахнулся…

ГЛАВА 6

I

– Боже мой! – с чувством бормотал Саймон. – Нам снова нужно переправляться через эту проклятую реку. И какому только идиоту пришло в голову строить город на обоих берегах!
Я не хочу напоминать командиру о том, что большинство населенных людьми городов, выросших возле рек, простирается по обе их стороны. Командир и сам это знает, ему просто надо спустить пар и поворчать.
Беспилотный разведчик передает мне сведения о дислокации сил противника. Они неутешительны.
– Шахматное ущелье охраняют два тяжелых денга. Еще один тяжелый денг стоит возле Каламетской плотины. – Я отправляю картинку на свой носовой экран и накладываю на нее карту Каламетского каньона, предоставленную мне генералом Хайтауэром. – Четвертый тяжелый денг находится у входа в Ламбское ущелье. Средние и легкие разведывательные денги перемещаются по всему каньону, истребляя скот и людей.
Саймон скрежещет зубами.
– Если я брошусь напролом к Шахматному ущелью, меня, скорее всего, очень тяжело повредят, а возможно, и навсегда выведут из строя… – Не успел Саймон прокомментировать эту перспективу, как картинка с беспилотного разведчика исчезла.
– Беспилотный разведчик сбит, – сообщаю я.
– А как еще можно проникнуть в каньон? – спрашивает Саймон.
– Одну секунду… Другого сухопутного входа нет. Единственный путь – воды Каламетского водохранилища.
– Очень мило… Давай вперед к Шахматному ущелью! По пути прикинем, что делать!
Я даю полный газ и копаюсь в тактических базах данных, обновленных в моей памяти после сражений на Этене. Вот сообщение о том, что специальный сухопутный линкор модели «Двадцать один – 1» спрятался на Хобсоне от яваков в глубокой реке. Я бы тоже не прочь куда‑нибудь нырнуть. Рядом течет река Адера, а река Каламет, впадающая в Адеру в двух километрах к западу от Шахматного ущелья, пересекает весь каньон, который я должен отбить у яваков.
К сожалению, я не похож на линкор модели «Двадцать один – 1». Эти особые разведывательные машины – самые маленькие сухопутные линкоры. Чтобы спрятаться в воде, мне бы понадобилась Миссисипи! Здешние реки слишком мелки, и вряд ли мне придется сегодня в них купаться… Пока в голову ничего не приходит, и я сообщаю командиру, что придется штурмовать Шахматное ущелье в лоб.
– А что еще делать, Сынок, – вздыхает Саймон. – Жми вперед!
Равнина Адеры идеально подходит для быстрой езды. Я мчусь со скоростью сто пятнадцать километров в час. Это почти все, на что я способен. Менее чем за минуту я преодолеваю двадцать километров, стремительно минуя пригороды Мэдисона. Саймон молча трясется в командном кресле. Я пересекаю Адеру и несусь на восток по прямой дороге мимо военной базы «Ниневия». До цели остается сорок один километр. Внезапно мой командир зашевелился и впился глазами в носовой экран. Он увеличил изображение и подался вперед.
Земля вокруг базы «Ниневия» изрыта глубокими воронками. На дороге их глубина достигает шести метров. Вокруг валяются дымящиеся обломки. Джефферсонские самоходные орудия приготовились атаковать Шахматное ущелье, но им не объехать воронки. Их экипажи ломают стену вокруг базы, делая проход для 305‑миллиметровых самоходок и осадных орудий. Я могу помочь артиллеристам, превратив стену гусеницами в порошок, но Саймон, кажется, задумался не об этом.
Командир пристально разглядывает явакский корабль и вражеские денги, уничтоженные мной с помощью джефферсонской авиации. От разведывательного денга почти ничего не осталось, но десантный транспорт с боевыми машинами в брюхе валяется на земле, как распухший дохлый слизень. Рядом с ним лежит корпус единственного тяжелого денга типа А‑4, который успел выгрузиться, но попал прямо под огонь моих орудий. Бесхозная башня этого денга по‑прежнему торчит в центре военной базы. Она воткнулась в какое‑то здание, судя по всему гараж, внутри которого все еще пылают автомобили.
Своей формой дымящийся корпус денга напоминает цилиндр. Он шире меня и почти такой же высокий. В центре он круглый и сужается к концам, где установлены сложные шарниры для ног, приводящих денг в движение. Теперь вокруг денга валяются оторванные ноги, а те, которые уцелели, изуродованы и торчат в разные стороны.
– Сынок, а ты не можешь толкать перед собой эту бочку? – еле слышно спрашивает меня Саймон.
Я быстро анализирую вес сплавов, из которых яваки изготовили свою машину, совершаю ее внешние обмеры, определяю вес корпуса денга и сопоставляю его с мощностью своего двигателя.
– Могу…
Внезапно до меня доходит блестящая идея Саймона Хрустинова, который радостно смеется. Если бы я умел, я засмеялся бы вместе с ним. У меня было много командиров, но теперь мною командует настоящий гений. Как же мне повезло!
– Ну что, Сынок, – с улыбкой говорит Саймон. – Поехали сдадим этот металлолом явакам!
– С удовольствием!
Я осторожно подъезжаю к корпусу денга. Короткими очередями из сверхскорострельных орудий сбиваю еще торчащие у него по краям ноги. Потом осторожно толкаю цилиндрический корпус носом. Я качу его, как лесоруб – огромный чурбак. От него отлетают шарниры ног, пушки, батареи датчиков, трапы – словом, все, что мешает ему быстро катиться. Я осторожно огибаю корпус десантного транспорта. Он слишком велик, чтобы его таранить. Я мог бы разнести его на куски несколькими залпами из 356‑миллиметровых орудий, но не хочу тратить попусту драгоценные боеприпасы, ведь меня ждет такое яростное сражение, которого еще никогда не было на Джефферсоне. Отбить у яваков Каламетский каньон с его боковыми ущельями будет очень трудно. Яваки будут отчаянно сопротивляться, но я полон решимости истребить их всех до одного.
Саймон отправляет короткое зашифрованное сообщение командиру базы «Ниневия»:
– Прячьтесь за нами. Мы будем прикрывать вас корпусом, пока не уничтожим тяжелые денги в Шахматном ущелье. Потом ваши самоходки очистят боковые ущелья от явакской пехоты и разведывательных денгов.
– Вас понял, – отвечает командир базы. – Следуем, за вами.
Проход в стене вокруг базы уже достаточно велик. Из него появляются тягачи‑вездеходы, буксирующие тяжелые орудия и 305‑миллиметровые самоходки на гусеничном ходу, способные преодолеть почти все препятствия на своем пути.
– Вперед!
И я прихожу в движение: сначала я еду медленно, но дорога прямая, а долина Адеры – ровная, как стол, и вскоре я набираю скорость. Конечно, я не могу ехать полным ходом, толкая перед собой бочку почти такого же размера и веса, как я сам. И все‑таки скоро я набираю уже семьдесят километров в час. Все, что еще выступало из корпуса денга, отвалилось или сплющилось, и он отлично катится вперед. Я еду еще быстрее. Мы несемся к входу в Шахматное ущелье. Желающие могут посторониться с нашего пути, но остановить нас ударом в лоб невозможно.
Явакские тяжелые денги, охраняющие вход в ущелье, заметили меня и открыли огонь. Бочка, несущаяся впереди меня, как паровой каток, принимает на себя удары плазменных пушек и снаряды главного калибра орудий тяжелых денгов. Ее металл раскаляется и начинает плавиться. В разные стороны от нее разлетаются огненные брызги, но противнику не добиться прямого попадания в мой корпус.
– Представляю себе, как скрежещут зубами эти проклятые волосатые твари! – злорадно бормочет Саймон.
Вот уж не знаю, есть ли у яваков зубы! В мои задачи входит не кормить этих тварей, а следить за тем, чтобы они ничего не сожрали на планетах, заселенных людьми. А уж чем питаются эти отродья, я и знать не хочу. Пусть этим занимаются специалисты по биологическому оружию!
Я стараюсь выполнить поставленную задачу и несусь к противнику возле входа в ущелье, сбивая по пути мины, которыми пытаются накрыть меня яваки, в отчаянии ведущие навесной огонь по моим башням. Я в свою очередь палю что есть силы из минометов, готовясь нанести противнику смертельный удар. Джефферсонские самоходки отстали где‑то позади. Впрочем, они мне сейчас не нужны, а когда они доберутся до Шахматного ущелья, тяжелых денгов там уже не будет.
Повинуясь мимолетному чудачеству, я шарю в базах данных культурного наследия, чтобы выбрать подходящее звуковое сопровождение для своей атаки. Над равниной Адеры полетели звуки Вагнера. Я включаю на полную мощность внешние репродукторы и мчусь вперед, как валькирия, воодушевляя своим примером и музыкой экипажи самоходок. Я не знаю, какое впечатление производит на яваков вагнеровский «Полет валькирий», но на протяжении своей столетней службы смог убедиться в том, что он пробуждает в землянах воинственный пыл. Коммуникационные каналы наполняются торжествующими возгласами и воплями джефферсонских артиллеристов, предвкушающих близкую победу.
Прямо по курсу – розовый песчаник скал Шахматного ущелья. Корпус денга, который я качу перед собой, страшно оплавился. Вот я уже в ущелье. Все еще прикрытый этой почти бесформенной грудой металла, я обрушиваюсь прямо на явакские тяжелые денги. Наконец прозвучал залп моих носовых 356‑миллиметровых орудий! Корпус денга разлетается на куски. Противник передо мной – как на ладони. Яваки явно не ожидали внезапно увидеть меня прямо перед собой.
Я открываю по ним огонь в упор из всех стволов.
Оба тяжелых денга содрогаются и окутываются пламенем. Я даю по ним еще один залп, и еще, и еще, и еще… Оба денга разлетаются на куски, хрустящие под моими гусеницами. Я стремительно преодолеваю Шахматное ущелье, заканчивающееся крутым поворотом. Перед моими глазами открывается Каламетский каньон. Там происходит такое, от чего каждая молекула моей психотронной души наполняется яростью.
Повсюду валяются человеческие трупы, изуродованные туши коров и овец, дымятся обугленные сады и остовы домов. Саймон хрипло выругался по‑русски. Его глаза горят ненавистью, под стать негодованию, бурлящему у меня в душе. Смерть явакам! Они заплатят за эту кровавую бойню!
Мой двигатель ревет. Я лечу по каньону, изрытая смерть из всех стволов бортового оружия. С неба падают пылающие явакские штурмовики, под моими гусеницами визжит явакская пехота, только что беспрепятственно умерщвлявшая мирных жителей Каламетского каньона. Там, где проезжаю я, от разведывательных денгов остаются только бесформенные лепешки расплавленного металла. Средние денги разлетаются на куски, долго кувыркающиеся в воздухе и рикошетом отскакивающие от скал. Я с мрачным удовольствием безжалостно истребляю яваков.
Я создан именно с этой целью и с наслаждением выполняю в этом каньоне свое предназначение. А если я спасу хотя бы несколько человеческих жизней, то, пожалуй, буду счастлив.

II

В подвал со страшным грохотом посыпались камни. Кафари скорчилась под лестницей. В темноту их убежища из люка ворвались ослепительные лучи; пронзившие мрак. Ори Чармак начал стрелять сквозь люк в мелькавшие наверху тени. Подвал наполнили облака дыма. Наверху раздались душераздирающие пронзительные вопли. Потом в грудь Ори вонзились три луча, вошедшие в его тело, как иглы в масло. Они стали кромсать человеческую плоть, оставляя в ней дымящиеся рваные раны. До последнего не переставая стрелять, президентский телохранитель со стоном рухнул на пол. Охваченная ужасом Кафари была не в силах тронуться с места. К горлу у нее подступила тошнота.
Потом на лестнице появились спускавшиеся в подвал тени. Кафари с трудом проглотила подступивший к горлу комок, твердой рукой подняла дробовик и выпустила всю обойму прямо сквозь деревянные ступеньки. Вновь поплыл дым и раздался нечеловеческий визг. С лестницы покатились темные тела. По ним еще кто‑то стрелял из‑под раковины в углу и из‑за рухнувших полок. У Кафари кончились патроны. Ничего не видя в дыму, она стала шарить у себя под ногами, и кто‑то сунул ей в руку заряженную винтовку. Кафари стреляла снова и снова при малейших признаках движения на лестнице и около нее. Пули рикошетом летели в стены и провисший потолок и с визгом отскакивали. Вокруг нее метались брызгавшие искрами шипящие лучи энергетического оружия. Яваки тоже стреляли сквозь ступеньки.
Потом наступило светопреставление. Все озарила ослепительная бело‑голубая вспышка, за которой последовал оглушительный грохот. В отверстие люка ворвалась взрывная волна, со страшной силой отшвырнувшая Кафари к стене. Девушка чуть не потеряла сознание. Ей было так больно, что в какое‑то мгновение она даже пожалела, что ударная волна не убила ее.
Постепенно Кафари пришла в себя. Вокруг нестерпимо воняло паленым мясом, дымом и свежим пожарищем. От этих запахов у девушки кружилась голова. Она зашлась кашлем, от которого все ее измученное тело пронзила острая боль. После вспышки глаза Кафари постепенно обретали зрение, и она начинала кое‑что различать вокруг. Кафари еще долго ничего не слышала, но наконец дрожь пола у нее под ногами переросла в отзвуки грохотавших где‑то неподалеку мощных взрывов.
Девушка с трудом повернула голову и стала разглядывать царивший вокруг хаос. Повсюду валялись мерзкие и уродливые черные туши. Это были волосатые, увешанные оружием и покрытые кровью непонятного цвета трупы яваков. От пуль и энергетических лучей ступеньки лестницы стали похожи на решето. С одной стороны явакские излучатели перерубили опоры, и лестница просела. Впрочем, потолок был в еще более плачевном состоянии. Он почти разошелся по швам там, где на него наступил явакский денг. Половина потолка в глубине подвала угрожающе просела. Пластиковый бетон казался живым, он дышал, стонал, грозил вот‑вот рухнуть, и с него постоянно самым зловещим образом сыпалась пыль.
– Надо выбираться отсюда! – закричала девушка, разыскивая глазами остальных.
Оказалось, что президент Лендан все еще стоял у нее за спиной. Его покрывала густая пыль, по которой стекали струйки пота. Одна рука у Лендана была в крови.
– Что?! – крикнул он.
– Надо выбираться! – Кафари ткнула пальцем в проседавший потолок. – Он сейчас рухнет.
Президент кивнул. Девушка заметила, что у него от страха и боли посерело лицо.
Хэнк, ледяной и неподвижный, как стены подвала, лежал под раковиной. Его тело было продырявлено не хуже лестничных ступенек. Кафари с трудом не дала воли очередному приступу жалости и страха. Вместо этого она набила себе карманы патронами. Схватив три подходящие винтовки, она осторожно поставила ногу на нижнюю ступеньку. Дэнни Гамаль со своей матерью стояли у подножия лестницы, ожидая результатов эксперимента Кафари. Когда она начала подниматься, Дэнни сунул ей в руку здоровенный нож. Осторожно перебираясь с одной ступеньки на другую, девушка не упускала возможности пырнуть им любую черную волосатую тушу, которая еще дергалась или пыталась двигаться. Вонь паленой шерсти и едкий запах крови ударили ей в нос, и она закашлялась.
Кафари уже почти выбралась из подвала, когда лестница заскрипела и пошатнулась у нее под ногами.
– Поднимайтесь ближе к левому краю, – крикнула она оставшимся в подвале. – Подпорки справа не держат… И поднимайтесь по одному, а то лестница рухнет.
Девушка добралась до люка и осторожно выглянула наружу, туда, где раньше была кухня. Дома как не бывало. Последний сокрушительный взрыв снес его с лица земли, словно срезал острым ножом. Вместе с домом исчез даже дерн, обнаживший скальную породу.
«И как это мы уцелели?! Да и что это было?..»
Каньон в направлении Шахматного ущелья был усеян дымящимися обломками явакских денгов. Аминский мост исчез, словно никогда и не существовал. Пандусы, которые вели на него с обоих берегов реки Каламет, рухнули. Повсюду, вперемешку с обломками амбаров и других зданий, валялись полурасплавленные остовы автомобилей и сельскохозяйственной техники. Среди них лежало много трупов. Останки явакских пехотинцев не вызывали у Кафари никаких чувств, но при виде перебитого скота и особенно человеческих тел в полях или среди обуглившихся обломков легковых автомобилей и грузовиков у девушки защемило сердце.
Она взглянула в другую сторону, и у нее захватило дух.
Самой заметной точкой окружающего пейзажа был теперь сухопутный линкор. Его пушки вращались так быстро, что невозможно было уследить за их движением. Явакские штурмовики выныривали из‑за скал и тут же исчезали в огненных шарах взрывов. При этом линкор успевал вести огонь и по наземным целям. От грохота его пушек земля тряслась под ногами. В дыму вспыхивали фантастические синие, алые, оранжевые и багровые погребальные костры. Гусеницы линкора оставляли глубокие борозды в полях и крошили асфальт.
Легкий денг попытался прошмыгнуть под защиту Хульдского ущелья, но не успел и по пути потерял три ноги. Линкор изрыгнул язык адского пламени, и денг разлетелся на куски. Его обломки полетели прямо на Кафари, которая стала лихорадочно искать, куда бы спрятаться.
В этот момент послышался голос президента Лендана:
– Потолок падает!
Девушка пулей вылетела наружу, бросилась на землю и постаралась как можно глубже вдавиться в нее, надеясь, что ее никто не увидел. Рядом с ней в грязь бросился президент, сжимавший по винтовке в каждой руке. За ним из рушившегося подвала выскочили Айша Гамаль с сыном. Земля под Кафари проседала, опускаясь куда‑то вниз. Девушка поползла вперед, не желая попасть в обвал.
Она прищурилась, пытаясь что‑нибудь разглядеть сквозь неестественно ослепительные вспышки. Она почти ничего не видела, но наконец умудрилась различить блики солнца на водной глади, высокие стены каньона и пыльную ленту разбитой дороги. Пещера Аллигатор была недалеко, но именно с ее стороны и доносилась сейчас оглушительная пальба.
– Нам не добраться до Аллигатора! – прокричала Кафари в ухо Айше Гамаль. – Тут есть какое‑нибудь другое укрытие?
– Бежим в коровник! – Айша показала в сторону каким‑то чудом уцелевшего длинного и низкого сарая. – Под ним есть большой подвал, в котором у нас зреют сыры.
Кафари кивнула и постаралась собраться с духом, чтобы подняться с земли и бегом преодолеть казавшиеся ей бесконечными сто метров, отделявшие ее от коровника. Холодный воздух резал ей легкие, бежать было тяжело. Земля под ногами Кафари содрогалась от ударов сражающихся титанов. Никогда еще девушка не чувствовала себя такой маленькой, несчастной и беззащитной.
Добежав наконец до коровника, девушка завернула за угол и резко остановилась возле распахнутой двери. Жестом приказав остальным хранить молчание, Кафари упала на землю и, сжимая в руке винтовку, заглянула в дверной проем. Ее глаза были почти на уровне земли, и она увидела только ноги. Множество ног!
Некоторые из них заканчивались копытами. Однако эти копыта не упирались в землю. Ноги с копытами торчали в разные стороны. Они явно принадлежали окоченевшим трупам коров. Другие, напоминающие ходули ноги украшали жуткие, вывернутые не в ту сторону суставы. В коровнике было темно, и Кафари не смогла разглядеть, сколько именно явакских пехотинцев в нем спряталось. Впрочем, и одной этой твари с лазерной винтовкой ей было предостаточно.
«Ну и что же нам теперь делать?!» – в отчаянии спросила себя девушка.
Внезапно она кое‑что придумала. Ее глаза загорелись дьявольским блеском, а распухшие губы исказила кровожадная усмешка. Вот это да! Это будет просто шикарно!
Кафари не терпелось поскорее претворить свой замысел в жизнь. Она потянула Айшу за руку и показала на ряд выкрашенных в белый цвет ящиков, сложенных в трех метрах от амбара, стоящего между коровником и садом, где росли земные фруктовые деревья.
Айша уставилась на Кафари широко открытыми глазами. Потом на ее посеревшем, испачканном пылью и залитом кровью лице появилось такое кровожадное выражение, что девушка даже слегка испугалась. Кафари нужны были свободные руки, и она положила винтовки на землю. Айша последовала ее примеру. Дэнни стал караулить их оружие. Он держал наперевес помповое ружье, которое захватил с собой из подвала. Кафари жестом приказала Абрахаму Лендану не двигаться с места. Потом они с Айшой обменялись взглядами и кивнули друг другу.
Они пулей пронеслись мимо открытых дверей. Из коровника вылетел лазерный луч, опаливший Кафари пятки. В тот же момент прогремело ружье Дэнни. Кафари схватила ближайший к ней белый ящик.
– Два верхних ряда! – крикнула Айша. Девушка кивнула, ухватила ящик за углы и подняла его. Айша схватила соседний ящик, и они с тяжелой ношей неуклюже побежали к коровнику. В ящиках послышалось жужжание. Из раскачивающихся ульев стали вылезать потревоженные пчелы. Одна из них ужалила Кафари в руку, другая – в щеку, третья – за локоть.
Вот они уже у двери.
– Бросаем!
Они одновременно швырнули ульи в открытую дверь коровника. Кафари не стала дожидаться результата. Она уже бежала к следующему улью. Еще несколько бесконечно долгих секунд ей понадобилось для того, чтобы дотащить его до коровника и швырнуть в дверь. Девушка уже потеряла счет пчелиным укусам, но визг в коровнике говорил о том, что явакам приходится еще хуже, чем ей с Айшой.
Внезапно из открытых дверей ринулись черные волосатые существа. Они неслись непрерывным потоком между Кафари и Айшой с одной стороной и Дэнни и президентом Ленданом – с другой. Президент бросил женщинам винтовки над головами спасающихся в паническом бегстве яваков, не превышавших размером крупную собаку. Кафари поймала винтовки на лету, передала одну из них Айше и открыла огонь. Со свирепой яростью она убивала одного явака за другим, как в тире. Дэнни палил из ружья по тонким ногам гнусных тварей, а президент добивал падающих с визгом яваков, всаживая заряды крупной дроби в их плоские головы.
Когда из коровника выскочила последняя стая яваков, преследуемая по пятам роем пчел, Кафари крикнула: «Скорее внутрь!»
Кроме жужжащих пчел, в коровнике больше никто не двигался. Айша с Дэнни первыми бросились в коровник, спотыкаясь о дохлых коров и облепленных пчелами умирающих явакских пехотинцев, некоторые из которых еще корчились и взвизгивали. Айша распахнула дверь и нырнула в подвал. Дэнни прыгнул за ней. Кафари пропихнула вперед президента, успев пристрелить явака, чьи судороги показались ей попыткой приподнять лазерную винтовку, которую он сжимал в одной из бесформенных конечностей. В разные стороны по коровнику полетели куски мяса и клочья шерсти, а явак тут же перестал дергаться. Кафари соскользнула по ступенькам в подвал, захлопнула за собой люк и смахнула самых упорных пчел, еще ползавших у нее по голым рукам и ногам.
Наконец‑то они оказались в безопасном помещении, в два раза меньшем только что обвалившегося подвала. Большие круги и брикеты сыра золотистого и бледно‑молочного цвета лежали в формах и покоились на полках на разных этапах процесса созревания. После смрада крови и пороха запах в подвале показался всем изысканным ароматом.
Абрахам Лендан сжал Кафари в объятиях так, что у той затрещали кости. Потом он обнял и Айшу и с трудом выговорил:
– Гениально! Неподражаемо! Вы первые додумались вести наступательные действия с помощью пчел!
У президента возбужденно блестели глаза. Кафари хрипло рассмеялась.
– Лучший асадийский мед на Джефферсоне собирают в нашем каньоне, – с усталой улыбкой объяснила она. – А асалийские пчелы очень своенравные насекомые. Эту агрессивную породу специально вывели, чтобы вытеснить местных насекомых, собирающих цветочную пыльцу. Увидев ульи, я поняла, что мы выкурим этих шакалов из коровника без единого выстрела.
Абрахам Лендан взял девушку за плечи, несколько мгновений молча смотрел ей в глаза, а потом негромко проговорил:
– Кафари Камара, вы заслуживаете звания капитана президентской гвардии.
Девушка не нашлась что ответить. Президент Лендан повернулся к Дэнни и пожал мальчику руку:
– Мальчик мой, ты метко стрелял, не давая явакам высунуться из дверей, пока их не облепили пчелы. Не открой ты вовремя огонь, мы все бы погибли.
Дэнни выпятил грудь и, казалось, за несколько секунд подрос на десяток сантиметров. Кафари опустила глаза, а Айша, не скрываясь, прослезилась.
– Сынок, – сказала она сдавленным голосом, – я очень горжусь тобой.
– А я горжусь тем, что оказался рядом с вами, – сказал президент, глядя Айше прямо в наполненные слезами глаза. – Теперь я понимаю, что сила Джефферсона в таких людях, как вы. Именно ради вас эту планету и стоит защищать.
– Ждем ваших приказов, капитан, – добавил он, повернувшись к Кафари.
Несколько мгновений девушка прислушивалась к отзвукам бушевавшей наверху битвы. Они неуклонно отступали дальше вглубь каньона. Сухопутный линкор загонял туда яваков. От этой мысли Кафари стало легко на сердце.
– Наверное, стоит подождать, пока сражение не отодвинется еще дальше от нас, а потом попробовать подняться в горы. Если плотину прорвет…
Все внезапно посерьезнели, вспомнив, что еще не спасены.
– Но сначала нам надо немного передохнуть. Может, сейчас и не время, – добавила она с усталой улыбкой, – но этот сыр очень аппетитно пахнет. Кто знает, когда нам снова представится возможность поесть, а у меня маковой росинки во рту не было со вчерашнего вечера.
Утром Кафари намеревалась как следует подкрепиться у мамы на кухне, но после событий, которые больше напоминали многосерийный фильм ужасов, чем реальность, боялась даже думать о судьбе родного дома.
Айша закивала:
– Вот‑вот! Не годится воевать на пустой желудок, а нам сегодня досталось. – Она порылась в шкафчике возле двери и протянула Кафари длинный нож, потому что нож девушки густо покрывала запекшаяся явакская кровь. – К тому же у нас неплохой ассортимент: четыре сорта чеддера, швейцарский сыр, несколько видов мягких сыров. Некоторые из них встречаются только у нас. Мы сами их придумали. Они прекрасно расходятся на Мали, где коровам пришлось бы пастись в скафандрах.
Представив себе корову в скафандре, Кафари разразилась гомерическим хохотом. Дэнни расплылся в улыбке, а президент Лендан нахмурился, пытаясь понять, что в этом смешного.
– Простите, – вытирая слезы с глаз, извинилась Кафари перед президентом, – но приходилось ли вам доить корову в полпятого утра в разгар зимы, когда доильный аппарат замерз, ведро примерзло к полу, а корова замерзла и злая как черт?.. Я просто представила себе ее в этот момент в скафандре!
С этими словами Кафари снова скорчилась от смеха. Абрахам Лендан неуверенно улыбнулся.
– Вы указали мне на вопиющий пробел в моем образовании.
Айша уже снимала с полок большие куски поспевшего сыра, некоторые из которых были покрыты воском. Она достала и несколько навощенных маленьких сыров и даже выудила из шкафчика коробку крекеров.
– Прошу приступить к дегустации! – Ее перепачканное и искусанное пчелами лицо светилось улыбкой.
Президент Лендан широко улыбнулся ей в ответ.
В подвале была вода. Вместо стаканов в ход пошли формы для небольших сыров. Кафари казалось, что на свете не бывает ничего вкуснее этого сыра с крекерами и теплой водой. Глотая большими кусками еду, девушка внимательно прислушивалась к отзвукам бушевавшего наверху сражения. Взрывы по‑прежнему удалялись в сторону плотины. Кафари дожевывала последний кусок, когда погас свет. Подвал погрузился в кромешный мрак.
– Вылезаем! – скомандовала Кафари. – И молите Бога о том, чтобы просто порвались провода, а не взорвалась электростанция или рухнула плотина.
Все молча стали на ощупь искать выход, открыли люк и выбрались наружу, прихватив оружие и столько еды, сколько смогли унести. Кафари вылезла первой, внимательно осмотрелась в коровнике и осторожно высунула голову в дверь. Вокруг все было тихо.
– Вроде бы все в порядке, – пробормотала она.
Кафари направилась к стене каньона, не сомневаясь в том, что найдет там хотя бы несколько выступов, которые помогут ей забраться повыше, туда, где извивались тропы, протоптанные дикими обитателями Дамизийских гор, в основном голлонами и ягличами. Перспектива встречи с этими крупными хищниками пугала сейчас девушку гораздо меньше возможности утонуть или напороться на уцелевших яваков. К тому же грохот битвы наверняка распугал всех диких зверей, забившихся от страха в свои логовища.
Кафари решительно повела свой маленький отряд в горы.

ГЛАВА 7

I

– Стреляй, Сынок! Стреляй! – решительно приказал Саймон.
Только что на куски разлетелся последний разведывательный денг у входа в Гиблое ущелье, где скрывался последний тяжелый денг.
– У яваков ушки на макушке. Если их удивит тишина и они услышат, что ты едешь к ним, они просто взорвут плотину, чтобы нас смыло вместе с ними.
«Блудный Сын» вел непрерывный огонь, методично измельчая обломки уничтоженных денгов. Выполняя отвлекающий маневр, он стрелял и вперед, целясь в разрушенные амбары, чтобы вспышки его энергетического оружия приближались к входу в Гиблое ущелье так, словно он поражает движущиеся цели противника. Кроме того, Сынок приятно поразил Саймона, начав по собственной инициативе транслировать записанные им куски явакских переговоров, возможно состоявших из призывов о помощи и проклятий, направленных против беспощадных джефферсонцев.
При этом линкор мчался вперед. Прошло меньше минуты, и он был уже перед входом в Гиблое ущелье. Чтобы добраться до него, линкору пришлось раздавить какую‑то оказавшуюся у него на пути ферму, и Саймону оставалось только молить Бога о том, чтобы в развалинах не прятались ее обитатели.
Линкор выпустил беспилотный разведчик, который, заглянув за поворот дороги, обнаружил там явакский денг. Он притаился, как насосавшийся крови клещ, перед фантастической стеной из белого бетона, соединяющей две розоватые скалы. Электростанция стояла на месте, но денг уничтожил опоры высоковольтной линии передач, питавшей током дома, фермы и заводы в каньоне. Судя по температуре, замеренной датчиками «Блудного Сына», эти опоры были сбиты лишь пару минут назад.
– Ты не можешь уничтожить у денга орудия главного калибра навесным огнем из‑за скалы?
– Нет гарантии, что он не успеет открыть огонь по дамбе.
– Тогда вперед, в атаку!
Линкор на полном ходу преодолел поворот дороги. Саймона бросало и мотало в противоударных зажимах, как тряпичную куклу. Беспилотный разведчик увидел достаточно для того, чтобы орудия главного калибра «Блудного Сына» уже были направлены на цель в тот момент, когда она появилась перед ним. Выстрелила передняя 356‑миллиметровая пушка, содрогнувшаяся от отдачи. Орудие главного калибра явакского денга было мгновенно уничтожено. Сверхскорострельные орудия линкора тут же отсекли половину ног денга, который неуклюже повалился на бок, отчаянно отстреливаясь, но попадая только в энергетические щиты линкора. Потом денг почти в упор выпустил по плотине ракету. «Блудный Сын» мгновенно отреагировал и поразил ее в нескольких сантиметрах от плотины. Боеголовка ракеты взорвалась в воздухе, не успев впиться в бетон. Плотину опалил огненный столб, превративший в пар струю, извергавшуюся из водослива.
Снова заработали пушечные установки линкора, и башня денга разлетелась на куски, осыпав обломками плотину и окрестные розовые скалы. Саймон нахмурился, надеясь, что они не слишком повредили бетон и плотина устоит. Последний раз рявкнули орудия главного калибра, и денгу пришел конец. Его корпус превратился в полурасплавленный комок металла, из которого беспомощно торчали остатки ног и стволы замолчавших пушек.
Наступила тишина, которую нарушал только треск пламени, пожиравшего обломки явакской боевой машины.
Саймон перевел дух и разжал побелевшие кулаки.
– Молодец, Сынок! – хрипло сказал он. – Ты стреляешь лучше всех на свете.
– Спасибо, Саймон, – негромко ответил «Блудный Сын». Он и сам понимал, что, не сбей он в последний миг явакскую ракету, их с Саймоном уже бы смыл поток воды.
– Ты можешь проанализировать повреждения, причиненные плотине?
– Да. С помощью радара глубокого проникновения… Кажется, все в порядке. Повреждения поверхностные. Глубоких трещин и разломов нет.
– Слава богу! – с чувством сказал Саймон, снова переводя дух.
Он изучил донесения джефферсонских артиллеристов и с довольным видом кивнул. Последним уцелевшим разведывательным денгам, попрятавшимся по боковым ущельям, недолго осталось там шнырять! Сражение практически завершилось. Осталось только подвести итоги и приступить к ликвидации ущерба. Саймон вспомнил Этену. Перед его глазами предстало искаженное ужасом лицо Ренни и тут же сменилось лицами Кафари Камары и Абрахама Лендана. Увидит ли он их когда‑нибудь еще?.. А если они все‑таки уцелели, хватит ли им мужества начать все с начала?
Светило теплое весеннее солнце, и Саймон подумал, что трудно было бы найти более подходящее место, чтобы начать новую жизнь, чем эта исстрадавшаяся планета. «Блудный Сын» осторожно развернулся, смешав гусеницами остатки денга с грязью, и направился на поиски оставшихся в живых.

II

Кафари нашла тропу, которая была едва заметна в поднимавшемся из каньона дыму. Тропа то и дело терялась, но маленький отряд находил ее снова и снова. Казалось, дым прячет беглецов, но Кафари разбиралась в современных методах ведения войны и понимала, что это иллюзия. Их теплые тела светились голубым огнем на дисплеях температурных датчиков, а сканеры, улавливающие малейшее движение даже в полной темноте, видели, как у них колышется грудь на вдохе и выдохе. Ползти в гору было мучительно трудно. В прошлом Кафари частенько лазала по скалам родного Каламетского ущелья, но такого головокружительного восхождения ей еще не приходилось совершать.
Не становилось легче еще и оттого, что теперь она отвечала за жизнь президента Джефферсона. Девушка слышала, как Абрахам Лендан кряхтит у нее за спиной, цепляясь за шершавые камни окровавленными пальцами. Кафари тоже изодрала в кровь руки и колени, а, соскользнув со скалы, проехалась по камню щекой, на которой теперь красовалась огромная царапина. Она не сорвалась вниз лишь потому, что уперлась ногами в плечи президента, который впился пальцами в небольшой выступ и чудом удержался. Девушка несколько секунд приходила в себя, ловя широко открытым ртом воздух, а потом снова полезла вверх. Винтовки за плечами наливались свинцовой тяжестью, мешая все сильнее и сильнее, но никто и не думал с ними расставаться.
Они забрались вверх примерно на шестьдесят метров, когда со стороны Гиблого ущелья и Каламетской плотины послышался оглушительный грохот. Из ущелья в клубах раскаленного дыма взметнулся язык голубого пламени. Кафари вжалась в скалу, стараясь слиться с ней. Среди грохота орудий и гулких раскатов летавшего от скалы к скале эха девушка слышала, как где‑то внизу во весь голос молится Айша Гамаль. Взрывные волны пытались оторвать беглецов от скалы и швырнуть вниз. Дэнни громко всхлипывал от ужаса. По расцарапанным щекам Кафари тоже катились слезы, которых она не замечала.
Последовало еще несколько взрывов, и все вокруг заволокло облаками дыма. Потом над Гиблым ущельем поднялось зловещее зарево. Кафари не понимала, что происходит – грохочут орудия или рушится плотина? Достаточно ли они высоко, чтобы их не смыло? Выше им не подняться. Они и так с трудом удерживаются, цепляясь за трясущиеся скалы!
Внезапно наступила оглушительная тишина.
Кафари, замирая, вслушивалась в нее, не осмеливаясь поверить вспыхнувшей в сердце надежде. Откуда‑то издалека, со стороны Шахматного ущелья, доносилась беспорядочная стрельба, но по сравнению с чудовищными взрывами, только что потрясшими окрестные скалы, она казалась нестройными аплодисментами. Потом послышался низкий гул, и скала, в которую вжимались беглецы, снова задрожала. Ее вибрация не походила на эхо тяжелой поступи денга, шагающего по каньону.
Неужели это возвращается линкор?!
«Смотрите! Смотрите!» – закричал Дэнни, показывая в сторону окутанного дымом Гиблого ущелья.
Кафари напрягла зрение и увидела колоссальное сооружение, поблескивающее огоньками и напоминающее огромный космический корабль, неторопливо приближающийся к доку. Исполинский механизм ощетинился орудийными стволами. Он миновал пещеру Аллигатор, находившуюся всего в ста метрах от того места, где беглецы цеплялись за скалу. Внезапно линкор остановился, медленно развернулся и направился прямо к ним. У Кафари захватило дух.
Неужели он нас увидел?!
В благоговейном ужасе беглецы наблюдали за тем, как огромная боевая машина неторопливо движется среди руин, обломков и воронок, оставшихся после только что отгремевшего сражения. Гигантский корпус линкора заслонил от них отсветы пожаров, полыхавших в каньоне. «Блудный Сын», дробя гусеницами валуны, подъехал прямо к скале, по которой им пришлось карабкаться вверх, как муравьям. Горячий воздух поднимался от раскаленной стальной плоти линкора, а линкор резко остановился буквально в шаге от беглецов, с ужасом и восторгом взиравших на его грозные дымящиеся орудия.
Прямо под ногами Кафари оказалась плоская часть корпуса, на которую она легко могла бы спрыгнуть, если бы посмела. Внезапно в ней открылся люк, и через мгновение из него появился командир линкора. На его щеголеватой малиновой форме проступали пятна пота, лёгкий ветерок играл растрепанными темными волосами. Кафари смотрела на него во все глаза. Они встретились взглядами, и девушка внезапно покраснела, вспомнив, что вся в грязи, в крови и напоминает не человеческое существо, а собаку, побывавшую под колесами грузовика. У Саймона Хрустинова был ошеломленный вид, а когда он разглядел, кто цепляется за скалу рядом с девушкой, от удивления у него раскрылся рот.
– Боже мой, – пробормотал он, глядя на Абрахама Лендана. – Господин президент, если вы не наградите эту девушку орденом, мне придется самому это сделать.
У Кафари защипало в глазах, и виноват в этом был не только едкий дым.
– Кафари, разрешите подвезти вас и ваших друзей!
У девушки из глаз наконец полились слезы. Саймон протянул ей руку и помог спрыгнуть на корпус линкора. Тепло его сильных рук, державших ее крепко, но осторожно, словно она была из хрупкого фарфора, было красноречивее любых слов. Взгляд Саймона пробудил в душе девушки безмятежную радость, которая, как еще совсем недавно казалось Кафари, исчезла из ее жизни навсегда. У нее подкосились ноги.
– Прошу вас, осторожно, – прошептал ей Саймон. – Попробуйте спуститься вниз по трапу, а я помогу вашим друзьям.
Он помог Кафари пролезть в люк, а потом по очереди поддержал спрыгивавших на линкор Абрахама Лендана, Дэнни и Айшу Гамаль. Кафари очень медленно ползла вниз по трапу. И не только потому, что с трудом держалась за поручни окровавленными руками. Внезапно девушку стала бить такая сильная дрожь, что она с трудом держалась на ногах. Спустившись вниз, она оказалась в удобном отсеке, центральное место в котором занимали большие экраны, окружавшие с трех сторон огромное моторизованное кресло с подбитыми поролоном противоударными зажимами. Кроме того, в небольшом отсеке нашлось пять сидений поменьше для пассажиров и изрядное количество шкафчиков самого разнообразного предназначения. Кафари с трудом добралась до ближайшего стула и рухнула на него.
Металлический трап загремел под ногами у остальных. Первым появился сгорбившийся от усталости Абрахам Лендан. За ним следовал Дэнни, с восторгом озиравший командный отсек сухопутного линкора. Потом показался Саймон Хрустинов, поддерживавший снизу Айшу Гамаль, которая без посторонней помощи просто скатилась бы по ступенькам. Кафари поспешно пересела на соседнее сиденье, освобождая место раненой женщине. Командир линкора бережно усадил Айшу и включил автоматическое медицинское оборудование, которое тут же взяло у нее анализы и сделало несколько уколов.
– Наш автоматический доктор быстро поставит вас на ноги, – негромко сказал Саймон. – Когда мы приедем, вы будете как новенькая. Вам полегчает уже через несколько минут.
Болеутоляющие средства явно возымели свое действие, через несколько мгновений Айша уже дремала.
– Вы все получили изрядную дозу радиации, – добавил Саймон, изучив показания медицинских приборов.
– Не волнуйтесь, – с улыбкой продолжил он. – Мы немедленно приступим к лечению. В наше время облучение – уже не проблема. Ваша кровеносная система будет очищена еще до того, как в ней наступят необратимые изменения.
Услышав его слова, Кафари по‑настоящему успокоилась.
Те же манипуляции Саймон проделал и с остальными ее товарищами. Скоро и Дэнни, и президент Лендан уже были обследованы автоматическими медицинскими системами. Когда пришла очередь Кафари, та с благодарностью отдалась во власть бережных рук командира линкора. По ее жилам заструились медицинские препараты, и она с облегчением вздохнула.
– Что это? – нахмурившись, спросил Саймон. – Укусы насекомых?
– Совершенно верно, – ответил за Кафари президент Лендан севшим, хрипловатым голосом, в котором сквозили нотки гордости. – После того как на наш подвал наступил денг, нам пришлось выкурить из коровника целую роту явакской пехоты. Для этого Кафари швырнула в него несколько ульев с пчелами. Они сделали это вместе с Айшей. Половину яваков умертвили пчелы, остальных мы перестреляли, когда они в ужасе бросились наутек.
Лицо Саймона просияло улыбкой, при виде которой у Кафари потеплело внутри.
– Прекрасный и до сих пор ни разу не использованный метод борьбы с яваками! А, Сынок?
Раздался металлический голос, от звуков которого Кафари подскочила на сиденье.
– Я согласен. Мои базы данных содержат информацию обо всех методах борьбы с окопавшимся противником, применявшихся за последние сто лет, но этот способ среди них не значится.
– Хотел бы я на это посмотреть, – с почти мечтательными нотками в голосе добавил линкор.
Саймон усмехнулся:
– Я – тоже. Когда я расскажу об этом другим офицерам Кибернетической бригады, они сложат об этом песни.
– Добро пожаловать ко мне на борт, – добавил металлический голос. – Я к вашим услугам!
– Спасибо, – дрожащим голосом пискнула Кафари.
Саймон Хрустинов приладил медицинские приборы к ее спутникам, подмигнул восхищенному Дэнни Гамалю, сел в свое кресло и пристегнулся.
– Ну что, Сынок, посмотрим, справились ли артиллеристы с уцелевшими денгами, или им надо помочь.
Линкор пришел в движение. Кафари не хотелось засыпать. Она с радостью продолжила бы наблюдать за экранами и смотреть, как влажные волосы Саймона Хрустинова колышутся во время движения, однако лекарственные препараты уже начинали действовать. По телу девушки растеклась приятная истома. А самое главное – как будто свалился с ее плеч страшный груз. Теперь она не несла ответственности за жизнь президента планеты и за ее будущее. У девушки закрывались глаза. Она еще пыталась заставить себя бодрствовать, когда ее веки сомкнулись сами собой, и измученная Кафари погрузилась в долгожданный сон, в котором ее не посещали даже страшные сновидения.

ГЛАВА 8

I

Мэдисон изменился.
А может, изменилась сама Кафари.
Девушка поудобнее пристроила на спине рюкзак, подтянула лямки и зашагала по территории Университета. Библиотека с ее мощнейшим передатчиком для ускоренной космической связи была почти в трех километрах от каморки, которую занимала Кафари в городском общежитии. Но такое расстояние не пугало девушку, хотя погода зачастую бывала прескверной, да и мучительная усталость иногда давала о себе знать.
– Вы часто будете чувствовать себя совершенно разбитой, – сказал ей врач. – Не расстраивайтесь. Это ваш организм приводит себя в порядок. Потерпите. Скоро все пройдет, и вы почувствуете себя даже лучше, чем прежде.
Кафари сомневалась в том, что когда‑нибудь почувствует себя хотя бы не хуже, чем прежде. Она часто не узнавала себя в зеркале, особенно свои глаза, чей холодный взгляд теперь нередко смущал даже видавших виды мужчин. Прежняя Кафари осталась где‑то позади, в дыму и грохоте взрывов.
По сравнению со многими джефферсонцами потери Кафари можно было назвать незначительными. Девушке повезло намного больше, чем ее знакомым. Родители Кафари остались в живых. В то злополучное утро они отправились к ее дедушке и бабушке, которые жили на ферме в самом конце Сорсийского ущелья. Погибло ранчо Чакула, а вместе с ним – и два ее брата, но почти вся остальная родня Кафари уцелела.
Родители, кузены, тети и дяди – все они навещали ее в мэдисонской больнице, а потом, три недели спустя, приехали в столицу, когда президент Лендан вручал высшие награды героям отгремевшей битвы и родственникам погибших бойцов. Дядя Кафари Джаспер Шатревар, командовавший сухопутными подразделениями Сил самообороны Джефферсона, погиб в бою вместе с тысячами солдат, защищавших северо‑западную часть столицы. Он был посмертно награжден Золотой президентской медалью «За отвагу», которую Абрахам Лендан вручил его вдове и сыну. Тетя Рета плакала не переставая, удержаться от слез не могла и Кафари.
Потом президент назвал ее имя, а также имена Дэнни и Айши Гамаль. Пораженная Кафари подошла вместе с Айшей и ее сыном к ступенькам, ведущим на помост, где их ждал президент. Поднимаясь наверх, Кафари и Айша держались за руки.
– За мужество в бою, – говорил президент перед камерами, транслировавшими церемонию награждения на всю планету, – и за беспримерную находчивость в сложнейшей ситуации, спасшую, в частности, и мою жизнь, за стойкость и выдержку имею честь вручить эти Золотые президентские медали «За отвагу» Кафари Камаре, Айше Гамаль и Дэнни Гамалю. Если бы не они, меня бы сейчас здесь не было!
Депутаты джефферсонского парламента разразились аплодисментами, а президент надел на шею Кафари ленточку с медалью.
– Молодец! – еле слышно прошептал он, пожимая девушке руку. – Какая же вы молодец!
Кафари неуверенно теребила ленточку дрожащими пальцами, наблюдая за церемонией награждения Айши и Дэнни. Потом появился Саймон Хрустинов, получивший две медали. Одной наградили его самого, а другой – «Блудного Сына».
Девушка долго гладила тяжелую медаль у себя на шее, словно не веря в то, что она – настоящая. Кафари не ожидала ничего подобного. С глазами, полными слез, она спустилась с помоста и прошла к своему месту, где ее уже ждали жаркие объятия и бурные поздравления всех ее родственников.
Она не взяла с собой медаль в общежитие, где дверь мог вышибить ногой и двухлетний карапуз, а попросила отца запереть награду в сейф, который выудили из‑под обломков рухнувшего дома. Родители Кафари постепенно восстанавливали ранчо Чакула, и девушка помогала им чем могла. Кафари мучительно переживала, когда ради занятий в Мэдисоне приходилось оставлять отца с матерью одних на разгромленном ранчо, что чуть не бросила учебу.
Когда она уже почти собралась это сделать, вмешалась мать.
– Ты должна думать о своем будущем, дочка! Тебе нужен диплом, а Джефферсону – специалисты по психотронному программированию. Наша планета далеко от Центральных Миров, и нам нечем заманить сюда инженеров, окончивших тамошние университеты.
– Кроме того, – добавила мать, подмигнув Кафари, – может, твой будущий муж не откажется оплатить твою учебу.
– Какой еще муж?! – воскликнула ошеломленная Кафари. – Я даже ни с кем не встречаюсь! За кого это ты решила меня выдать?!
Девушка мысленно перебирала все кандидатуры, которые мощи прийти в голову ее матери, и вспоминала мужчин, не вызывавших отвращения у нее самой. Через несколько мгновений она с ужасом поняла, что эти два списка не совпадают ни по одной позиции.
Впрочем, ее мать только загадочно улыбалась и, как обычно, больше ничего не говорила. Эта манера с детства бесила Кафари, но она не обижалась на мать, до слез радуясь тому, что ее родители уцелели.
Кафари отогнала досужие мысли и зашагала дальше.
Комплекс Мэдисонского университета поражал своей красотой. Ему было уже почти сто двадцать пять лет. Сложенные из местного песчаника стены зданий мягко светились в лучах заходящего солнца, отражая отблески на скалах Каламетского каньона. Территория университета простиралась на добрых два километра вдоль южного берега Адеры, поросшего тенистыми деревьями. Под их пышными кронами стояли учебные корпуса, научные лаборатории, спортивные залы и общежития, между которыми извивались, пересекая друг друга, аллеи и дорожки. С высокого берега открывался восхитительный вид, а под кронами деревьев не было недостатка в уютных местечках для романтических встреч.
К сожалению, на такие встречи у Кафари не хватало времени. Мужским вниманием девушка отнюдь не была обделена, но ее не воодушевляли прыщавые сопляки, думавшие только о спорте и о том, как бы залезть в постель к очередной смазливой девчонке. Казалось, что у Кафари намного больше общего не со сверстниками, а с преподавателями, но и те не вполне понимали ее. Кафари не ожидала, что ей будет так трудно приспособиться к мирной жизни.
Она мечтала поскорее получить диплом и начать зарабатывать деньги для своей семьи, до сих пор платившей за ее учебу. Впрочем, благодаря стипендии, которой Кафари заручилась на Вишну, и деньгам из нового фонда поддержки студентов из семей, пострадавших в результате явакского набега, родителям Кафари приходилось платить только за ее комнату в общежитии и обеды в столовой. Кафари постаралась найти в городе самое дешевое общежитие, но в еще не оправившемся от удара Мэдисоне это было нелегко. Цены на жилье в столице Джефферсона подскочили почти в четыре раза, а продукты питания подорожали в десять раз. Поэтому Кафари обеими руками держалась за свою работу на кухне общежития, где ей ничего не платили, но два раза в день бесплатно кормили.
Девушка шагала, прислушиваясь к плеску воды в реке, шепоту ветра в кронах деревьев и шуму машин за пределами университетской территории. Внезапно ее охватила необъяснимая тревога, которая в последнее время так и зачастила к ней в гости. Вроде бы Кафари ничто не угрожало, но она почему‑то невольно сжималась при звуках голосов, доносившихся оттуда, где по сторонам от дорожки топтались оживленно беседующие кучки людей.
Проходя мимо них, Кафари настороженно и внимательно разглядывала возбужденных чем‑то людей, стараясь это делать незаметно. После нашествия у нее появилась новая привычка – пристально изучать все, что ее окружало. Девушка искала в лицах других студентов объяснение безотчетному страху, который порой испытывала, оказавшись рядом с незнакомыми людьми.
Кафари уже подходила к границе университетской территории, когда до нее донеслись громкие голоса. Кафари разглядела, что по дорожкам шли не только студенты. В свете фонарей девушка увидела немало тех, кто совсем не походил на студентов. Внезапно Кафари обнаружила, что ее окружает толпа, состоящая из двухсот, а то и трехсот человек.
Некоторые из шнырявших тут субъектов походили на карманников, отиравшихся раньше в мэдисонском космопорте, где сейчас высаживалось так мало пассажиров, что воровать им там стало не у кого. Другие походили на опустившихся безработных, не желающих тем не менее заниматься тяжелым трудом: возделывать землю, превращать засушливые пустоши в плодородные поля или посменно выполнять адскую работу на траулерах, бороздивших океаны в поисках рыбы, от добычи которой сейчас зависело выживание население Джефферсона. Проходя мимо толпы, Кафари подслушала отрывки разговоров.
«Они подняли ставки налогов и плату за учебу! А куда идут наши деньги?! Вонючим фермерам! Они там роются в своей земле, как свиньи, и думают, что на них свет клином сошелся, потому что у них разрушили несколько сараев и перебили их вонючий скот!.. Конечно, им легко сидеть у нас на шее!..»
Злоба, с которой были произнесены эти слова, поразила Кафари не меньше их смысла.
«Никто не сидит у вас на шее! – подумала девушка, чувствуя, как краснеет от гнева. – Неужели вы не знаете, как на самом деле обстоят дела?!»
Деньги, на которые фермеры восстанавливали свои дома и покупали новые сельскохозяйственные орудия, достались им не безвозмездно. Объединенное законодательное собрание приняло решение выделить фермерам срочные займы, которые тем предстояло вернуть. А имущество фермеров, не способных погасить задолженность в установленные сроки, подлежало конфискации. Кроме того, никто не мог гарантировать, что у городских жителей хватит денег, чтобы покупать овощи, молоко и мясо. А если правительство станет платить горожанам пособие, оно наверняка начнет регулировать цены, и многие фермеры разорятся.
Какой‑то горожанин взобрался на скамейку и порол такую чушь, что у Кафари потемнело в глазах.
«Правительство из кожи вон лезет, чтобы восстановить их грязные фермы, а на нас ему наплевать! У нас тоже сгорели дома, магазины и заводы, а кто нам помогает их выстроить снова?!»
Услышав одобрительный ропот толпы, Кафари нахмурилась.
Неужели этот тип не слушает новости?! Они что, действительно ничего не знают?! Ведь президент Лендан уже обратился в Сенат и Законодательную палату с просьбой выделить на восстановление Мэдисона, по меньшей мере, в два раза больше денег, чем дали в долг фермерам. Каламетский каньон сильно пострадал, но даже Кафари не стала бы спорить с тем, что оказавшаяся под прицельным огнем явакских денгов западная часть Мэдисона понесла еще больший ущерб. Там были разрушены сотни жилых домов и предприятий. Большинство жителей этого района спаслось, забившись в подземные убежища, которых не было у фермеров в каньоне, но экономике планеты придется еще долго оправляться от удара, который нанесла ему потеря множества заводов и магазинов.
Городская беднота, ряды которой пополнили новые безработные, нуждалась в срочной помощи. Однако никому не приходилось ночевать в сточной канаве или голодать. По крайней мере пока. Поэтому закон о финансовой помощи сельским жителям был принят в первую очередь.
Завершение посевной вовремя было для Джефферсона вопросом жизни и смерти, а фермерам этого не сделать без денег на семена и трактора. Неужели никто здесь не понимает, что продукты питания не изготавливают на консервных фабриках?!
Кафари стала обходить толпу. Она чувствовала себя усталой, голодной и даже замерзшей. Солнце скрылось за горизонтом, и от реки, несшей талые воды с заснеженных горных вершин сквозь разогретые солнцем бетонные и каменные набережные Мэдисона, стал подниматься туман. Тепло, излучаемое камнем, соприкасалось с холодной водой, и туман становился все гуще и гуще. Это напоминало Кафари школьные уроки истории, где учителя рассказывали о древних земных городах Лондоне и Сан‑Франциско, постоянно окутанных пеленой тумана, душившей огни светильников, загадочно именуемых «газовыми фонарями».
Кожи девушки касались серые хлопья тумана, холодные и влажные, как щупальца дохлой медузы. Кафари поежилась. Ей внезапно захотелось оказаться там, где тепло, светло и весело. Там, где она знала бы всех в лицо и где никто не назвал бы ее «вонючей свиноводкой» и не спросил бы, что она здесь делает. Кафари продрогла и хотела есть, а идти ей было еще очень далеко…
– Эй, ты! – раздался у нее за спиной чей‑то голос. – Я тебя где‑то видел!
Кафари оглянулась и напряглась в ожидании самого худшего.
На нее исподлобья смотрел здоровенный детина с растрепанной светлой бородой и кулаками, как мельничные жернова. Это был явно не студент. На вид ему было лет сорок, он был одет в комбинезон из грубой ткани, похожий на робу фабричных рабочих. Приятели‑громилы мало чем от него отличались. У Кафари засосало под ложечкой, и она приготовилась к драке или бегству.
– Да это жома из новостей! – рявкнул какой‑то верзила, обозвав Кафари обидной городской кличкой фермеров.
Кафари рассвирепела, хотя у нее от страха и подгибались колени.
– Эй, жома! – ухмыльнулся громила, поглаживая себе промежность. – Сделай мне то же, что сделала президенту!
Пару недель назад Кафари бы не сомневалась, что кто‑нибудь из огромной массы людей обязательно за нее вступится, но сейчас на помощь толпы, слившейся перед глазами девушки в одну искаженную ненавистью рожу, рассчитывать не приходилось.
Кафари плюнула на гордость и бросилась бежать.
Этого от нее не ожидали. Толпа у нее за спиной взревела от ярости. Девушка чувствовала себя совсем разбитой, но у нее были длинные ноги, и она вырвалась вперед. Толпа бросилась за ней, раздавались вопли: «Куда! Стой, жома!»
Еще чего!
На границе университетской территории рычание двигателей машин стало сливаться с ревом толпы за спиной у Кафари. Она вылетела на проезжую часть и стала лавировать между автомобилей. Толпа хлынула за ней. Завизжали тормоза, послышалась ругань водителей. Девушка бежала куда глаза глядят. В каморке ей будет не забаррикадироваться, и вряд ли ей помогут посетители ярко освещенных ресторанов вокруг университета. Что могут сделать несколько официанток и поварят против рассвирепевшей толпы фабричных рабочих?! Силы стали покидать Кафари. У нее подгибались ноги.
Поблизости, естественно, не было ни одного полицейского или военного. Шатаясь, она все еще бежала вперед, судорожно пытаясь отстегнуть лямки теперь только мешавшего ей рюкзака. Она добралась до перекрестка с широким бульваром и уже готова была отшвырнуть рюкзак, когда у нее над головой на бреющем полете пронесся аэромобиль, приземлившись прямо перед ней. Раскрылся люк, из которого высунулся протягивавший девушке руку Саймон Хрустинов. Кафари, всхлипывая, пробормотала что‑то нечленораздельное и схватилась за руку, которая тут же втянула ее, как пушинку, в кабину. Девушка рухнула на пассажирское сиденье. Саймон захлопнул люк и свечой поднялся в воздух так, что Кафари бросило прямо ему на колени. Толпа бушевала в том месте, откуда только что взлетел аэромобиль, посылая в воздух проклятия. Саймон включил коммуникационное устройство.
– Говорит майор Хрустинов. На углу Среднего бульвара и Двенадцатой улицы беспорядки. Немедленно отправьте туда вооруженное подразделение. Толпа уже громит магазины, – мрачно добавил он.
Кафари стала приходить в себя, и ее начало трясти. Саймон положил теплую ладонь ей на лоб:
– Может, полетим к врачу?
Девушка покачала головой, с трудом переводя дух.
Саймон помог Кафари устроиться на сиденье, осторожно разжал пальцы, впившиеся в рукав его рубашки, и убрал подальше болтавшийся под ногами рюкзак. Девушку лихорадило так сильно, что ей было не справиться самой с ремнями безопасности. Саймон аккуратно пристегнул их, выудил из ящичка пачку салфеток и протянул их Кафари. Девушка яростно вытирала слезы, но они все равно ручьями лились из глаз.
– Я не знаю, что бы они со мной сделали! – всхлипывая, пробормотала она.
– За что?
– Не знаю! Они обозвали меня жомой!
– Как‑как? – нахмурившись, спросил Саймон.
Кафари стала объяснять, почему горожане не любят фермеров, запуталась, но в конечном итоге растолковала Саймону, что речь идет об оскорбительном эпитете, в который городские жители превратили одно африканское слово, означающее «крестьянин». Саймон побледнел.
– Вы сможете их узнать? – процедил он сквозь зубы.
Девушка содрогнулась. Опять увидеть эти рожи! Она была не трусливого десятка, но ей совершенно не хотелось в полицейский участок, чтобы писать там заявление, а потом таскаться по кишащим журналистами судам.
– Я даже не буду пытаться!
Саймон нахмурился, но ограничился тем, что сказал:
– Как хотите… А сейчас я отвезу вас туда, где вас никто не обидит.
Он нажал на рычаги управления, и аэромобиль неторопливо полетел над крышами Мэдисона на запад. Кафари уже почти пришла в себя и залюбовалась видом ночной столицы. Она в последний раз вытерла глаза и шумно высморкалась.
– А откуда вы летели? – спросила она.
– Я ждал вас напротив вашего дома, – едва заметно улыбнувшись, ответил Саймон.
Кафари широко распахнула глаза от удивления.
– Зачем?! – наконец выдавила из себя она.
Саймон взглянул на нее краем глаза и лукаво улыбнулся, превратившись из строгого и сурового военного в озорного и привлекательного мальчишку.
– Я собирался спросить у вас одну важную вещь.
– Что еще за вещь? – Кафари сгорала от любопытства и терялась в догадках.
– Не соблаговолите ли вы сегодня вечером поужинать со мной?
Девушка невольно улыбнулась.
– С огромным удовольствием! – воскликнула она, но потом вспомнила, на что она похожа – вся потная, с заплаканными глазами и красным носом. – Но я же совсем не одета…
– Думаю, шеф‑повар закроет на это глаза.
– Шеф‑повар?! Мы что, отправимся в шикарный ресторан?
– Не совсем…
Аэромобиль по‑прежнему держал курс на запад, оставив за кормой последние пригороды Мэдисона.
– А где же ресторан? – спросила Кафари и завертела головой, разглядывая тающие вдали огни столицы.
Саймон вновь посерьезнел:
– Рядом с тем местом, где бушевала толпа. Думаю, вам не очень хочется туда возвращаться, так что предлагаю вам отведать стейк, приготовленный на гриле, который вчера поставили на патио моего нового дома.
– А вы умеете готовить? – не подумав, выпалила Кафари.
Саймон перестал хмуриться и весело рассмеялся:
– Не научись я готовить, мне пришлось бы всю жизнь питаться одними полуфабрикатами! Вы не представляете себе, какая гадость входит в паек офицеров Кибернетической бригады! Эту дрянь не стал бы есть даже мой линкор!
Кафари вдруг утратила дар речи. В глубоких глазах Саймона ей виделись теперь не только тени и призраки опаленного войной прошлого, но и сияние безоблачного летнего неба. Аэромобиль со всех сторон окутывал мрак, похожий на теплое бархатное покрывало. Кафари наконец ощутила себя в безопасности. Она позабыла страхи, опасения и неуверенность, преследовавшие ее с тех пор, как она вернулась с Вишну. Ей казалось, что она много лет ждала, когда окажется наедине именно с этим мужчиной и отправится к нему домой, чтобы он сам приготовил ей ужин.
«Какие у него красивые руки!» – как сквозь сон думала девушка. Саймон легко и уверенно управлял аэромобилем. Крупные, но изящные запястья его рук скрывали накрахмаленные манжеты. Сегодня Кафари в первый раз видела Саймона не в военной форме. На нем была надета рубашка и свободные темные брюки. Эта одежда была сшита из прекрасной ткани, явно изготовленной где‑то очень далеко от Джефферсона. Судя по всему, его рубашка была из настоящего земного шелка и стоила на родной планете Кафари не меньше, чем вся ферма ее родителей до того, как ту разрушили яваки. «Подумать только, какие дорогие вещи надел Саймон, собираясь пригласить меня на ужин!» – с внезапным волнением отметила Кафари.
С другой стороны долины Адеры показались огни военной базы «Ниневия». Хотя ее дядя некоторое время и служил на этой базе, Кафари никогда там не бывала. У нее подступил комок к горлу, когда она вспомнила о погибшем в бою с половиной своих солдат дяде Джаспере, но она проглотила слезы и ойкнула, когда аэромобиль заложил крутой вираж и стал снижаться к базе.
В свете фонарей маячила чудовищная тень сухопутного линкора. Он тихо стоял в конце улицы рядом с совсем новым домом. Ничего примечательного на этой улице не было – просто бетонная дорожка, которая вела сквозь грязь от просторной посадочной площадки к дверям жилища, стоявшего рядом с высоким недостроенным зданием, которое, судя по всему, служило ангаром для огромной боевой машины.
Аэромобиль мягко приземлился на площадку и тихонько подкатился к гусеницам линкора, по сравнению с которым Кафари чувствовала себя маленькой, как муравей. С ее сиденья девушке было даже не разглядеть весь его корпус. Саймон выключил двигатель аэромобиля, открыл люки, выскочил наружу и поспешил помочь выйти Кафари с галантностью, неизвестной на Джефферсоне. Вновь ощутив прикосновение его руки, девушка залилась краской. У нее задрожали колени, а улыбка Саймона вызвала к жизни рой мыслей, которые она никогда не посмела бы высказать вслух.
Саймон предложил девушке руку галантным жестом, который она видела только в кино.
Кафари улыбнулась, неуверенно взяла его под руку и прошествовала мимо немых орудий линкора. Ей пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть их стволы. Трудно было поверить в то, что она побывала у него внутри! Девушка более или менее отчетливо помнила, что с ней происходило только до того момента, когда опустилась на сиденье в командном отсеке. Как только началось действие препаратов, введенных медицинским автоматом, Кафари погрузилась в забытье и не помнила, как оказалась в мэдисонской больнице. Когда девушка пришла в себя на больничной койке, рядом с ней уже сидели родители и толпились родственники.
Саймон проследил за ее взглядом.
– Сынок, – сказал он, обращаясь к колоссальному механизму, – ты помнишь эту девушку?
– Конечно!.. Добрый вечер, Кафари! Рад снова вас видеть! Надеюсь, вы уже поправились.
Девушка поперхнулась, услышав металлический голос линкора.
– Добрый вечер, – пробормотала она, пораженная тем, что такая громадина способна разговаривать. – Благодарю вас. Мне действительно лучше.
– Вижу, пчелиные укусы прошли у вас вместе с прочими ссадинами, – добавил линкор. – Я изучил всю информацию в базах данных Джефферсона, касающуюся нравов и повадок асалийских пчел. Должен сказать, что сам бы не выбрал лучшего оружия в вашем положении. Хорошо, что рой пчел бросился на яваков, а не на вас и ваших спутников.
Несколько мгновений Кафари ошеломленно молчала.
– Видите ли, – наконец умудрилась пробормотать она, – эти пчелы чаще всего бросаются на тех, кто к ним ближе всего и при этом движется. Когда пчелы вырвались из улья, мы с Айшой тоже двигались, но были от пчел гораздо дальше яваков. А уж потом яваки запрыгали гораздо быстрее нас!
Девушка не сразу поняла, что за хриплый металлический звук раздался вслед за ее словами из динамиков линкора. «Блудный Сын» смеется! При этом он издавал звуки, похожие на грохот ржавой кастрюли с гайками, катящейся вниз по металлической лестнице. Выходит, у линкора есть чувство юмора! Саймон тоже расплылся в улыбке, увидев, что девушка поняла характер металлического звука.
– Ну хватит болтать, Сынок, – наконец сказал линкору его командир. – Я обещал угостить Кафари ужином.
С этими словами Саймон внезапно посерьезнел.
– Проверь последние сводки новостей из Мэдисона. Там был погром. Узнай, усмирили ли хулиганов и с кем из свидетелей этого безобразия я могу поговорить.
Услышав это, Кафари напряглась, но Саймон взглянул ей в глаза и покачал головой.
– Нет, я не стану упоминать ваше имя. Мне необходимо выяснить, кто является зачинщиками и каковы их намерения.
– Я и сама могу вам кое‑что об этом рассказать, – со вздохом сказала Кафари. – Это была довольно большая толпа. Человек двести или триста. Сначала все слушали парня примерно моего возраста, который нес всякую ерунду о том, что правительство выделяет деньги на восстановление ферм, но не думает о заводах и магазинах… Какая чушь! Ведь сам президент Лендан обратился к парламенту с просьбой выделить деньги на восстановление Мэдисона, но толпа слушала этого типа, развесив уши… Там было много студентов, но еще больше безработных примерно тридцати – сорока лет. Вот они‑то за мной и гнались.
– И всячески вас оскорбляли, – с угрюмым видом вставил Саймон. – Сынок, обрати внимание на то, о чем говорят в джефферсонской информационной сети. Я хочу знать, что творится на этой планете. Мы только что выиграли войну, и мне не хотелось бы потерпеть поражение в мирное время.
– Будет исполнено!
Линкор многозначительно замолчал, и Кафари поежилась.
– Пойдемте в дом, – сразу же предложил Саймон и повел девушку по дорожке к дверям. Он приложил ладонь к какой‑то поверхности, замок распознал хозяина и открылся. Внутри Саймон зажег свет, и Кафари увидела его комнату, видимо, он вселился сюда совсем недавно и еще не успел как следует украсить свое жилище, но Кафари чувствовала себя уютно и в этих голых стенах. Она понимала, что под защитой орудий «Блудного Сына» ей больше ничего не угрожает. Саймон включил музыку. Зазвучала странная незнакомая мелодия, наверняка прибывшая из неведомых Кафари далеких миров. Чарующая музыка успокоила девушку еще больше.
– Не хотите ли чего‑нибудь выпить, пока я готовлю? Я запасся местными напитками. У меня есть пиво, вино и что‑то вроде чая. Я так и не понял, из листьев каких растений вы его завариваете, но он мне пришелся по душе. У него терпкий вкус, как у экзотических фруктов. Мне он нравится со льдом.
– Это, наверное, фельзех, – с улыбкой сказала Кафари. – Не откажусь!
Саймон достал из холодильника графин, наполнил два стакана и попытался усадить девушку на диван в гостиной.
– Ну вот еще! – воскликнула она, залпом осушив стакан. – Пока вы готовите мясо, я займусь овощами!.. А что у вас есть?
Порывшись в шкафах, Саймон нашел несколько пакетов свежезамороженных овощей и даже свежую кукурузу, доставленную самолетом из южного полушария Джефферсона. Геоконструкторы пока создали мало плодородных полей на юге планеты, и собранный там урожай был небольшим. Однако он давал возможность полакомиться свежими овощами в любое время года тем джефферсонцам, которые могли позволить себе эту роскошь.
– Как насчет кукурузы с каламетским рагу? – с улыбкой предложила Кафари.
– Не знаю, что это, но у меня уже текут слюнки! – улыбнулся ей в ответ Саймон. – А я пока зажгу гриль.
Он исчез, нырнув в заднюю дверь, а Кафари нашла пустое ведро и стала чистить кукурузные початки. Потом она разыскала сковородки и кастрюли, зажгла плиту и начала готовить. Жадно выпив еще стакан холодного чая, Кафари замесила тесто для печенья и поставила его в духовку. В одном из шкафов она обнаружила бутылку красного вина, прекрасно подходящего к мясу. Откупорив бутылку, девушка приступила к сервировке маленького стола, стоявшего в углу кухни. Жилище Саймона было небольшим и уютным. В нем для всего хватало места, а загадочная музыка нравилась Кафари все больше и больше.
Вернувшись в кухню, Саймон заинтригованно принюхался:
– Что это за аппетитный запах?
– Печенье.
– Какое печенье?
– Которое я готовлю.
– Так вы умеете печь?! Вот это да!
– Я ведь выросла на ферме и могу многое из того, что не умеют горожане.
– Мне известно, что вы ловко охотитесь на яваков и умело спасаете президентов! А теперь оказывается, что вы прекрасно готовите… А чему еще вы научились на своей ферме?
Кафари залилась краской:
– Да почти ничему. Ну, ловить рыбу и ходить на охоту… Еще я знаю все тропинки, которыми ходит дичь в Дамизийских горах. Я немного шью. Точнее, могу поставить заплату или сшить новую рубашку или штаны. Конечно, самые простые!.. А еще я занимаюсь психотронным программированием, – добавила она. – Конечно, такая сложная машина, как ваш линкор, мне не по зубам, но я умею работать с системами для управления авто– и аэромобильным движением в городах, роботами‑манипуляторами на заводах, горнорудным оборудованием, сложной сельскохозяйственной техникой и так далее.
– Вы – кладезь талантов, – улыбнувшись, сказал Саймон, достал из холодильника два стейка и замочил их в маринаде. Пока он тыкал мясо вилкой, чтобы оно лучше пропиталась, Кафари наблюдала за его действиями, недоумевая, откуда у него маринад в простой стеклянной банке без этикетки. Явно не из магазина!
– А вы умеете защищать земные миры от нашествий инопланетян, управлять сухопутным линкором, спасать попавших в переделку девиц и готовить. И это все?
– Не совсем… Еще я люблю читать книги по истории, хотя и не все запоминаю. В молодости я хотел стать художником, но мне не хватило способностей. Мне наступил медведь на ухо, но я обожаю музыку… Ну и, наконец, – добавил он с озорной улыбкой, – я исполняю русские народные пляски.
– Ого! – с неподдельным восхищением воскликнула Кафари. – Вы пляшете вприсядку?
– И вприсядку в том числе, – усмехнулся Саймон. – Я делаю это по утрам вместо зарядки…
– А вы танцуете? – внезапно спросил он, поставив банку из‑под соуса в раковину и выудив из ящика длинную деревянную лопатку.
– Немного, – призналась Кафари и вышла вслед за ним на террасу, где стоял гриль.
Ночь была прекрасна. Тьма окутала все вокруг черным одеялом, на котором – несмотря на прожектора военной базы – сверкали искорки звезд. Мясо зашипело на гриле.
– Отец научил меня африканским пляскам, а бабушка – греческим танцам, – сказала девушка. – Когда заканчивается страда, у нас в каньоне всегда ярмарки и танцы. Так отмечают конец сбора урожая фермеры на всем Джефферсоне. Это традиция, а мы любим традиции. Мы не только стараемся обрабатывать поля так же, как это делали наши деды, но и бережем их обычаи. До наших дней дошло много народных преданий, старинных танцев и ремесел. Мы стараемся сохранить языки, книги и музыку наших предков. Ведь мы, как и они когда‑то, обрабатываем землю, которая кормит всю планету.
Саймон отложил палочку, о чем‑то задумался и несколько мгновений молча смотрел куда‑то во тьму. При этом у него был бесконечно одинокий вид.
– Это здорово, – наконец проговорил он, и Кафари различила в его голосе тоску. – А вот у меня никого нет. Я читаю книги по русской истории и слушаю русскую музыку, чтобы хоть так не утратить связь со своими предками, но мне не с кем об этом поговорить.
Кафари несколько мгновений колебалась, а потом решилась задать мучивший ее вопрос:
– А где ваши родные?
– Мои родители и сестра погибли во время войны с квернами. Других родственников у меня не было, и ничто не привязывало меня к одному месту. Наоборот, я постарался скорее покинуть свои родные края, где мы жили все вместе, и никогда туда больше не возвращаться. Мне было восемнадцать лет, и я поступил на курсы командиров сухопутных линкоров… Как это было давно! – пробормотал он, все еще вперив взгляд в темноту.
– И у вас никогда никого не было?
Услышав это, Саймон оцепенел, и Кафари беззвучно выругала себя последними словами за бестактный вопрос.
– Почему же… – тихо проговорил Саймон, – вроде бы кто‑то был.
– На Этене? Этот человек тоже погиб?
Несколько мгновений Кафари думала, что Саймон ей не ответит, но в прохладе весенней ночи внезапно зазвучал его негромкий голос:
– Ее звали Ренни…
Слушая рассказ Саймона, Кафари догадалась, что он любил эту далекую теперь девушку, но не могла понять, как та могла в чем‑то обвинять его. Братья Кафари тоже были погребены под обломками скал, рухнувшими со склона на их дом. Никто не сомневался в том, что скалы обрушились из‑за попаданий снарядов «Блудного Сына», ведь там, где раньше был порог дома, из‑под камней торчали обломки явакского денга. Но какая разница, чьи пушки погубили дом и его обитателей?! Кафари и в голову не приходило предъявлять претензии к своим защитникам за то, что их огонь случайно погубил несколько жителей каньона. Ведь не будь явакского нашествия, ее братья были бы живы и здоровы! Они погибли из‑за яваков, а из чьего ствола вылетел погубивший их снаряд – не имело значения! Кафари попыталась растолковать это Саймону, который долго смотрел на нее.
– Вы удивительная девушка, Кафари! – наконец прошептал он.
– Ничего подобного! – замотала она головой. – У нас на Джефферсоне полно таких.
Саймон нежно погладил кончиками пальцев ей лоб, нос и щеки. От этого прикосновения у Кафари по коже побежали мурашки.
– У вас на Джефферсоне много очень разных людей, – с грустью пробормотал он и тут же с улыбкой добавил: – Надо перевернуть мясо, а то сгорит!
Кафари обрадовалась возможности прийти в себя после бури эмоций, нахлынувших на нее вслед за этим мимолетным прикосновением. Некоторое время царило молчание. Саймон переворачивал мясо, а девушка наблюдала за ним. Капельки жира шипели на огне. Им вторил шорох листьев на деревьях вокруг базы. Внезапно Кафари вспомнила, что с того момента, когда она торопливо проглотила обед в столовой общежития, прошло уже много времени. От запаха жареного мяса у нее потекли слюнки, но в этот момент на кухне раздался звонок таймера, и девушка бросилась вынимать подрумянившееся печенье из духовки. Кафари высыпала его с противня в большую миску, накрыла маленьким полотенцем и разыскала в холодильнике масло.
Конечно, у Саймона нет ни варенья, ни меда, но печенье наверняка и так ему понравится!
Саймон появился на кухне с мясом. Кафари выловила из кастрюли кукурузу, высыпала овощи в другую миску, и они с Саймоном сели к столу.
Саймон попробовал вино, одобрительно кивнул и только после этого наполнил стакан девушки:
– Ваше печенье выглядит очень аппетитно. А как оно пахнет!
– А как оно на вкус? – сказала Кафари, протягивая Саймону масло.
Тот разломил пышное печенье пополам, намазал его маслом, откусил кусочек и начал жевать. Внезапно его челюсти перестали двигаться.
– Вот это да! – закрыв глаза, простонал он.
– Никто еще не хвалил результаты моего труда так красноречиво! – с улыбкой сказала Кафари.
– Это не печенье, – наконец открыв глаза, сказал Саймон, – а настоящее произведение искусства.
– Благодарю вас, майор Хрустинов! – сказала девушка. – Кстати, а не перейти ли нам на «ты», а то у меня такое впечатление, словно я в школе на уроке хороших манер.
Саймон расплылся до ушей в улыбке:
– Ну на школьницу ты никак не похожа!
Наслаждаясь его улыбкой и светом глаз, Кафари действительно ощущала себя вполне половозрелой. Чтобы справиться с дрожью в коленях, она крепко сжала в руках нож с вилкой и сосредоточилась на мясе.
Отведав первый же кусочек, она прошептала:
– Вкуснятина!.. А что это за соус?
– Военная тайна, – улыбнулся Саймон. – Я обдумывал его рецепт в разгаре сражения, чтобы будущее не казалось совсем безрадостным.
– Да ты разбогатеешь, торгуя у нас этим соусом. Пусть твой линкор продает его в магазине!
Несколько минут оба молча воздавали должное ужину. Саймон выбрал в местном магазине прекрасное вино, а Кафари уже почти больше года не приходилось лакомиться домашней пищей. Чарующие звуки музыки только подстегивали ее аппетит. При этом все ее существо трепетало от близости Саймона, и девушка упивалась этим ощущением. Как здорово провести тихий вечер с таким потрясающим человеком, поговорить с ним, отведать приготовленных вместе кушаний!
Кафари обуревало желание как можно больше узнать о Саймоне. Ей хотелось, чтобы он все время ей улыбался, смотрел на нее своими бездонными глазами. Она стремилась понять, почему его глаза зачастую так печальны, что его радует и смешит. А сколько бы она отдала за одно прикосновение его рук!
Кафари еще никогда ни к кому не испытывала таких чувств, и это ее немного пугало. Раньше она даже не представляла, что такое возможно. Ей было страшно, она дрожала, и мысли ее разбегались в смятении. Неужели все это дремало в ней, ожидая того единственного мужчину, которому было суждено пробудить Кафари, или девушку так изменила война, затронувшая в ее душе струны, о существовании которых та и не подозревала.
Больше всего Кафари сейчас хотелось, чтобы Саймон снова к ней прикоснулся.
На десерт было мороженое, а потом они с Саймоном с удовольствием вместе мыли посуду. Когда все тарелки и кастрюли были чисты, крошки – сметены со стола и кухня вновь заблистала чистотой, Саймон налил еще вина, и они перешли в гостиную.
– Как было здорово! – воскликнула Кафари, усаживаясь на диван.
– Замечательно! – согласился Саймон, садясь рядом с ней.
Кафари показалось, что он говорит совсем не про ужин, а через несколько мгновений до нее дошло, что она и сама думала о другом. Она не знала, что теперь говорить, и страшно смутилась. Положение спас «Блудный Сын».
– Саймон, – сказал он, заглушив громовым голосом музыку, – беспорядки подавлены. Мэдисонская полиция арестовала сто пятьдесят три человека, которые нанесли ущерб магазинам и жилым домам в десяти кварталах. Предполагают, что зачинщиком был студент по имени Витторио Санторини. Впрочем, излагая свои взгляды перед толпой, он не преступил рамок закона. Сейчас он на свободе, потому что сам не участвовал в погроме. По твоей просьбе я изучил местную информационную сеть, где у Санторини есть своя страница. На ней он выступает за отмену экстренной финансовой помощи фермерам, за усиление мер по защите природы и за материальную поддержку городских жителей. В сети его активно поддерживают триста семнадцать человек, а у его информационного бюллетеня десять тысяч пятьдесят три подписчика. Девяносто восемь процентов из их числа подписались на него за последние три с небольшим недели. Саймон негромко присвистнул:
– Немало за такое короткое время! Этого типа нельзя упускать из вида… Сынок, следи за его дальнейшими действиями, но так, чтобы он ни о чем не догадался!
– Будет исполнено.
– У тебя есть его фотографии?
Вспыхнул домашний информационный экран. Кафари сразу узнала возникшее на нем лицо молодого мужчины лет двадцати. У него были темные волосы и молочно‑белая кожа. Его почти небесно‑голубые глаза казались бы ангельскими, не вспыхивай в них зловещие огоньки, от которых у Кафари по спине побежали мурашки.
Саймон пристально посмотрел на девушку:
– Это он?
Кафари кивнула:
– Очень странный субъект. Он нес откровенную чушь, но все слушали его, развесив уши.
– Некоторые фанатики умеют гипнотизировать толпу… Ну, хватит на сегодня! Спасибо, Сынок!
– Не за что, – ответил линкор, и экран погас.
Кафари снова задрожала. Секунду поколебавшись в нерешительности, Саймон обнял ее за плечи. Девушка прижалась к нему, наслаждаясь теплом его тела и ощущением полной безопасности, прогонявшим охватившую ее тревогу. Через мгновение она ощутила прикосновение теплых губ к своим волосам. Она подняла лицо и взглянула Саймону прямо в бездонные грустные глаза. Вскоре он уже целовал ее. Сначала нежно, а потом с воодушевлением пробуждающейся страсти. Его ласковые руки гладили ее тело, следуя всем его изгибам. Тепло пальцев Саймона на ее коже разбудило в душе Кафари вулкан. Она застонала и подставила его ласкам груди с напрягшимися сосками. Дрожащими пальцами Саймон стал расстегивать на Кафари рубашку.
Когда она в свою очередь расстегнула рубашку Саймона, то увидела на его груди старые шрамы. Он замер, а Кафари нежно гладила побледневшие следы рваных ран. Некоторое время Саймон молча пожирал Кафари восторженными глазами. Тишину нарушало лишь его прерывистое дыхание.
– Как же ты красива, – наконец прошептал он. – Даже плакать хочется.
Он закрыл глаза, явно стараясь взять себя в руки, и проговорил сквозь сжатые зубы:
– Не здесь. Не хочу, чтобы у нас это произошло, как на диване в общежитии. Для этого ты слишком прекрасна…
Кафари смотрела на Саймона горящими глазами, стараясь проглотить подступивший к горлу комок. Ей еще никогда не говорили таких слов.
– Давай… – начала было она, смутилась и с трудом перевела дух. – Давай найдем другое место.
Саймон пристально взглянул Кафари в глаза.
– Ты действительно этого хочешь? – спросил он дрожащим голосом.
Кафари молча кивнула, опасаясь, что голос выдаст обуревавшие ее чувства.
От улыбки Саймона померкло бы полуденное солнце. Через мгновение Кафари была в его объятиях. Он взял ее на руки, отнес в спальню и опустился на постель рядом с ней. Она наслаждалась, чувствуя его тело рядом с собой, а через несколько томительно длинных мгновений – уже в себе. У нее на глаза навернулись слезы. Она выгнула спину, прижимаясь к Саймону. Сначала она стонала негромко, потом – все сильнее и сильнее. Она хотела его, желала его и понимала, что это желание не покинет ее до самой смерти. Когда все кончилось, Саймон просто обнял девушку и крепко прильнул к ней, словно ища у нее защиты. Она обвила его руками, прижала его голову к груди и не отпускала, пока он не уснул.
Кафари поцеловала темные, слегка влажные от пота волосы Саймона. Что бы ни сулило завтрашнее утро, ее жизнь опять круто изменилась. Однако нынешняя перемена была такой прекрасной, что наслаждавшаяся чувством безмятежного счастья девушка долго не могла уснуть.

II

Саймон нервничал. Он так волновался, что у него даже вспотели ладони, и он вытер их о форменные брюки. Хотя Кафари и уверяла, что свадьба будет – по крайней мере, по масштабам Каламетского каньона – скромной и придут только самые близкие родственники, Саймону казалось, что на лужайку перед домом Валтасара и Марифы Сотерис высыпало население небольшого города, желающее присутствовать при их бракосочетании. Саймон и не подозревал, что породнится с таким количеством народа.
Ветерок шумел листьями деревьев и ерошил Саймону волосы. Солнечный свет стекал по розовым скалам, как золотистый мед, наполняя радостью зеленеющие поля, сады, полные обремененных плодами деревьев, и луга с носившимися наперегонки ягнятами. Саймон полной грудью вдохнул аромат цветов и прочие запахи ликующей природы, но вот появилась Кафари, и все вокруг нее померкло. При ее виде у него захватило дух, а по всему тело разлился жар. Белое платье Кафари ослепительно сверкало на фоне ее золотистой кожи. В косы невесты были вплетены крошечные полевые цветы. На ее груди покоилась нитка жемчуга, выращенного ее родителями. Впрочем, и оно блекло на фоне сияния глаз девушки, увидевшей своего жениха.
Кафари неторопливо шла к Саймону под руку со своим отцом. Саймон с трудом перевел дух. Ему до сих пор не верилось в то, что Кафари согласилась выйти за него замуж. А еще его поражало тепло, с которым его приняла в свое лоно новая семья. Он был совершенно чужим этим людям, не знал их обычаев, и все же они с самого начала отнеслись к нему с таким радушием, что после многих лет одиночества он наконец почувствовал себя дома.
Мать Кафари мокрыми от слез глазами следила за тем, как ее дочь движется между двух рядов стульев к своему жениху. Ива Сотерис‑Камара была невысокой стройной женщиной. Лицом она напоминала Елену в последние годы Троянской войны. Ради ее прежней красоты вполне могли сойтись в смертельной схватке тысячи воинов, приплывшие на бесчисленных кораблях. Она только что потеряла двоих сыновей, а также немало двоюродных братьев и сестер, других родственников, соседей и близких друзей. Лицо Ивы несло боль этих утрат, но она высоко держала голову, а ее глаза, любовно наблюдающие за дочерью‑невестой, светились радостью. Удручало ее лишь то, что этим зрелищем не могут насладиться те, кто недавно ушел из жизни.
Саймон уважал и немного побаивался Иву Камару.
Что же до Зака Камары…
Его лицо казалось высеченным дождем и ветром из скалы, видавшей и солнечные деньки, и непогоду. Оно нередко озарялось улыбкой, но и в ней сквозила сила вековых деревьев, чьи узловатые стволы уже лет пятьсот проникали корнями в родную почву. При первой встрече Зак Камара долго изучал Саймона из‑под полуопущенных век, явно демонстрируя, что оторвет ему причинное место, если только он обидит Кафари. Мнение Зака Камары очень много значило для Саймона, и не только потому, что он дорожил своим мужским достоинством…
Однако теперь, передавая Саймону руку своей дочери, Зак Камара как‑то уж очень подозрительно хлюпал носом. У Кафари дрожали пальцы, но ее лицо сияло ослепительной улыбкой, от которой у Саймона теплело внутри. Молодые повернулись к даме, которой предстояло сочетать их браком. Она была весьма сурового вида, но в ее темных глазах тоже светилась улыбка. Устроительница церемонии говорила негромко, однако ее звучный голос был слышен повсюду.
– Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать рождение новой семьи, – начала она. – А главная задача любой семьи – продолжение человеческого рода, к которому принадлежим мы с вами и те, кого уже не стало. Те, кто защищал землю, на которой мы стоим, и те, кто защищал населенные нашими соплеменниками миры, столь далекие, что по ночам до нас даже не долетает свет их звезд…
У Саймона подступил комок к горлу. Он не ожидал услышать такое.
Кафари крепко сжала ему руку, и Саймон чуть не лишился чувств от счастья. Дама на мгновение замолчала, пристально взглянула на Саймона и продолжала:
– Человечество огромно. В населенном им пространстве существуют разные обычаи, верования и убеждения, но есть нечто, объединяющее нас всех. Никто из нас не сомневается в том, что бракосочетание – это торжественная церемония, к которой надо отнестись со всей подобающей серьезностью и которую надо весело отпраздновать. Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать создание новой семьи Саймоном Хрустиновым и Кафари Камарой.
– Сынок, кольца у тебя? – негромко спросила она у Саймона.
Тот порылся в нагрудном кармане кителя и вытащил кольца. Одно он отдал Кафари, а другое сжал дрожащими пальцами.
– Ну вот и отлично! Повторяйте за мной…
Срывающимся от волнения голосом Саймон стал повторять слова церемонии, обращаясь к Кафари, ставшей для него центром вселенной.
– Я, Саймон Хрустинов, торжественно обещаю и клянусь любить, защищать и уважать тебя и наших детей в бедности или богатстве, в добром здравии или в болезни. Для меня не будет существовать другой женщины, пока смерть не разлучит нас.
Со слезами на глазах Кафари повторила эту клятву. Саймон надел ей на палец кольцо и еле слышно проговорил:
– Пусть это кольцо станет знаком того, что отныне ты моя жена, Кафари Хрустинова.
– Пусть это кольцо, – эхом отозвалась Кафари, – станет знаком того, что отныне ты мой муж, Саймон Хрустинов.
Саймон самозабвенно пожирал Кафари глазами и очнулся только тогда, когда дама усмехнулась и сказала:
– Сынок, теперь ты имеешь полное право целовать эту женщину, где и когда захочешь.
Саймон залился краской, обнял Кафари, нежно поцеловал ее и чуть не подпрыгнул на месте от внезапного шума. Родственники Кафари били в ладоши, что‑то вопили и подбрасывали в воздух шапки. Кругом стояла пальба, но, к счастью, это были всего лишь фейерверки.
Кафари отстранилась на расстояние вытянутых рук, улыбнулась и подмигнула Саймону:
– Попался! Теперь ты от меня так просто не отделаешься!
– Это ты попалась!
Кафари снова поцеловала Саймона. Потом они повернулись и обнаружили, что родители девушки уже держат поперек прохода между рядами стульев украшенную ленточками и цветами швабру. Взявшись за руки, молодые побежали по проходу. Когда они добежали до самой швабры, родители невесты опустили ее почти до самой земли. Перепрыгнув швабру, Саймон с Кафари пошли по проходу дальше, а гости осыпали их полевыми цветами и пригоршнями пшеницы. В конце прохода молодые уже смеялись, как дети. К ним двинулась вереница гостей, обнимавших их с сердечными поздравлениями. Саймон потерял счет рукопожатиям и не сомневался в том, что и за неделю не запомнит имен и лиц всех своих новых родственников.
Под конец у Саймона онемела рука, но он по‑прежнему улыбался. Вместе с Кафари они прошли за ее родителями во двор фермы, где уже был накрыт ломившийся от угощений стол. Из набитых льдом бочек торчали горлышки бутылок с самыми разнообразными напитками от местных вин и пива до газированного фруктового лимонада. Некоторые кушанья Саймон пробовал в первый раз в жизни, но ему все казалось невероятно вкусным. Площадка, на которой легко поместился бы и «Блудный Сын», была отгорожена яркими лентами. Летний ветерок доносил до сидящих за столом звуки приятной музыки. Кафари вывела Саймона в центр импровизированной танцплощадки, и они закружились в танце. Сначала они были одни, потом к ним присоединились другие пары, и скоро среди лент кружилось множество народа. Первый танец Саймон с Кафари исполнили вместе. Потом партнером Кафари стал ее отец, а Саймон пригласил мать невесты. А гости закружились в изощренных хороводах с такими хитроумными па, что Саймон совсем запутался и смеялся вместе со всеми над тем, что не знает движений, известных здесь даже трехлетним карапузам. Наконец новобрачные выбрались с танцплощадки, чтобы на скорую руку отведать угощений, вкуснее которых Саймон ничего не едал во всех известных ему частях Галактики. Они подкладывали друг другу лучшие кусочки, а родственники снимали их первую супружескую трапезу на фотоаппараты и видеокамеры.
Потом молодые супруги снова танцевали, резали традиционный свадебный торт, пили шампанское из бокала с двумя ножками и выполняли прочие ритуалы. Саймон предпочел бы провести следующую неделю, спокойно изучая гору свадебных подарков, под весом которых стонали шесть огромных столов, но в Каламетском каньоне, чтобы не обидеть гостей, жених с невестой должны были рассмотреть все дары в их присутствии.
Поэтому Саймон с Кафари уселись на стулья и стали разворачивать подарки, а Ива Камара записывала, кто что подарил, чтобы потом всех как следует поблагодарить. Саймон никогда не слышал о том, что по количеству ленточек, порванных при развертывании свадебных подарков, можно судить о том, сколько детей будет у молодых. Разумеется, никто ему об этом не сказал, и скоро рядом с его стулом высилась гора порванных ленточек.
«Не может быть!» – простонал он, когда какая‑то из бесчисленных теток Кафари сообщила ему эту приятную новость, а гости залились радостным смехом.
Кафари смотрела на него и улыбалась. Рядом с ней не было ни одной порванной ленточки. Она подмигнула ему, словно желая сказать: «Я знала, что ты нарвешь достаточно ленточек и без меня!» – и продолжала разворачивать свертки. Когда подарки наконец закончились, уже близился вечер, и пора было за стол.
Холодные закуски исчезли. Их место заняли горшки и противни, от которых пахло так, что текли слюнки.
Внезапно молодых разлучили, и удивленный Саймон оказался у столов, за которыми собрались только мужчины. Женщины заняли места у других столов. Детей тоже усадили отдельно таким образом, чтобы подростки могли следить за малышами и в зародыше пресекать потасовки между ними.
Саймона усадили между Заком Камаром и Валтасаром Сотерисом. Валтасар произнес что‑то вроде краткой молитвы на загадочном – вероятно, греческом – языке, и все приступили к трапезе.
Через некоторое время Валтасар перестал жевать и заговорил:
– Вы будете жить на базе «Ниневия»?
Саймон проглотил кусок мяса, кивнул и ответил:
– Там полно места. Кроме того, мою квартиру можно расширить.
– У тебя есть на это деньги?
Саймон пристально посмотрел в глаза видавшего виды старика, пытаясь понять, к чему тот на самом деле клонит.
– Найду. Во‑первых, мне платит штаб Кибернетической бригады, а не правительство Джефферсона. Конечно, по условиям договора оно должно обеспечить меня подходящим жильем, но если у него сейчас нет денег на улучшение моих жилищных условий, я вполне могу построить пару детских комнат за свой счет.
Валтасар с Заком Камаром многозначительно переглянулись, и Саймон понял, что попал в самую точку.
– Да, денег у нашего правительства сейчас и правда в обрез, – наконец сказал Зак. – Если оно не наскребет средств хотя бы на то, чтобы запустить метеорологические спутники до начала жатвы, мы потеряем из‑за непогоды большую часть урожая. Приближается время летних гроз. Ума не приложу, что нам делать, если некому будет предупреждать нас о них вовремя.
Саймон некоторое время колебался, прикидывая, имеет ли он право разглашать информацию, но потом решил, что новые родственники должны знать хотя бы часть правды.
– Если мы не запустим в первую очередь новые разведывательные буи и оборонительные ракетные платформы, уничтоженные яваками, в следующий раз эти твари свалятся нам как снег на голову, и тогда – неизвестно, справимся ли мы с ними. А о мельконах, которые тоже могут пожаловать к нам с того края бездны, я не хочу даже и думать!
Зак с Валтасаром снова переглянулись с таким видом, словно с самого начала ждали подтверждения своих наихудших опасений. Потом они искоса посмотрели на женщин и детей, сидевших за соседними столами. Саймон тоже посмотрел на Кафари, весело щебетавшую с матерью, тетками и двоюродными сестрами, и у него защемило сердце. Подобный страх посещал его и раньше, но впервые был среди людей, разделявших его чувства. Саймону еще не приходилось бояться вместе с другими за одних и тех же людей. Это было мучительно и одновременно радостно. Он больше не чувствовал себя одиноким, хотя теперь у него появились новые заботы и новые тревоги.
Томительное молчание нарушил Зак Камара, потерявший недавно двух сыновей.
– У нас есть дела поважнее спутников и непогоды. Давайте смотреть правде в глаза. Налоги взлетели до небес, но и с их помощью правительству не набрать денег для восстановления экономики. На Джефферсоне сейчас миллион безработных. Каждый день банкротами становятся все новые и новые предприятия. А что делать, если им не из чего изготавливать свою продукцию или не продать то, что скопилось на складах!
Валтасар Сотерис веско добавил:
– Сдается мне, на пособие по безработице горожанам будет не купить у нас хлеб, мясо и овощи по тем ценам, которые придется за них запросить. – С этими словами он кивнул на свои поля, зеленевшие за обеденными столами и танцплощадкой. – А дешевле мы свой урожай продавать не сможем. Ведь нужно покупать семена для следующего посева и осваивать новые угодья… Правительство уже истощило почти четверть запасов продовольствия, которые откладывались на случай какой беды на протяжении нескольких лет. Такими темпами этим запасам скоро придет конец… Вся надежда – новые земли, особенно – в южном полушарии, где даже зимой можно выращивать овощи к фрукты.
– Нам не хватает работников, – негромко добавил Зак. – Правительству надо бы немедленно прислать сюда безработных рабочих, а то…
Он не закончил свою мысль, да в этом и не было необходимости. За этим длинным столом все прекрасно понимали, что случится, если из‑за недостатка рабочих рук урожай будет собран не полностью, а поля не будут снова засеяны в срок… Комбайны – замечательные машины, но большинство из них яваки разнесли на куски…
Саймон разглядывал ломившиеся от яств столы и думал о том, сколько из собравшихся сейчас за ними людей будет голодать грядущей зимой. Внезапно он обрадовался тому, что родители его жены – фермеры. Если только правительству не придется пойти на крайние меры и конфисковать у населения запасы продуктов для раздачи голодающим, его жене и детям не придется получать еду по карточкам, как городским безработным.
В детстве Саймон слышал много историй о том, что происходило на его Прародине‑Земле, в том числе в России, выходцами откуда были его предки, видел много войн и понимал, что ожидает общество, где не достает тех, кто сеет и жнет. Несмотря на то, что эти события происходили много веков назад на расстоянии бесконечных световых лет от Джефферсона, у Саймона замирало сердце и проходил мороз по спине, когда он вспоминал дошедшие до него сквозь поколения предков рассказы о том, как мясо детям выдавалось по рецептам врачей, а взрослые облизывали со старых обоев крахмальный клей, чтобы не умереть с голода.
– Голодающие, – сказал один из сидевших за столом молодых людей, – всегда могут завербоваться в Вооруженные силы Конкордата, чтобы приносить пользу не только нам, но и всему человечеству.
– Между прочим, – пробормотал Зак, – уже сейчас многие недовольны тем, что мы отправляем наших детей воевать на другие планеты.
Саймон прекрасно знал, о чем идет речь. Согласно союзному договору, миры, входящие в состав Конкордата, имели право рассчитывать на защиту. Однако в военное время эти миры должны были помогать Конкордату солдатами и боеприпасами. Теперь из‑за войны с яваками и ожесточенных боев на всем протяжении бесконечной границы земного пространства с мельконским в кровавую бойню оказались вовлечены уже почти сорок земных колоний. По сравнению с бушевавшими там сражениями явакское вторжение на Джефферсон казалось просто военно‑спортивной игрой.
Теперь Конкордат требовал выполнения договорных обязательств от Джефферсона и окрестных миров, включая Мали и Вишну. Саймон полагал, что Мали отделается поставками стратегического сырья. Однако на Вишну и Джефферсоне было мало полезных ископаемых, так что помогать Конкордату они могли только солдатами и техническими специалистами. С Вишну вполне могли экспортировать продовольствие, но на Джефферсоне сейчас не было лишних продуктов питания или ненужного зерна. В информационной сети Джефферсона и на улицах его городов постоянно раздавались недовольные голоса, и парламент этой планеты, состоявший из Сената и Законодательной палаты, еще не проголосовал за то, чтобы выполнить условия договора с Конкордатом. Если же договорные условия не будут выполнены!
При мысли об этом Саймон помрачнел. Его наверняка отзовут с Джефферсона, и Кафари придется разрываться между ним и своими родителями. Вряд ли ей понравится сидеть при штабе Окружного командования, коротать время за разговорами с женами других офицеров и все время думать только о том, уцелел ли в очередном сражении ее муж! Конечно, на Джефферсоне ее окружали бы близкие люди, но она в любом случае не смогла бы часто видеть своего мужа, перелетающего с одной охваченной пламенем войны планеты на другую с такой скоростью, что за ним было бы просто не угнаться.
Тревожные размышления Саймона нарушил голос одного из молодых людей – девятнадцатилетнего красавца, с которого можно было лепить Аполлона.
– Если Сенат и Законодательная палата отправят нас воевать на другие планеты, я вылечу первым. Чтобы проклятые яваки больше не смели сунуть свой поганый нос на Джефферсон, надо дать им пинка под зад в других мирах! Пусть катятся к себе с поджатым хвостом!
– Скажите, пожалуйста, – вежливо обратился он к Саймону, – а у яваков есть хвосты? Меня завалило у нас в подвале, и я так и не видел ни одной этой гадины!
– У яваков нет хвостов, – стараясь не улыбаться, ответил Саймон, – но они есть у мельконов.
– Отлично, значит, мы их пообрываем! – радостно воскликнул юноша.
Несколько его сверстников энергично закивали. Они явно были готовы хоть завтра отправиться на фронт. Сидевший рядом с Саймоном Зак Камара тоже кивал, но у него были грустные глаза. Они же еще совсем дети! И действительно, эти юноши были не старше Саймона, когда он покинул руины родной планеты и отправился на крейсере Конкордата в Военную Школу при Окружном командовании.
Война внезапно появилась на пороге у этих молодых ребят, как и у юного Саймона. Они рвались в бой не потому, что считали войну похожей на торжественный парад, и не потому, что желали там отличиться. Они знали, что в битвах, где применяют современное оружие, уцелевших почти не бывает. Почему‑то именно из‑за этого было особенно больно посылать их на смерть. Взглянув на Валтасара Сотериса, Саймон понял, что старик читает его мысли, и ему было отрадно увидеть уважение в глазах деда Кафари.
Валтасар снова заговорил, и Саймон понял, что именно его интересует.
– А Кафари собирается получать диплом? – спросил старик.
– Обязательно!.. Я оплачу ее учебу, – добавил Саймон, поняв, к чему клонит Валтасар. – Пусть деньги, которые ей платит Фонд образовательных программ, получат те, кто действительно в них нуждается. Кафари уже имеет право работать в качестве техника с психотронными системами, но мы с ней все обсудили, и она решила получить диплом инженера. Ее преподаватели на Вишну разрешили ей закончить учебу заочно.
– Практическая часть ее учебы заключается в работе с какой‑либо действующей психотронной системой седьмого класса сложности или выше, а «Блудный Сын» сам вызвался стать «подопытным кроликом» Кафари. Он ее очень уважает, – улыбнувшись, добавил Саймон.
– Вот это да!
Молодые люди за столом уставились на молодую жену Саймона вытаращенными глазами, полными здоровой зависти. От них не отставало и большинство взрослых мужчин, а в глазах Зака Камары сияла гордость. Заслужить уважение сухопутного линкора двадцатой модели не так‑то просто! Отец Кафари получил еще одно доказательство того, какая у него замечательная дочь.
Молодежь тут же принялась расспрашивать Саймона о линкоре, которым он командовал, о сухопутных линкорах вообще, о том, на что похожи внутри военно‑космические крейсера, и о том, что нужно, чтобы поступить в Военную Школу при штабе Кибернетической бригады. Молодых людей кто‑то явно предупредил о том, чтобы они ни в коем случае не упоминали Этену, и Саймон был очень им благодарен за то, что они не мучили его воспоминаниями о трагических событиях на этой планете. Он понял, что его новые родные не собираются лезть к нему в душу. Ему сразу полегчало, и он стал оживленно рассказывать разные эпизоды из своей богатой приключениями жизни.
Потом мужчины заговорили о продолжавшихся восстановительных работах. Разговор перешел на сараи и амбары, импровизированную сельхозтехнику, которой приходилось пользоваться до прибытия новых машин, на уцелевший скот и на то, как его лучше скрещивать, чтобы улучшить породу.
Саймон воздавал должное десерту, прислушиваясь к звучавшим вокруг него разговорам, чтобы лучше понять заботы окружавших его людей и проблемы, которые им предстояло решить, чтобы их хозяйства снова приносили им прибыль. Смех из‑за женского стола и визг наевшихся детишек, предававшихся бурным играм на поляне, делали вечер особенно приятным, а Саймон не забывал и о близящейся брачной ночи. По правде говоря, ему очень хотелось сейчас куда‑нибудь улететь с Кафари и побыть с ней наедине.
Когда они наконец оказались в аэромобиле, было уже поздно. Саймон усмехнулся, увидев, что летательный аппарат разрисовали нестойкой краской, а к фюзеляжу привязали длинные ленты в тех местах, где они не мешали пилоту. Устраиваясь на сиденье, Кафари тоже смеялась. Саймон подготовил аэромобиль к полету и поднялся в воздух. Оставшиеся внизу задрали головы вверх и махали руками до тех пор, пока не превратились в маленькие точки, с трудом различимые на фоне огней вокруг фермы.
Аэромобиль поднялся выше стен каньона. Над Джефферсоном сияли оба его спутника. Маленькая луна под названием Квинси висела в форме тоненького месяца над горизонтом. Более крупная луна Абигайль была полной и заливала вершины гор перламутровым светом.
– Какая красота! – прошептала Кафари.
– Фантастика! – согласился Саймон, пожиравший глазами отнюдь не пейзаж.
– Потерпи! – с целомудренным видом сказала Кафари. – А куда мы вообще летим?
Саймон неопределенно пожал плечами. Кафари так до сих пор и не удалось выпытать у него, где он решил провести медовый месяц, а он постарался все разузнать о красивейших местах Джефферсона. В основном жители этой планеты отдыхали в лесных домиках, построенных в самых живописных уголках. В южном полушарии Джефферсона был курортный город, предлагавший развлечения своим гостям круглые сутки, но Саймон с трудом мог представить себе Кафари на дискотеке или в казино. Кроме того, сейчас, когда из бездны в любой момент снова могли возникнуть яваки или мельконы, Саймону хотелось быть поближе к «Блудному Сыну».
Поэтому он помчался полным ходом на север. На лице Кафари заиграли блики лунного света. Девушка положила руку ему на колено. У него захватило дух от этого прикосновения, сулившего ему неописуемые наслаждения и тихую радость совместной жизни с любимой женщиной. Он улыбнулся и сжал руку жены. Так, рука в руке, они неслись на север.
– Наверное, уже близко? – прикрыв глаза, прошептала Кафари.
– Да.
– У северных склонов Дамизийских гор прекрасно ловится рыба.
– Я уже поймал самую вкусную рыбку.
– А все‑таки, куда мы летим?
– Не скажу.
– Мерзавец!
– Что еще услышишь от женщины!
– А вот за это ответишь!
– Хочешь меня наказать – не тяни!
– Давай рули! – воскликнула Кафари, шлепнув Саймона по колену.
– Слушаю и повинуюсь! – вздохнул он. Кафари протянула руку и стала перебирать мелодии, записанные в памяти бортового компьютера.
– Вот эта музыка мне нравится! – воскликнула она, наконец сделав свой выбор.
– О боже! – простонал Саймон, когда при первых же звуках у него забурлила кровь в жилах. Он любил древнюю классическую музыку с Прародины‑Земли и испытывал особую склонность к Равелю, но раньше ему и в голову не приходило, сколько страсти кипит в звуках «Болеро».
– Сжалься надо мной, – пробормотал он.
– За что же это? – ухмыльнулась Кафари, и Саймону ужасно захотелось посадить аэромобиль на первую попавшуюся ровную площадку и продемонстрировать Кафари, на что способна подвигнуть его эта музыка. Потом он вспомнил, что ему когда‑то советовал отец, говоривший: «Не торопись, сынок, и вы оба не пожалеете о том, что ждали!» Саймону уже не раз приходилось убеждаться в том, что это – добрый совет.
«Тебе понравилась бы Кафари, папа! – пробормотал Саймон, глядя на далекие звезды. – И тебе, мама! Вы гордились бы ею!»
Он давно не обращался так к покойным родителям, но сейчас, паря вместе с Кафари под звездным небом, он вновь разговаривал с ними.
Через полчаса Саймон положил аэромобиль на новый курс. В этом месте Дамизийские горы уходили прямо на запад. Бортовой компьютер аэромобиля уловил маяк посадочной площадки и подал сигнал о своем приближении. Кафари подалась вперед. Ее глаза блестели ярче звезд у них над головами.
– Здорово! – еле слышно прошептала она. В ее голосе сквозили удивление и восторг.
– Значит, ты уже здесь бывала? – разочарованно спросил Саймон.
– Конечно нет! Это же очень дорого. Здесь отдыхают только богатые туристы и промышленные магнаты с Мали. Среди джефферсонцев только сенаторы и директора самых больших фирм могут позволить себе купить здесь дома…
– Выходит, для тебя это самое подходящее место, – улыбнувшись, сказал Саймон.
Кафари сделала удивленные глаза, а потом рассмеялась:
– Так ты меня совсем избалуешь!
– А почему бы и нет! – Саймон крепко сжал руку Кафари и повел аэромобиль на посадку. Он приземлился, проехал по взлетно‑посадочной полосе к стоянке и занял место, выделенное им диспетчером. Через мгновение они с Кафари выскочили на бетон и стали вытаскивать багаж, за которым уже ехал робот‑носильщик. Тут же прибыл и автомобиль с водителем.
– Добрый вечер! – Молодой человек выскочил из машины, отдал команду автоматическому носильщику и распахнул дверцу автомобиля перед вновь прибывшими гостями. – Добро пожаловать в Приморский Рай! Для нас большая честь принимать у себя таких знаменитых людей.
Пристально взглянув в глаза молодому человеку, Саймон понял, что его слова продиктованы не просто профессиональной любезностью. Во взгляде водителя сквозило чувство искренней благодарности к офицеру, которому его родная планета была обязана многим. Выутюженная белая униформа молодого человека с золотыми нашивками и алыми лампасами серебрилась в свете двух лун Джефферсона, но его глаза сверкали еще ярче.
– Спасибо за гостеприимство! Уверен, что нам с женой у вас очень понравится.
– С женой?.. Поздравляю! – Молодой человек заулыбался, а в его тоне сквозило неподдельное удивление.
Кафари тоже улыбнулась и села в автомобиль. Саймон последовал за ней. Машина развернулась и через мгновение уже скользила по тенистой аллее, испещренной пятнами лунного света. Справа высились величественные заснеженные Дамизийские горы.
– Прямо над коттеджами у нас высокогорные озера. В них полно рыбы, а еще там можно купаться, плавать под парусом, кататься на лыжах на склонах или просто гулять по берегу. Зимой к нам съезжаются лыжники со всего Джефферсона, а летом можно покататься на водных лыжах. Кроме того, у подножия скал – пляж с волноломом. За ним всегда спокойная вода. Там можно купаться, плавать с маской, ходить на яхте или просто валяться на солнышке. Для тех, кто любит компанию, мы организуем всяческие развлечения, остальные же легко найдут у нас множество уединенных уголков.
До коттеджа, возле которого остановился автомобиль, долетал шум прибоя.
– Недалеко отсюда пляж с удобными кабинками, – сказал водитель, открывая дверцу. – Поблизости курсируют электромобили, на которых вы можете до него доехать… А вот и робот с вашим багажом.
Молодой человек открыл дверь коттеджа, отдал Саймону ключ, провел гостей внутрь и показал предоставленные им удобства: терминалы, подключенные к информационной сети Джефферсона, маленькую кухню, смежную со столовой, спальню, гостиную, ванну с джакузи и прочие удобства, превращавшие этот домик с видом на океан в райский уголок. Водитель выгрузил багаж, Саймон – как полагается – дал ему на чай, и они с Кафари наконец остались одни.
– Ого! – воскликнула девушка. – Оказывается, быть женой майора Хрустинова совсем неплохо!
– Еще бы!
– А нашим детишкам, – проговорила Кафари внезапно севшим голосом, – будет очень хорошо с таким папой.
Она прижалась к Саймону, и он с этого момента больше не видел ничего вокруг.

ГЛАВА 9

I

Оказавшись в кабинете президента Лендана, Саймон сразу почуял неладное. Дело было даже не в выражении смертельной усталости на лице высокого и худощавого Абрахама Лендана, согнувшегося под тяжестью бремени слишком тяжелого для одного человека. И не в запахе лекарств, и не в напряженной атмосфере, царившей в помещении.
– Проходите, майор, – сказал нетвердым голосом президент Лендан. – Благодарю вас за то, что не поленились прибыть так рано на встречу со мной.
Секретарь прикрыл дверь кабинета, и Саймон пересек мягкий ковер по направлению к президентскому столу, чувствуя, как с каждым шагом его все глубже и глубже охватывает уныние.
– Не стоит благодарностей, – с вымученной улыбкой сказал он. – В конце концов, я прилетел на Джефферсон, чтобы выполнять ваши приказы.
Абрахам Лендан не ответил на улыбку Саймона, и тот совсем пал духом. Он даже не сел в кресло, а замер в почтительной позе перед столом. Он боялся за президента и будущее этой цветущей планеты, ставшей его родным домом.
– Минут через десять, – взглянув на часы, сказал президент, – здесь появятся мои советники. Пока их нет, надо мне с вами кое‑что обсудить… Прошу вас, садитесь!
Саймон повиновался.
В печальных глазах Лендана мелькнула мимолетная улыбка.
– Мне всегда нравились офицеры, умеющие соблюдать субординацию, – шутливым тоном заметил он, но внезапно вновь сник, и Саймона больно задело мгновенное видение волевого и энергичного человека, каким когда‑то он знал Лендана. – Не знаю, хорошо ли вы знакомы с нашей конституцией, майор, но позволю себе напомнить, что через полгода истекает срок моих президентских полномочий. У нас на Джефферсоне двухпартийная система. Она позволяет избежать создания ненадежных коалиций, которые рассыпаются, как только одна из политических партий начинает тянуть одеяло на себя. В этом достоинство политической системы Джефферсона. Кроме того, один человек может находиться в президентском кресле на протяжении лишь двух пятилетних сроков… Однако и за десять лет можно наломать дров!
Саймон осторожно кивнул. На самом деле, планируя оборону Джефферсона и просматривая донесения следившего за общественной жизнью на этой планете «Блудного Сына», он неплохо изучил конституцию этой планеты. Теперь Саймона больше всего беспокоило состояние президента. Казалось, Лендану не выдержать на его посту не то что шести месяцев, а и шести недель!
– Я внимательно ознакомился с вашей конституцией, господин президент!
– Ну вот и отлично! Значит, вы представляете, как много зависит от результатов голосования, которое состоится сегодня в Объединенном законодательном собрании.
– Так точно! – Саймон понимал это как нельзя лучше, ведь именно ему предстояло передать жесткий ультиматум Конкордата законодателям Джефферсона.
– Угрозы всех раздражают, майор. Особенно такие, с какими вам, кажется, предстоит выступить. Впрочем, такова ваша работа. Ведь вы отвечаете за безопасность не только Джефферсона. Даже у меня нет кодов, чтобы расшифровать материалы, прибывшие к вам по ускоренной космической связи, но я догадываюсь, какой вы получили приказ.
Саймон напрягся:
– Господин президент! Надеюсь, вы поймете точку зрения командования Кибернетической бригады! Оно настаивает на безотлагательных решениях…
Отказ Джефферсона своевременно выполнить свои договорные обязательства пробил брешь в структуре обороны Конкордата, которую нужно было немедленно заполнить. Саймон догадывался, что предстоящий день будет не самым приятным в его жизни. Судя по выражению лица Абрахама Лендана, тот полностью разделял его чувства. Через мгновение президент сказал именно то, чего ожидал от него Саймон.
– Я знаю, какое решение нам предстоит принять, – негромко проговорил Лендан. – И почему это необходимо.
– И хотя я не владею кодами Кибернетической бригады, – с едва заметной иронической усмешкой добавил он, – мои разведчики изучают события, разворачивающиеся по ту сторону бездны.
– Кроме того, – посерьезнев, продолжал он, – я понимаю, что в своих коммюнике ваше командование не говорит всей правды, и положение еще хуже, чем кажется. По правде говоря, я ждал, что Конкордат пригрозит нам разрывом договора гораздо раньше… Впрочем, сейчас меня больше волнуют последствия этой угрозы для политической жизни Джефферсона. Ведь до президентских выборов всего полгода, а на Джефферсоне ширится движение за разрыв отношений с Конкордатом. Не сомневаюсь, что вы об этом знаете.
– Разумеется, – еле заметно улыбнувшись, ответил Саймон.
– Не стану скрывать, – внезапно заявил Лендан, – мои врачи советуют мне немедленно выйти в отставку и подумать наконец о здоровье.
– Проклятые яваки все‑таки меня подкосили, – добавил он, вновь выдавив из себя жалкую усмешку.
Саймон в ужасе смотрел на президента. После откровенных слов Лендана у Саймона все похолодело внутри. Он выругал себя за то, что сам ни о чем не догадался. Несмотря на долгий и безмятежный отдых, даже Кафари еще не до конца оправилась от последствий облучения. А у Абрахама Лендана, кажется, не было ни минуты покоя за те шесть месяцев, что прошли с момента нападения инопланетян. Саймон знал, что такое усталость от непрерывных сражений. Абрахам Лендан явно истощил свои силы в борьбе за восстановление Джефферсона, погружавшегося в бездну экономического кризиса.
«Еще немного – и президент сломается! Какой же из тебя защитник Джефферсона, майор Хрустинов, если ты не сможешь предотвратить отставку Лендана, которая станет катастрофой для этой планеты!..»
Сквозь пелену этих почти бессвязных мыслей Саймон услышал произнесенные севшим от напряжения голосом слова президента, сразу приведшие его в себя.
– Я собираюсь воспользоваться своими полномочиями в качестве главнокомандующего Вооруженными силами Джефферсона. Однажды я уже вызвал вас сюда, пока было еще не поздно… Кстати, я присвоил вам звание полковника наших Вооруженных сил, а Окружное командование утвердило мое решение…
Саймон поднял на Лендана изумленные глаза, а потом нахмурился, поняв, что следует из этого сообщения.
– Командование Кибернетической бригады не против моего производства в полковники?! Но я же просто выполнял на Джефферсоне свой долг! Не вижу, за что бригада должна воздавать мне такие почести!
Лендан помрачнел:
– Положим, мы сделали это на всякий случай… И давайте больше не будем об этом!
Саймона охватила тревога. Что же известно Лендану, а ему – нет?..
Внезапно президент вновь заговорил. Его хрипловатый голос дрожал от все еще непонятных Саймону эмоций.
– Да будь моя воля, я произвел бы вас в генералы! К сожалению, я не имею права присваивать такие высокие звания… Конечно, мы постарались не повторять ошибки человечества на Прародине‑Земле и приняли мудрую конституцию. Мы даже назвали наш мир именем человека, составившего документ, на основе которого она была написана. Надеюсь, военной диктатуре у нас не бывать!
Несмотря на то, что разговор был серьезным, Саймон едва заметно усмехнулся, вспомнив, с каким удивлением читал одну из статей джефферсонской конституции, гласившую: «Право людей иметь оружие и пользоваться им в целях самообороны и обороны родного мира никогда не подлежит отмене, ограничению или запрету законодательными актами, судебными постановлениями или решением любых представителей исполнительной власти».
Пылко, как истинная джефферсонка, Кафари заявила Саймону, что многие из фермеров Каламетского каньона считают эту статью конституции слишком осторожной. Много повидавший на планетах, которые он защищал, Саймон решил не спорить с женой. Впрочем, ему были известны случаи, когда Конкордат шел на разрыв отношений с мирами, уличенными в нарушениях прав человека.
Президент Лендан нервно барабанил пальцами по столу. Он смотрел Саймону прямо в глаза, словно стараясь прочесть его мысли. А может, он прикидывал, что еще стоит сообщить своему собеседнику.
Наконец президент принял решение, прищурился и заговорил:
– К счастью для вас, полковник, ваше жалованье поступает непосредственно от Окружного командования. Оно же в конечном счете и отдает вам приказы. Мне так же неприятно это говорить, как вам – это слышать, но в один прекрасный момент это может стать решающим фактором… Мы с вами в ответе за десять миллионов человек и должны смотреть правде в глаза!
– Так насколько же серьезна вставшая перед нами проблема? – осторожно спросил Саймон.
Суровое лицо Абрахама Лендана исказила гримаса, и президент стиснул зубы.
– Вскоре она может стать очень серьезной. Вы хоть представляете, сколько там недовольных?! – воскликнул президент, кивнув в сторону окна, за которым возвышались здания все еще приходившего в себя после нападения яваков Мэдисона. – Законодательной палате и Сенату пришлось принять ряд очень непопулярных законов. Кому же нравится, когда растут налоги?! А ведь, по правде говоря, они сейчас еще слишком низкие… Такие налоги не позволят нам собрать средства на все необходимое, чтобы снова встать на ноги. А если мы в обозримом будущем не построим новую орбитальную станцию…
Президент мог не продолжать. Саймон и так прекрасно знал, насколько страдает промышленность Джефферсона из‑за отсутствия орбитальных доков, в которых могли бы разгружаться крупные транспортные корабли. А Законодательная палата и Сенат ни за что не соглашались выделять средства на строительство орбитальной станции. Они не пожелали найти денег даже для замены разведывательных и метеорологических спутников, уничтоженных яваками, и совсем недавно неожиданно разбушевавшийся в Западном океане ураган потопил половину рыболовецкого флота Джефферсона. Не получив своевременного предупреждения от более не существующих метеорологических спутников, три огромные плавучие рыбоперерабатывающие фабрики вышли в море и погибли во время бури со всем экипажем.
Эта трагедия взбудоражила практически все население Джефферсона, узнавшее, что после этого шторма в четырехсот пятидесяти семьях остались вдовы и сироты. Волнения, охватившие джефферсонцев, послужили причиной того, что решающее голосование было назначено на сегодняшний день. Кроме того, закон требовал, чтобы были построены не только метеорологические спутники, но и военные, а Джефферсон отправил бы своих солдат туда, где на окраинах освоенного человечеством пространства гремели бои. Таковы были требования подписанного Джефферсоном с Конкордатом договора, и нескольким мужественным политикам наконец удалось вынести их на голосование. Расходы на новые военные спутники были не по душе городской бедноте, а идея отправлять молодежь сражаться в других мирах грозила настоящим взрывом народного возмущения.
– Чем же я могу вам помочь? – негромко спросил Саймон.
– Вы должны растолковать парламенту, какие шаги необходимо предпринять правительству Джефферсона и что случится, если Объединенное законодательное собрание расторгнет договор с Конкордатом. Человек, который через шесть месяцев станет президентом этой планеты, должен знать, что ему делать, если из‑за нашей собственной глупости мы лишимся вас и вашего линкора.
Саймон вздрогнул от одной мысли о такой перспективе.
– Вы готовы выполнить мою просьбу?
– Так точно! – с мрачной решимостью заявил Саймон, предчувствуя, какое испытание ему предстоит в осином гнезде джефферсонского парламента. – Мои слова разозлят ваших соперников и не очень понравятся вашим сторонникам. Население вашей планеты не желает ничего делать для собственной обороны! Что же говорить о требовании Конкордата отправиться на защиту других миров?! Положение очень сложное и в скором времени вряд ли улучшится.
– Знаю, – еле слышно проговорил Абрахам Лендан, сверкнув глазами на изборожденном глубокими морщинами измученном лице. – Нам остается надеяться только на обитателей Каламетского каньона… Но если на выборах победит кандидат горожан…
– Впрочем, – уже чуть громче добавил президент, – еще не все потеряно. Ведь вы со мной, а у вас есть глаза и уши. В пылу полемики о вас сейчас забыли, и вам представляется редкая свобода действий.
Саймон стиснул зубы. Он понимал, что отчаянная борьба за президентское кресло может вспыхнуть в любой момент.
– Господин президент, в сложившейся ситуации нам лучше начать совещание с вашими советниками, и в первую очередь с представителями Главного штаба.
Абрахам Лендан молча кивнул, всем своим видом показывая, что понимает скрытый смысл слов Саймона. Потом президент потянулся дрожащей рукой к кнопкам внутренней связи, и Саймон задумался над тем, кого он увидит в этом кабинете через шесть месяцев и будет ли этот человек в нем до такой же степени на своем месте, как его нынешний хозяин. Саймон не мог представить, что кто‑нибудь может быть более достоин поста президента, чем Абрахам Лендан, но он молился о том, чтобы его мнение оказалось ошибочным.

II

Я слежу по различным каналам за передвижением президентского кортежа и за тем, что происходит в Объединенном законодательном собрании, куда он направляется. Помещение собрания предусмотрительно оснащено направленными во все стороны видеокамерами, благодаря которым я все вижу и слышу. Сенаторы и депутаты расхаживают туда и сюда по залу, сбиваясь в группы по партийной принадлежности. Они вполголоса обсуждают насущные проблемы и предстоящее голосование.
Члены Верховного Суда держатся особняком. Секретари и техники снуют по залу, как муравьи, проверяя кабели и розетки, соединяющие компьютерные терминалы у каждого кресла с центральной информационной системой. Они выводят на терминалы нужную информацию, разливают по стаканам и чашкам воду, кофе и другие излюбленные парламентариями напитки. Словом, идет обычная подготовка к заседанию людей, от которых зависит судьба всей планеты.
По каналам, снабжающим новостями информационную систему Джефферсона, транслируют все, что происходит на улице перед зданием Объединенного законодательного собрания. В стратегически важных местах уже дежурят сотрудники службы безопасности, работники, распределяющие парковочные места аэро– и автомобилей высокопоставленных лиц, носятся между подъездными дорожками и подземной парковкой. Камеры журналистов направлены на Парламентскую площадь, простирающуюся между улицей Даркони и внушительным зданием, в котором заседают законодатели Джефферсона. Она заполнена зеваками, недовольными и журналистами с разнообразными приборами связи. К моменту начала судьбоносного заседания на площади собралось не менее четырех тысяч ста двадцати восьми человек.
Помимо сигналов внутренней службы безопасности Объединенного законодательного собрания, я принимаю еще пятьдесят независимых сигналов, поступающих с Парламентской площади. Я контролирую их все, и мне кажется, что я смотрю на мир сквозь состоящие из отдельных ячеек глаза огромного насекомого. Впрочем, мне не составляет особого труда сортировать этот калейдоскоп информации так, чтобы сложилась цельная картина происходящего.
Методы, которыми я при этом пользуюсь, далеко не так интересны, как то, что я вижу и слышу.
Я уже выявил в толпе агитаторов. Мне поручено следить за их действиями, за тем, какое впечатление они производят на массы людей, и в первую очередь на горожан, среди которых быстрее всего вызревают зерна обиды и недовольства. В первых рядах протестующих виднеется Витторио Санторини. Сейчас он сменил живописный студенческий наряд на замызганную рабочую спецовку, хотя он сам и его младшая сестра Насония отнюдь не бедствуют и вообще имеют мало общего с джефферсонским рабочим классом. Они дети высокопоставленного руководителя торгового консорциума «Таяри». Их отец – владелец горнодобывающих и промышленных предприятий, почти не пострадавших от набега яваков.
Я не понимаю, зачем они ведут активную агитацию, рекламируя свою организацию, названную ими «Джефферсонская Ассоциация Благоденствия». На самом деле все это – слова и лозунги, разжигающие ненависть. Эта партия даже успела опубликовать свой манифест, не перестающий меня поражать. Из семи тысяч ста двадцати пяти слов программного документа ДЖАБ’ы, шестьсот девяносто восемь – откровенная ложь, а восемьдесят семь процентов остального текста так искажают истину, что мало чем отличаются от лжи.
Зачем людям говорить неправду? Ведь ложные представления могут нанести ущерб благосостоянию общества. Ложь такого масштаба неизбежно повлечет за собой поступки, основанные на неверных предпосылках. Проистекающие из дезинформации неправильные представления сделают все население Джефферсона легкой добычей во время следующего вооруженного столкновения. Лгуны наверняка понимают, чем они рискуют! Зачем же им продолжать свое дело? И почему другие слепо верят их лжи, хотя ее можно легко опровергнуть?!
Нетрудно доказать, что утверждения Витторио и Насонии Санторини – сплошная ложь, и тем не менее каждую неделю в ряды ДЖАБ’ы вливаются тысячи новых членов, а его организаторы получают в виде членских взносов изрядные деньги. Я еще не до конца понял, зачем им эти средства. Часть их поступает в фонды политиков, выступающих против выполнения Джефферсоном его договорных обязательств перед Конкордатом. По приказу Саймона я проследил за этими деньгами. Чаще всего эти средства проходят через руки двух или трех иных организаций, прежде чем попасть своим адресатам, но я могу доказать, что политики знают, из каких источников и зачем они получают эти деньги.
Другие крупные суммы осели на банковских счетах, открытых на разные имена. Кроме того, немало денег было вложено в межзвездное коммерческое предприятие, чьи торговые манипуляции пока остаются для меня тайной. По ускоренной космической связи ДЖАБ’а отправила ряд сообщений загадочного, хотя на первый взгляд и вполне безобидного содержания. Саймону не удалось разгадать истинный смысл этих дорогостоящих посланий, и я пришел к выводу, что их авторы используют замысловатый шифр. Эти сообщения могут быть понятными лишь тем, кто знает определенный код. Например, фраза «Передай привет тетушке Руфь!» может означать «Убейте главу межпланетного торгового консорциума!», или «Готовьтесь принять партию боеприпасов!», или просто «Зайди к моей тетке, которая живет рядом с тобой на Вишну!».
Что бы ни замышляли Витторио и Насония Санторини, у них явно было достаточно времени и средств для того, чтобы преследовать свою цель. Несомненно, что не последнюю роль в их расчетах играют президентские выборы, до которых осталось шесть месяцев. Я чувствую себя не в своей тарелке из‑за того, что не смог раскрыть их замыслы. Кроме того, мне не понятно, как мы с Саймоном можем повлиять на дальнейший ход событий, ведь изворотливые Санторини избегают любых столкновений с законом. Они наняли себе адвоката по имени Ханна Урсула Ренке, с которой всецело сходятся в политических взглядах. Она уже не раз встречалась с основателями и членами ДЖАБ’ы, которые, судя по всему, тщательно выполняют ее указания. Впрочем, они чаще всего обсуждают свои планы на открытом воздухе, где нет терминалов информационной сети, с помощью которых я мог бы за ними следить.
По‑моему, лица, прибегающие к таким мерам предосторожности, страшно возмутились бы, узнав, что в них действительно есть необходимость. Мне и самому не очень нравится мое задание. В конце концов, я не полицейский и не шпик. Я – сухопутный линкор. Меня строили не для того, чтобы я подглядывал и подслушивал. Кроме того, мое программное обеспечение недостаточно изощрено для того, чтобы как следует проанализировать попавшую ко мне информацию. Я не очень уверен в собственных силах и боюсь провалить задание.
Постепенно я начинаю понимать, что такое уныние…
Президентский кортеж уже в десяти кварталах от здания парламента. Внезапно несколько смешавшихся с зеваками человек начинают скандировать: «Санторини! Санторини!» Толпа им вторит. Охранники у входа в здание Объединенного законодательного собрания настороженно переминаются с ноги на ногу, прислушиваясь к реву толпы, отражающемуся от каменных стен, как эхо залпов вражеских орудий. Витторио Санторини забрался на деревянный ящик и воздел к небу руки. Раздавшиеся было приветственные возгласы тут лее смолкли, и Санторини заговорил.
– Друзья мои! – воскликнул он, и его слова, во много раз усиленные динамиком, искусно спрятанным в складках маскарадного костюма, разнеслись по всей Парламентской площади. – Через несколько минут избранные вами депутаты будут решать вашу судьбу. Судьбу ваших жен, мужей, сыновей и дочерей! Теперь жизнь ваших близких в руках политиков, которые озабочены лишь тем, как бы не дать вам выбраться из нищеты! Сегодня они будут решать, как потратить деньги, заработанные вами потом и кровью! Что вам нужно: спутники‑шпионы или работа?
– Работа!
– Вы хотите, чтобы ваших детей насильно отправляли на верную смерть в чужие миры?
– Нет!
– Кто же спасет ваших детей?
– ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!
Через двадцать секунд наименование партии Санторини скандирует уже две тысячи человек! Когда прибыл президентский кортеж, собравшиеся вопили, надрывая глотки. Как точно рассчитано! Президент Лендан несколько мгновений угрюмо разглядывал демонстрантов, а потом отвернулся и направился по ступенькам к входу в здание Объединенного законодательного собрания. За ним последовали вице‑президент Эндрюс и президентские советники.
Через полминуты прибыл Саймон, встреченный враждебными криками толпы. В пронзительном взгляде моего командира сквозит грусть. Меня охватывает печаль, когда я вижу такое выражение у него на лице. Мой командир рисковал жизнью, спасая людей, которые теперь поносят его, потрясая кулаками в воздухе.
Нет! Мне не понять, создавших меня существ!

ГЛАВА 10

I

Кафари наполняла свежим сидром стаканы, стоявшие на цветном подносе, когда на кухню бабушки Сотерис вбежали Стефан и Эстебан, засыпавшие ее вопросами:
– Это правда, Кафари? Мирабелла Каресс действительно будет играть тебя в кино?
Двоюродные братья девушки, которым было всего восемнадцать и девятнадцать лет, затаив дыхание, ждали ее ответа.
– Ну да, – пожав плечами, ответила Кафари.
– Здорово!.. А мы увидим Мирабеллу до моего отъезда? – воскликнул Стефан, только что нанявшийся служить на межзвездный грузовой корабль «Звезда Мали». Родители Стефана и Эстебана погибли от рук яваков, и юношам было не под силу вдвоем восстановить свою ферму.
Кафари очень не хотелось их разочаровывать, но Мирабелла Каресс самая знаменитая кинозвезда за всю историю Джефферсона, обычно не снисходила до людей, чьи судьбы воплощала на экране.
– Увы, – сказала Кафари, поднимая поднос, – но вряд ли даже мне придется познакомиться с ней. Что ей до тех, кого она играет! Не говоря уже об их родственниках… Впрочем, уверяю вас, вы ничего не потеряете. Я читала сценарий!
Девушка выразительно закатила глаза, толкнула бедром кухонную дверь и вышла с сидром в переполненную гостиную, откуда уже доносился голос ее бабушки: «Скорее, Кафари! Вот он!»
В гостиной собралось человек сорок. Те, кому не хватило кресел и стульев, сидели прямо на полу. А ведь в гостиной не было и половины близких родственников Кафари! Девушка стала раздавать стаканы, а из кухни уже появились ее мать и двоюродные братья с новой порцией сидра. Когда поднос в руках у Кафари опустел, она опустилась на уголок дивана рядом с тетей Минни.
Муж Минни, Ник Сотерис, был вылитым дедом Кафари в молодости. У него было такое же волевое смуглое лицо и огрубевшие от постоянной работы умелые руки. Его жена снова ждала ребенка. Очередного сына, как надеялся ее муж. Кафари заглянула в глаза Минни, наблюдавшей за тем, как ее сыновья Горди и Бъерн, пытаясь устроиться поудобнее, со смехом пихаются на полу, и заметила в них тревогу. Кафари взяла тетю за руку, и та доверчиво ответила на ее рукопожатие. Потом дядя Ник потребовал тишины и попросил прибавить громкость.
Когда на экране появился президент Джефферсона, дух захватило не только у Кафари, так скверно выглядел Абрахам Лендан. У девушки на глаза навернулись слезы. Она‑то знала, отчего президент похож на ходячего мертвеца. Поднимаясь на подиум Объединенного законодательного собрания, Лендан оступился и не упал лишь потому, что вице‑президент Эндрюс вовремя поддержал его под руку. Депутаты джефферсонского парламента и все собравшиеся в гостиной Сотерисов хранили гробовое молчание.
– Дорогие друзья, – негромко начал президент своим обманчиво мягким голосом, – мы собрались сегодня, чтобы принять решение, от которого зависит дальнейшая жизнь целого поколения наших соотечественников. Многие из нас сегодня живы лишь благодаря тому, что Конкордат предоставил в наше распоряжение средства для защиты наших детей и жилищ. Без Саймона Хрустинова и его линкора яваки истребили бы нас поголовно. Тысячи джефферсонцев обязаны жизнью мужеству и блестящей боевой выучке майора Хрустинова и его «Блудного Сына», чья помощь позволила нашим Вооруженным силам победить в, казалось бы, безнадежной схватке с превосходящим нас в техническом отношении противником. Они научили нас сражаться. Бои, бушевавшие в тот день за каждую улицу и за каждую ферму, продемонстрировали джефферсонцам, что они способны выстоять в самом страшном сражении.
С помощью майора Хрустинова и его линкора мы уничтожили всех яваков, ступивших на нашу планету, вместе с их боевыми машинами. Противник нанес удар по Мэдисону, но большая часть нашей столицы уцелела. Погибло лишь пятьдесят пять ее жителей. Наши сельские районы пострадали намного сильнее, но мы сопротивлялись, уничтожая яваков всеми средствами, в том числе самыми невероятными…
Стефан улыбнулся залившейся краской Кафари, а тетя Минни обняла ее за плечи.
– Мы понесли тяжелые потери, но никто не мог и предположить, что мы, в сущности, отделаемся так легко. Мы провели посевные работы и собрали урожай. Теперь зимой нам не грозит голод. Мы построили новые дома. Мы восстанавливаем заводы и магазины. Наши учебные заведения по‑прежнему открыты, и в них учатся наши дети, образование которых – залог счастливого будущего Джефферсона…
Усталое лицо президента окаменело. Он решительно взглянул прямо в объективы камер, словно заглядывая в души тех, кто следил за его выступлением.
– А теперь пришло время отдавать долги. Если бы не Конкордат, то мы сейчас находились бы далеко от этого зала, – сказал он, протягивая руку в сторону собравшегося перед ним в полном составе правительства Джефферсона. – А наши сограждане не следили бы за тем, как мы принимаем жизненно важные решения, сидя у себя дома, зайдя в магазин или работая на своих заводах, потому что у нас их просто бы не было. У нас не осталось бы ни столицы, ни ферм, ни рыболовецких портов. Да и из нас вряд ли бы кто‑нибудь уцелел. Не забывайте о том, что яваки прислали сюда целый флот, способный уничтожить все население Джефферсона, что, собственно, они и собирались сделать. Они хотели истребить всех жителей нашей планеты, не исключая стариков и грудных младенцев. Не выполни Конкордат своих договорных обязательств перед нами, сейчас по Джефферсону разгуливали бы яваки, построившие на наших костях свои жилища.
В Объединенном законодательном собрании царила такая тишина, что скрип каждого стула казался ударом грома. Кафари изо всех сил сжала стакан побелевшими пальцами. Сейчас она видела только лицо Абрахама Лендана и слышала только грохот боя и тяжелую поступь явакских денгов.
– Итак, – сказал президент, – сегодня мы должны решить, каким должно стать наше будущее и будущее наших детей. Подписав договор с Конкордатом, Джефферсон взял на себя определенные обязательства. Если мы хотим уцелеть, мы не можем потерять наших могучих защитников. Не забывайте о том, что по ту сторону Силурийской бездны идут ожесточенные бои. На широком фронте противник безжалостно уничтожает миллионы наших соплеменников, не щадя ни женщин, ни детей. В любой момент с той стороны бездны могут снова появиться яваки. Кроме того, у человечества недавно появились враги и пострашнее. Это – свирепые, почти непобедимые мельконы, истребляющие сейчас население на планетах, заселенных людьми лет сто назад.
По рядам парламентариев пробежал глухой ропот, а родственники Кафари поежились. Она содрогнулась при мысли о том, что может быть что‑то еще страшнее явакского нападения на Каламетский каньон и Мэдисон.
– А между нами и бушующей где‑то там страшной войной, – сказал президент, ткнув пальцем куда‑то вверх, – стоит лишь боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять», и мы не можем, а точнее, не смеем не выполнить договорных обязательств перед Конкордатом. В противном случае можно считать себя покойниками. Следующая же явакская эскадра уничтожит без остатка наши города и полностью истребит нас и наших детей.
– А мы, умирая, будем рвать на себе волосы, слишком поздно поняв, что винить в своей гибели нам некого, кроме себя! – внезапно выкрикнул президент, подавшись вперед.
Тетя Минни подскочила на диване, облив колени Кафари сидром. Абрахам Лендан засверкал глазами. Он вцепился сведенными пальцами в края кафедры и заговорил голосом, не только прогремевшим в зале Объединенного законодательного собрания, но и пронесшимся над всем Джефферсоном.
– Теперь выбор за вами. Конечно, можно хныкать, как капризные дети, не желающие расставаться с любимыми игрушками и смотреть в глаза жестокому миру взрослых. Или, – продолжал он, умышленно сделав паузу и набрав в грудь побольше воздуха, – можно твердо встать на ноги и заплатить за свою жизнь и свободу справедливую цену. Конкордат позволил нам уцелеть и дал возможность начать восстанавливать наш мир. Не выполнив своих обязательств перед ним, мы потеряем все, что имеем.
Лендан замолчал и медленно обвел взглядом сидевших перед ним депутатов, словно пытаясь одной силой воли вразумить упорствовавших в опасном заблуждении людей.
– Все собравшиеся здесь в неоплатном долгу перед теми, кто отдал свою жизнь за то, чтобы мы смогли жить и строить дальше. Во время голосования не забывайте о том, что жизнь на Джефферсоне зависит от принятого вами решения, которое либо подарит нам будущее, либо отнимет его у нас.
Половина депутатов как один вскочила на ноги и разразилась аплодисментами и приветственными возгласами. Их примеру последовали некоторые из молодых двоюродных братьев и сестер Кафари. Саму же Кафари трясло. Абрахам Лендан, кажется, тоже с трудом держался на ногах. Кафари с ужасом увидела, что почти половина сенаторов и депутатов осталась сидеть на местах с мрачными и недовольными лицами.
«Что с ними?! – возмущенно подумала Кафари. – Неужели они ничего не понимают?!»
Президент воздел к потолку руки, парламентарии угомонились и расселись по местам.
– Я в общих чертах описал наше положение. Члены правительства, офицеры Главного штаба, вице‑президент Эндрюс и я сам долго обсуждали с Саймоном Хрустиновым планы обороны нашей планеты… Кстати, Конкордат утвердил наше решение присвоить майору Хрустинову звание полковника Вооруженных сил Джефферсона в знак признания его ключевой роли в любых будущих мероприятиях по защите Джефферсона!
Кафари удивленно захлопала глазами. Большинство ее родственников повернулось к ней, думая, что она с самого начала все знала, но молчала. Впрочем, все тут же увидели ошеломленное выражение лица Кафари.
– К чему все это? – пробормотал старый Сотерис. – Мне это не нравится. Президент что‑то недоговаривает.
Кафари невольно всхлипнула. Президент на экране нервно продолжал усталым голосом:
– Мы имели возможность вспомнить, что такое вторжение инопланетян. Полковник Хрустинов не стал ничего от нас скрывать. К нам высадились яваки с устаревшими денгами. В следующий раз нас наверняка ожидает встреча с их самой современной техникой. А если у нас объявятся мельконы, нам будет очень трудно справиться с помощью самого совершенного оружия Конкордата даже с их допотопными боевыми машинами.
Старый Сотерис страшно выругался по‑гречески, а тетя Минни вновь обняла Кафари за плечи.
– Мы с офицерами Главного штаба убеждены в том, что без сухопутного линкора Джефферсон ожидает гибель. Полковник Хрустинов предупредил нас о том, что яваки могли оставить рядом с нашей планетой разведывательных роботов для слежки за перемещением наших транспортных кораблей. Не исключено, что яваки только и выжидают момент, когда от нас заберут линкор. Сейчас у нас нет разведывательных спутников, и наша звездная система – идеальная мишень для атаки. Противник знает, что без линкора мы практически беззащитны. Значит, нам нужно быть особенно осторожными. Если линия фронта изменится так, как предполагает полковник Хрустинов, мы окажемся в самом центре активных боевых действий. А если падет Джефферсон, падут Мали и Вишну. В этом случае, друзья мои, противник ворвется в человеческое пространство сквозь заднюю дверь.
При этих словах президента депутаты стали озабоченно переглядываться.
Бледный как смерть Абрахам Лендан снова дождался, когда они успокоятся.
– Вот что нас ждет, если мы не выполним договорные обязательства перед Конкордатом. Сегодня утром полковник Хрустинов получил сообщение от Окружного командования Кибернетической бригады и прибыл сюда, чтобы довести до вашего сведения его содержание. Я не сомневаюсь в том, что оно вам не понравится, но уверяю вас, что, если мы откажемся к нему прислушаться, нас ждет тяжелая, а возможно, и страшная участь.
Кафари похолодела от страха. Она видела, как на экране появился ее муж в форме, казавшейся орошенной кровью его бледного лица. Перед глазами Кафари возникла ночная терраса и наполненные страшными воспоминаниями об Этене помертвевшие глаза Саймона, который сейчас почтительно дожидался, пока Абрахам Лендан усядется в кресло, прежде чем подняться на подиум самому. Несколько томительных мгновений он стоял за кафедрой молча, и Кафари показалось, что она смотрит на совсем чужого, незнакомого человека, чью душу ей не суждено понять до конца.
Наконец незнакомец, как ни странно бывший ее мужем, заговорил:
– Война – страшное и неблагодарное дело. Мне это хорошо известно, потому что воевать – моя профессия. Теперь и вам придется до конца понять, что такое война. Среди вас есть люди, – продолжал Саймон, направив взгляд своих грозных, как жерла крупнокалиберных орудий, глаз на парламентариев, противившихся выполнению договорных обязательств, – считающие, что Джефферсон уже уплатил достаточно высокую цену за свое избавление. Позвольте продемонстрировать, насколько они заблуждаются!
От ледяного тона Саймона у Кафари похолодело внутри.
– Согласно положениям договора, подписанного правительством вашей планеты, вы должны за собственный счет содержать в полной боевой готовности ряд оборонительных систем. Одной из них является сеть военных разведывательных спутников, предназначенных для координирования действия ваших сухопутных и военно‑воздушных соединений, а также для заблаговременного оповещения о грядущей опасности, угрожающей не только Джефферсону, но и всему Конкордату. Если вам наплевать на собственную безопасность, это ваше дело, но Конкордат не позволит эгоистичным и недальновидным людям ставить под угрозу свои миры. Стоит вам не выполнить какое‑либо из ваших договорных обязательств в тот момент, когда от вас этого требует Конкордат, как вы немедленно утратите статус мира, находящегося под его защитой.
Саймон вновь смерил ледяным взглядом своих загадочных бездонных глаз затаивших дыхание парламентариев:
– Если вы все‑таки решите поступить именно так, вам тут же представят счет на оплату расходов, которые Конкордат понес на вашу оборону. Если вы его не оплатите, Конкордат немедленно конфискует на Джефферсоне сырье, равное по стоимости сумме, указанной в счете. Чтобы вы представляли себе, сколько сейчас Джефферсон должен Конкордату, скажу, что стоимость одного только залпа из орудий главного калибра сухопутного линкора примерно равна стоимости недельного валового национального продукта вашей планеты, включая стоимость промышленных изделий, произведенных на всех ваших уцелевших заводах, и сырья, добытого на ваших шахтах. Чтобы оплатить оборону только вашей столицы, вам придется выложить столько денег, сколько стоит все то, что было произведено и добыто на Джефферсоне за последние шесть месяцев. Если же учесть расходы на сражение в Каламетском каньоне, сумма вашего долга будет такова, что экономика вашей планеты рухнет, как карточный домик. Кстати, от вас потребуют немедленной уплаты вашего долга, и к вам тут же направится ближайшее соединение тяжелых крейсеров Военно‑космического флота Конкордата.
В зале Объединенного законодательного собрания раздался хор голосов, в котором звучали нотки неприкрытой ненависти. Полковник Хрустинов – как мысленно называла своего мужа Кафари, не способная узнать его в этот момент, – спокойно ждал с каменным лицом, пока вскочивший на ноги и схватившийся за молоток спикер не призовет парламентариев к порядку. Когда они наконец угомонились, Саймон снова заговорил с таким видом, словно только что прихлопнул жужжавшую под ухом навозную муху.
– Позже я растолкую вам, что это отнюдь не самое страшное и того, что может вас ожидать… Тем временем должен сказать, что сегодня утром я получил приказ Окружного командования. С момента уведомления официальным представителем Кибернетической бригады, то есть с настоящего момента, – пояснил он, взглянув на хронометр, – у правительства Джефферсона есть двенадцать часов на то, чтобы выполнить свои договорные обязательства перед Конкордатом или полностью возместить расходы, которые он понес на оборону вашей планеты.
Конкордат сочтет, что вы приступили к выполнению договорных обязательств, если вы немедленно проголосуете за выделение средств на строительство и запуск военных спутников, а также за начало мобилизации военнообязанных во всех административных районах Джефферсона. Договорные обязательства будут считаться выполненными лишь тогда, когда спутники окажутся на орбите, ваши солдаты вылетят на фронт, а ваша промышленность добудет, изготовит и погрузит на транспорты Конкордата сырье и изделия, необходимые ему для ведения боевых действий. Для этого вам придется построить новую орбитальную станцию.
В зале снова раздались возмущенные возгласы, и спикеру пришлось почти две минуты колотить молотком, чтобы восстановить порядок.
За это время стоявший с непроницаемым лицом муж Кафари вновь не проронил ни слова, а потом безжалостно продолжал:
– Ввиду того что сельское хозяйство Джефферсона сильно пострадало, Конкордат не требует от вас продуктов питания, изготовленных из акклиматизированных вами земных культур. Вместо этого остатки вашего рыболовецкого флота должны за ближайшие четыре месяца добыть и обработать не менее десяти тысяч тонн пригодных для потребления в пищу местных пород рыбы. Эта рыба отправится на Мали, где спешно строятся герметичные колпаки для расширения существующих шахт. Для обороны всего вашего округа необходимо, чтобы они добывали в три раза больше обогащенной руды.
На самом деле, всем вам прекрасно известно, что правительство Джефферсона взяло на себя эти обязательства пять месяцев и семнадцать дней назад, когда я прибыл к вам с моим линкором. Окружное командование Вооруженных сил Конкордата заранее поставило вас в известность, во что обойдется моя помощь. Тем не менее за все это время ваш парламент не проголосовал ни за одно из перечисленных выше мероприятии. Поэтому Окружное командование объявило вашу планету нарушающей договорные обязательства.
Много месяцев я просил вас принять соответствующие постановления, но слышал лишь отговорки или наталкивался на стену непонимания… По ту сторону Силурийской бездны яваки и мельконы истребляют население целых миров, а вы спокойно сидите по домам, едите, пьете и потихоньку восстанавливаете то, что желаете восстановить. Но не думайте, что беда уже миновала! – громовым голосом воскликнул Саймон. – Позвольте мне кое‑что вам рассказать!..
Кафари в оцепенении слушала, как Саймон не дрогнувшим голосом описывает ужасы, свидетелем которых стал на Этене. Смахивая с глаз слезы, девушка сидела в окружении своих родных и слушала, как механический голос, который, казалось, принадлежал не ее мужу, а словно исходил из динамиков боевой машины, рисует картины беспощадного истребления мирных жителей, гибель городов, испепеленных со всеми своими обитателями, дымящиеся руины и летающие в воздухе куски человеческого мяса. Он говорил о гибели оставшихся безымянными миллионов людей, и перед глазами его слушателей громоздились горы обугленных и окровавленных трупов. Саймон методично перечислял зверства инопланетян, а Кафари с болью в сердце задумалась о том, что пришлось пережить ее мужу на планетах, чьи звезды даже не были видны по ночам на Джефферсоне.
Внезапно Кафари услышала, как всхлипывает тетя Минни.
– Бедняга! Что же происходит у твоего мужа в душе!
Девушка выругала себя за то, что отпустила Саймона в Мэдисон одного. Как бы ей хотелось быть сейчас рядом с ним! Кафари ненавидела депутатов Объединенного законодательного собрания. Тех из них, кто голосовал против расходов на военные нужды в комитетах, отказывался выделять средства на военные спутники под надуманными предлогами или с помощью придирок к несущественным мелочам надеялся вообще избежать этих выплат. Она ненавидела их за то, что они заставили ее любимого человека вновь пережить ад, о котором он пытался забыть.
Когда Саймон внезапно замолчал, Кафари почувствовала, как стучит кровь у нее в висках. Ее муж застыл на подиуме, как каменное изваяние. Потом он перевел дух. Всколыхнулись орденские ленточки на его груди, защищенной, как щитом, малиновым кителем. Его печальные глаза блеснули, и вместо изваяния Кафари увидела грозного офицера Кибернетической бригады, чьи веские слова еще звучали эхом в ушах всех, кто их слышал.
– Если вы не прислушаетесь к голосу разума, вашу планету наверняка ждет такая же участь. Выбирайте!.. Господин президент, – добавил он тоном, полным глубокого уважения, – уступаю вам свое место.
У бледного как смерть Абрахама Лендана дрожали руки.
– Благодарю вас, полковник, – еле слышно проговорил он. – Я думаю, все и так ясно.
Президент явно не собирался ничего добавлять к сказанному Саймоном. Ни у кого больше тоже не возникло желания взять слово.
– Предлагаю приступить к голосованию, – сказал Лендан.
Началась процедура подсчета голосов, и зловещую тишину в гостиной Сотерисов нарушил заговоривший вдруг дед Кафари:
– Эстебан, заводи аэромобиль! Кафари, немедленно лети в Мэдисон! Не знаю, что будет с твоим мужем, если он сейчас останется один… Да, вот еще!..
– Что? – на бегу спросила Кафари.
– Имей в виду, что твой муж только что нажил себе множество очень влиятельных врагов!
– Хорошо, – пробормотала Кафари. – Постараюсь это не забыть.
Через мгновение они с Эстебаном уже бежали к аэромобилю.

II

«Все начинается с начала!» – удрученно подумал Саймон.
В зале, где триста с лишним человек изо всех сил старались не смотреть ему в глаза, он чувствовал себя призраком одного из миллионов испепеленных жителей Этены. Когда люди делают вид, что ты не существуешь, скоро невольно начинаешь и сам задумываться над тем, есть ли ты на самом деле… Саймон сидел в полной пустоте, о которую разбивались, как хрустальные башни Этены, звуки протекавшего голосования.
Он мысленно решил привести «Блудного Сына» в повышенную готовность. Он с самого начала не сомневался в том, что станет врагом многим парламентариям. Возможно, они попытаются ему отомстить! С сухопутным линкором на этой планете никому не справиться, но ведь его командир – из плоти и крови!.. Но больше всего Саймон переживал сейчас за Кафари…
Голосование прошло гораздо быстрее, чем он думал. После всего им сказанного любые проволочки были бы смерти подобны, и парламентарии это прекрасно понимали. Против выполнения договорных обязательств почти никто не возражал. Саймон внимательно отметил про себя тех, кто проголосовал против, мысленно сравнивая этот краткий список с тщательно собранными ими «Блудным Сыном» данными о партийной принадлежности и политических симпатиях депутатов.
Некоторые из них удивили его, проголосовав «за», и он сразу задумался о том, что они на этот раз замышляют, голосуя вопреки собственным убеждениям и интересам своих спонсоров.
Впрочем, таких было немного, и Саймон надеялся на провал их коварных планов.
В конечном итоге двести пятьдесят восемь голосов было подано за выполнение договорных обязательств, а семнадцать – против.
На подиум поднялся Абрахам Лендан:
– Законодатели Джефферсона только что утвердили расходы на выполнение наших договорных обязательств перед Конкордатом, и я не вижу, почему бы мне не ввести этот закон в силу немедленно… У кого текст резолюции, принятой Объединенным законодательным собранием?
К президенту подбежал секретарь с толстенной пачкой бумаг в руке.
– Надеюсь, – сурово проговорил президент, – решение записано слово в слово. Сейчас нам дорого обойдется даже малейшая ошибка.
Секретарь лихорадочно закивал.
– Медлить незачем… Полковник Хрустинов, – обратился к Саймону президент, постучав пальцем по пачке бумаги, – удовлетворит ли Окружное командование моя подпись под этим документом, дающая ему силу закона?
– Да, если его не отменит Верховный Суд, – ответил Саймон, взглянув на сидевших в сторонке судей. – Кроме того, необходимо приступить к осуществлению обязательств и выполнить их в установленные сроки.
Абрахам Лендан начал подписывать бумаги. Он ставил свою подпись на одной странице за другой, передавая их секретарю, складывавшему листы по порядку. В зале стояла мертвая тишина, и шелест бумаги доносился даже до сидевшего в отдалении Саймона. Когда Лендан дошел до последней страницы, его рука уже заметно дрожала. Наконец президент поставил последнюю подпись и уступил место вице‑президенту Эндрюсу, который подписался ниже.
В опустошенных, измученных глазах Лендана не промелькнула даже мимолетная радость.
– Ну что ж, – негромко проговорил он в микрофон, – первый шаг сделан. Остается самое трудное. Нужно претворить в жизнь решения, начертанные на этой бумаге. Я прекрасно понимаю, сколь многим придется пожертвовать нашим гражданам, чтобы Джефферсон выполнил свои договорные обязательства, но нам остается только пойти на эти жертвы или погибнуть.
Не проронив больше ни слова, президент сошел с подиума и медленно направился к выходу. Председатели парламентских комитетов, занимавшие верхний ярус кресел, почтительно поднялись на ноги. К удивлению Саймона, привыкшему к бурным овациям, встречающим и провожающим президентов населенных землянами миров, депутаты хранили молчание. Чувствуя важность момента, молча встали и все остальные.
Президент Джефферсона преодолел половину пути до дверей, когда внезапно пошатнулся и упал на шагавшего рядом вице‑президента Эндрюса. Эндрюс, крепкий пожилой мужчина, попытался поддержать Лендана под руку, но президент рухнул на пол, и Эндрюс начал громко звать на помощь. Весь зал пришел в движение, а у Саймона похолодело внутри. Вице‑президент приказал вызвать «скорую помощь». Работники службы безопасности бросились вперед. Одни окружили плотным кольцом упавшего президента, а другие встали на страже у дверей.
Саймон включил коммуникационное устройство.
– Сынок! Полная боеготовность! Все системы к бою! – С этими словами Саймон инстинктивно начал разглядывать зал, пытаясь обнаружить позицию снайпера, хотя здравый смысл подсказывал ему, что у президента Лендана просто сдало сердце.
– Будет исполнено! – тут же ответил «Блудный Сын». – Я слежу за происходящим у вас. Через сто восемь секунд к вам прибудут медики из университетской больницы.
Звук знакомого голоса успокоил Саймона, выбитого из колеи воспоминаниями об Этене.
– Спасибо, Сынок, – негромко сказал он, по‑прежнему изучая помещение глазами и портативным сканером. Саймон чувствовал, как на него наваливается ощущение непонятной вины. Он знал, что выполнял свой долг, но то, что ему пришлось рассказать, не могло пройти бесследно для президента, ужаснувшегося перспективе поголовного истребления жителей своего мира.
Тем не менее по‑другому поступить было нельзя! Еще у президента в кабинете Саймон ознакомился со списком парламентариев, не желавших выполнения Джефферсоном договорных обязательств. Абрахам Лендан сам вручил ему этот список, чтобы Саймон понял, чем кончится голосование, если он не решится сообщить джефферсонцам всю страшную правду. В списке было достаточно фамилий, чтобы договор с Конкордатом был разорван, а Джефферсону и многим другим мирам был вынесен смертный приговор. Увидев этот список, Саймон понял, что джефферсонских депутатов надо любой ценой заставить взглянуть реальности в глаза.
Отойдя в сторону, чтобы никому не мешать, Саймон стал наблюдать за личным врачом президента, появившимся с переносной аптечкой в руке. Тем временем «Блудный Сын» время от времени сообщал о полете аэромобиля «скорой помощи», который должен был прибыть меньше чем через минуту. Саймон с трудом отвел взгляд от упавшего президента. Он чувствовал себя предателем, но понимал, что разворачивающиеся вокруг события гораздо важнее для будущего Джефферсона, чем беспомощно распростертая на полу фигура. Нужно было получить сведения о людях, которым предстояло пережить Лендана, хотя они ему и в подметки не годились.
Саймон сосредоточил все свое внимание на них. С некоторыми он был уже знаком. Он знал имена, лица и пристрастия всех членов Совета безопасности, в котором были представлены и Законодательная палата, и Сенат. В свое время Саймон постарался как можно больше о них разузнать и выяснить, что и с кем они обычно обсуждают, что им нравится, а что – не по душе, кто их близкие, какие у них деловые связи и что может превратить их в монстров, жаждущих мести или справедливости.
Не все члены Совета безопасности безоговорочно поддерживали Лендана. На первый взгляд казалось, что депутату Фирене Броган, ярой защитнице окружающей среды, не место в комитете, занимающемся вопросами обороны всей звездной системы. Однако по пристальному изучению оказалось, что борьба госпожи Броган за неприкосновенность джефферсонской природы порой принимала любопытные формы. Например, она заседала в комитетах по сельскохозяйственному развитию и финансированию геоконструирования. Место же в Совете безопасности она занимала, скорее всего, потому, что стремилась защитить не только природу, но и интересы Джефферсона в целом. Впрочем, Саймон очень скоро выяснил, что они с госпожой Броган совсем по‑разному представляют себе, что для Джефферсона хорошо, а что – плохо.
В настоящий момент Фирена Броган оживленно беседовала с сенатором Жофром Зелоком, на долю которого выпала сомнительная честь возглавлять список парламентариев, за чьей деятельностью Саймон решил пристально следить. Сенатор Зелок представлял собой внушительную фигуру, дышавшую чувством собственного достоинства. В волосах этого видного мужчины с изысканными манерами, безукоризненно правильной речью и доброжелательным взглядом уже блестела седина. Внешне он был воплощением респектабельного высокопоставленного политика, но отличался расчетливостью, беспощадностью и мстительностью. «Блудный Сын» случайно узнал, что сенатор Зелок тайно вставляет палки в колеса практически всем начинаниям президента Лендана.
Впрочем, Саймона выводили из себя не оппозиционные взгляды Зелока как таковые, а методы, которыми он пользовался в политической борьбе. Жофр Зелок был постоянно замешан в какие‑то тайные махинации исподтишка манипулируя людьми в своих интересах. Он мог вынудить любого сказать именно то, что хотел услышать, и всегда беспощадно расправлялся с неугодными. Саймон встречал таких политиков и раньше. Они росли, как поганки на навозной куче, всюду, где велась борьба за власть.
По мнению Саймона, умный и проницательный Жофр Зелок был одним из самых опасных людей на Джефферсоне. Сейчас Саймон не мог понять, о чем так увлеченно беседуют Зелок и Фирена Броган. Они не обращали ни малейшего внимания на разворачивавшиеся вокруг них драматические события, и Саймон задумался над тем, зачем Жофру Зелоку понадобилась эта дама, интересующаяся только защитой девственной природы Джефферсона.
Одним из тайных сторонников Зелока был самый молодой член Совета безопасности, ярый оппозиционер Сирил Коридан. Депутат Коридан неизменно бурно протестовал против траты денег налогоплательщиков на дорогостоящую оборону. Однажды он даже удостоил Саймона десятиминутной аудиенции, во время которой излил все свое негодование «ненасытными военными». В его словах было столько яда, что Саймон долго не мог отойти после этого разговора. Впрочем, разговора как такового не состоялось. За десять минут Саймон успел сказать только: «Добрый день, депутат Коридан!»
Сирил Коридан фигурировал в списке Саймона, прежде всего, потому, что его имя было связано с «антивоенным фондом». Этот фонд формировали последователи Витторио и Насонии Санторини, создавших ДЖАБ’у и организовавших сходку, вылившуюся в погром, во время которого чуть не погибла Кафари. Тогда почти двести человек попали в больницы и серьезно пострадали здания в десяти кварталах. ДЖАБ’а явно не собиралась ни перед чем останавливаться на пути к своей цели! Внешне достаточно безобидная демонстрация на Парламентской площади крайне обеспокоила Саймона, хорошо знакомого с фанатиками, способными гипнотизировать массы людей.
Родина его предков Россия долго страдала от таких фанатиков, появлявшихся и среди ее сыновей, и среди внешних врагов. К сожалению, Прародина‑Земля экспортировала к далеким звездам не только свои достижения, но и недостатки, не последнее место среди которых занимал фанатизм. Саймон приказал «Блудному Сыну» проследить, каким политикам ДЖАБ’а выделят свои средства. Ему хотелось знать, кому и зачем платят Витторио и Насония Санторини, хотя он ничем и не мог им помешать. Саймон имел право вмешиваться во внутренние дела Джефферсона, лишь получив неопровержимые доказательства готовящейся измены по отношению к Конкордату. Он был осведомлен, как часто в прошлом военные злоупотребляли силой, посягая на права граждан различных планет, и ему ни за что не хотелось бы им уподобляться.
У него были самые широкие полномочия, позволяющие вести сбор разведывательной информации в стратегически важных мирах, не спешивших выполнять свои обязательства перед Конкордатом. В качестве офицера Кибернетической бригады он должен был следить за подрывной деятельностью и сообщать о ней Окружному командованию. Впрочем, сейчас он надеялся, что его донесение об отказе выделить средства на выполнение договорных обязательств будет последним сообщением такого рода.
Пока он думал об этом, прибыли врачи «скорой помощи». Не тратя времени на пустые разговоры, они положили президента Лендана на носилки, подключили его организм к автоматической системе жизнеобеспечения и вынесли из зала под защитой шеренги сотрудников службы безопасности. Спикер Объединенного законодательного собрания вновь стучал молотком, пытаясь восстановить порядок в зале. Больше всего Саймону бы хотелось проводить такого выдающегося человека, как Абрахам Лендан, в больницу и убедиться в том, что его жизнь вне опасности. Но офицер Кибернетической бригады должен был оставаться в зале, так как бразды правления Джефферсоном, вероятнее всего, навсегда перешли в другие руки. Потрясенный вице‑президент Эндрюс с трудом поднялся на подиум и вместе со спикером утихомирил парламентариев.
– Предлагаю объявить заседание закрытым, – глухо проговорил вице‑президент. – Мы решили самую важную задачу. Комитеты, занимающиеся претворением в жизнь положений изданного сегодня закона, могут приступить к работе. Пока мы не знаем, что с президентом Ленданом, но надо работать…
Саймон нахмурился, слушая, как спикер объявляет заседание закрытым. Ему не понравились слова вице‑президента Эндрюса, явно не понимавшего, что в этот момент от него ждали чего‑то другого. Населению Джефферсона нужны были сейчас веские заверения сильного человека в том, что правительство не допустит усугубления разразившегося кризиса. Вместо этого вице‑президент расписался в собственной беспомощности, ничем не успокоив миллионы ошеломленных джефферсонцев, следивших за трансляцией из здания Объединенной законодательной палаты.
Возможно, Эндрюс был способным администратором, но он явно не привык выступать на людях. При действующем президенте от вице‑президента этого и не требовалось, но теперь Эндрюсу предстояло занять место Лендана… Абрахам Лендан интуитивно чувствовал, как лучше общаться с народом, умел пробуждать уважение к своей персоне и мог разобраться в тонкостях любой, даже самой запутанной ситуации, а Эндрюс…
Саймона прошиб холодный пот от одного взгляда на Сирила Коридана. Тот сидел с невозмутимым лицом, но в уголках его рта играла еле заметная усмешка. Внезапно заговорил «Блудный Сын», и от его слов Саймону стало еще хуже.
– Я принимаю сигналы реанимационной системы, к которой подключен президент Лендан. Его сердце не бьется. Врачи пытаются его оживить, но у них ничего не выходит.
Саймон закрыл глаза, а депутаты поднялись на ноги и стали покидать зал, еще не зная, какую потерю понес Джефферсон. Они переговаривались, собирались в группы по партийной принадлежности и отправлялись на заседания комитетов. Саймон внезапно почувствовал себя смертельно усталым. Он не сдвинулся с места. Ему не хотелось вступать в бессмысленные разговоры. Кроме того, он понимал, что сейчас все будут от него шарахаться.
Стоило Саймону об этом подумать, как он увидел Кафари. Она пробиралась против течения в потоке покидавших зал политиков, стараясь во что бы то ни стало прорваться внутрь зала. Некоторое время Саймон просто не верил своим глазам. Ведь она должна следить за его выступлением в кругу семьи, в Каламетском каньоне. Кафари просто не может оказаться сейчас здесь, в десяти метрах от него! Он ошеломленно следил за своей женой, рвавшейся к нему, как боевой корабль, стремящийся под вражеским огнем к своей цели.
Когда Кафари наконец пробралась к Саймону, он взглянул ей в глаза и вздрогнул. Прекрасные глаза молодой женщины пылали гневом и светились нежностью. Саймон прочел в них гордость и сострадание. Он был не в силах пошевелиться, вымолвить хотя бы слово или понять, как она здесь вообще оказалась. После мимолетного колебания Кафари погладила рукой его щеку. Тепло этого прикосновения прогнало боль, жгучую тоску одиночества и мрачные воспоминания. Потом она крепко и нежно обняла его обеими руками, и Саймон взглянул на мир другими глазами. Он сжал Кафари в объятиях так крепко, что несколько мгновений им обоим было не перевести дыхания. Потом Кафари взяла мужа за руку и просто сказала: «Пойдем домой!»
Саймон кивнул.
Он сделал все, что было в его силах, теперь дело за Джефферсоном и его обитателями!

Часть вторая

ГЛАВА 11

I

В приемной врача было полно народа.
Судя по всему, потерявшие работу джефферсонцы в основном тратили свободное время на размножение. Впрочем, Кафари было некогда размышлять о стремительном росте городского населения. Она радовалась тому, что у них с Саймоном скоро будет ребенок, и следила за предвыборными новостями. В просторной комнате висел большой информационный экран для просмотра новостей, ток‑шоу, спортивных соревнований и идиотических сериалов, которые обожали джефферсонцы. Впрочем, сегодня основной темой всех телевизионных каналов были предстоящие президентские выборы. Передачи были посвящены исключительно этому событию, а фигурировала в них главным образом Джефферсонская Ассоциация Благоденствия, обещавшая мгновенно решить все проблемы населения родной планеты, включая насморк и гонорею. Сейчас почти на всех каналах транслировали интервью с лидером ДЖАБ’ы Насонией Санторини, основавшей ее вместе со своим братом Витторио.
Мужчины не сводили глаз с очаровательной Насонии. Она, на манер простых работниц, зачесала назад блестящие темные волосы. Ее костюм, сшитый из самых дорогих тканей, был скроен так просто и скромно, что Насонии ничего не стоило принимать в нем позы, дышавшие сдержанной силой и грацией. Молодая светская львица говорила спокойно, негромко и с большим чувством. В ее убедительной речи сквозили глубокая озабоченность и возмущение вопиющей несправедливостью, царившей на родной планете.
– Посмотрим правде в глаза, – Насония обращалась к Полю Янковичу, журналисту, который с некоторых пор стал невероятно популярен благодаря тому, что не щадил сил, рисуя джефферсонцам счастливое будущее, уготованное им ДЖАБ’ой. – Предстоящая мобилизация военнообязанных – это смертный приговор, вынесенный нашим молодым людям с совершенно конкретной целью – лишить нашу планету будущего, каковым являются дети нашей честной городской бедноты. Нас держит на мушке беспощадная межзвездная космическая диктатура. Заправляющим Конкордатом милитаристам наплевать на наши нужды и лишения. Им нужна жизнь наших детей, наши заработанные потом и кровью деньги и богатства нашей планеты, которые они похищают у нас под дулом пистолета.
– Это весьма серьезные обвинения, – изобразив озабоченность на лице, сказал Поль Янкович. – Вы можете доказать их обоснованность?
Прелестная Насония нахмурилась:
– Саймон Хрустинов сделал это за нас. Он не скрывает намерений Кибернетической бригады. Мы должны отправить наших детей гибнуть под чужими звездами или расстаться со всем, что создали своими руками. Конкордат шантажирует нас, твердя о каком‑то «нарушении договорных обязательств». Нет никакого сомнения в том, что в случае избрания идущего у него на поводу Джона Эндрюса Конкордат за полгода разрушит нашу экономику. У меня разрывается сердце, когда я думаю о том, как рыдали от ужаса наши дети, слушая свирепые заявления полковника Хрустинова.
Кафари отложила книгу, которую рассеяно листала, и стала слушать Насонию. Лживая шлюшка из Мэдисона смеет поливать грязью самого отважного человека на Джефферсоне, без которого она и ей подобные уже были бы покойниками!
Насония Санторини подалась вперед и продолжала срывающимся голосом:
– Я знаю маленьких девочек, которые просыпаются по ночам в слезах, потому что им снится это чудовище в малиновом балахоне. Как он посмел разрушать психику наших детей своими кошмарными байками во время прямой трансляции! ДЖАБ’а требует объяснить, почему Кибернетическая бригада посылает офицеров, насосавшихся крови до потери человеческого облика, терроризировать жителей миролюбивых планет.
Сидевшие в приемной женщины одобрительно закивали.
– Вы видели, – с деланным негодованием воскликнула Насония, – на что способна чудовищная машина, которой командует этот палач? От его беспорядочной пальбы уже погибли тысячи ни в чем не повинных джефферсонцев!
Вот хитрая тварь! Насония и не собиралась отвечать на собственные вопросы. Ей это было не нужно. Задавая их, она внушала своим слушателям уверенность в существовании страшных ответов, которых на самом деле не было. Судя по всему, она правильно рассчитала – в приемной все время раздавались одобрительные возгласы.
Насония вновь подалась вперед и заговорила. Ее поза и тон дышали беспредельной озабоченностью.
– ДЖАБ’а потратила немалые средства, чтобы узнать, что именно Хрустинов и его жуткий агрегат вытворяют на нашей планете. Это просто ужасно! Других слов у меня нет. Джефферсонцам и в голову это не приходило!.. Кстати, вы знаете, что между сражениями сухопутные линкоры нужно отключать? Это обычная мера предосторожности для защиты мирного населения. А ведь хрустиновский монстр все время включен! Он следит за нами днем и ночью, а потом… – Насония выразительно пожала плечами. – Вы понимаете, в какую западню мы попали? Теперь мы обязаны выполнять любые его требования!.. Этому надо положить конец! А кто это сделает? Эндрюс? Конечно же нет! Ведь он рассчитывает, что линкор‑убийца запугает нас так, что мы, как бараны, будем выполнять все его прихоти. Избежать этого можно только одним способом! Все порядочные джефферсонцы должны проголосовать за того, кто потребует от полковника Хрустинова выключить наконец свою страшную машину. Мы должны избрать руководителей, у которых хватит мужества заявить Конкордату и Кибернетической бригаде, что мы не боимся угроз и не будем выполнять их безумные требования. Нам нужны новые руководители, которые не воспользуются нашими бедами, чтобы потуже набить себе карманы!
Кафари поморщилась. Насония Санторини была дочерью человека, заправлявшего торговым консорциумом «Таяри». Она с младенчества купалась в деньгах, а теперь предприятие ее отца получало еще большие прибыли, чем до явакского нашествия. Когда в экономической жизни Джефферсона начался хаос, «Таяри» скупил все рыболовецкие траулеры, не исключая те, что были собственностью капитанов и команд. Теперь в руках «Таяри» сосредоточились все средства для добычи рыбы, которую Джефферсон обязался поставлять Конкордату.
«Таяри» отправлял Конкордату сотни тысяч тонн обработанной рыбы, а Конкордат – согласно договорным обязательствам – платил за нее немалую цену. Шахтеры на Мали и солдаты на фронтах не отличались привередливостью в еде, и «Таяри» зарабатывал даже на бросовой рыбе бешеные деньги, значительная часть которых шла в фонды Витторио и Насонии Санторини. Те в свою очередь спешно приобретали акции предприятий горнорудной промышленности на Мали, не пострадавших от потрясений, приносившие солидный доход. Поэтому у ДЖАБ’ы были такие деньги, о каких любой претендент на президентское кресло мог только мечтать.
Тем не менее богатевшие с каждым днем братец и сестра Санторини имели наглость обвинять Джона Эндрюса в том, что сами делали регулярно! Почему же на главных информационных каналах об этом не говорят?! Неужели объективность почила в бозе вместе с остальными представлениями об элементарной порядочности, которые Кафари усвоила с детства?! Девушка еще ни разу не слышала, чтобы Поль Янкович задал кому‑нибудь из представителей ДЖАБ’ы каверзный вопрос.
Этот журналист с задумчивым и озабоченным видом в очередной раз спрашивал Насонию Санторини об одном и том же:
– Чем же могут кандидаты ДЖАБ’ы помочь нам теперь, когда мы под дулом пистолета должны выполнять обязательства, навязанные нам чудовищным договором с Конкордатом?
– Прежде всего нужно позаботиться о том, чтобы никто на Джефферсоне не уклонялся от бремени выполнения этих обязательств. Между прочим, производители сельскохозяйственной продукции постоянно требуют, чтобы их детей не забирали в армию. Интересно, почему у фермеров должны быть особые привилегии? Наше общество основано на принципах равноправия, справедливости, уважения к человеческой личности и свободы. С какой стати нам потакать кучке сельских магнатов?!
Насония возмущенно засверкала глазами:
– Чем же требующие особого отношения к себе фермеры объясняют свои требования?! Их доводы неубедительны и говорят лишь об их ненасытной алчности. Им, видите ли, нужна рабочая сила, чтобы превращать в сельскохозяйственные угодья все новые и новые земли. Они будут создавать тысячи никому не нужных новых полей, уничтожая при этом нашу природу. Зачем? Лишь ради того, чтобы набить себе карманы деньгами, а вовсе не для того, чтобы прокормить больных и голодных детей в шахтерских поселках!
К чему скрывать правду? На Джефферсоне такой огромный стратегический запас продовольствия, что его хватит на то, чтобы кормить все население планеты пять лет! И фермеры все это время нам вообще не понадобятся. Мы сделаем так, чтобы никто больше не наживался за чужой счет. ДЖАБ’а требует, чтобы правительство никому не делало поблажек. Чтобы все население Джефферсона внесло свой вклад в выполнение договорных обязательств. Чтобы никто не считал себя лучше других. Пусть в армию забирают не только несчастную безработную городскую молодежь! Этому безобразию надо положить конец!
Кафари не находила себе места от возмущения. Почти девяносто восемь процентов из числа двадцати тысяч солдат, отправившихся помогать Конкордату, были молодыми добровольцами из Каламетского каньона. О мобилизации военнообязанного населения на всем Джефферсоне сегодня или на протяжении ближайшей недели не могло идти и речи. Дело даже не в том, что ее не стали бы объявлять трясшиеся за свои кресла законодатели. В этом просто не было необходимости. В сельской местности Джефферсона имелось достаточно добровольцев, чтобы удовлетворить требования Конкордата.
Кафари казалось, что все должны понимать, почему фермеры не желают расставаться со своими работниками. В одном только Каламетском каньоне погибло почти пять тысяч человек. Большинство отправившихся на войну добровольцев тоже жили раньше в родных краях Кафари. Это были юноши и девушки, потерявшие близких и жаждавшие отомстить явакам, а также те, у кого погибло все хозяйство и они не решались начать все с начала. Когда придет время жатвы, в Каламетском каньоне будет на счету каждая пара рабочих рук!
А в Мэдисоне во время явакского нашествия погибли пятьдесят пять горожан. Большинство из них были служащими отделения торгового консорциума «Таяри», отправившего по ускоренной межзвездной связи предупреждение об опасности, грозившей Мали и Вишну.
Что же с Насонией Санторини и с людьми, которые слушают ее, развесив уши?! Неужели никого не интересует правда?! Судя по разговорам в переполненной приемной у гинеколога, она действительно никого не волновала. Чем больше Кафари прислушивалась к тому, что говорили вокруг нее, тем страшнее ей становилось.
– А вот моя сестра вчера вечером вышла на страницу ДЖАБ’ы в информационной сети. Ей так поплохело от того, что она там прочла, что она сразу мне позвонила. Представляете, правительство, оказывается, собирается бурить скважину в Мерландском заповеднике. Там, видите ли, железная руда! Если там начнут бурить, вода в наших реках станет ядовитой, и мы все помрем!
– А вот у нас в семье все уже решили, за кого голосовать. Надо поскорее убрать эту сволочь Эндрюса! Пусть у нас будет президент, который знает, что такое, когда все вокруг безработные, а работу не сыскать днем с огнем!
Кафари больше не могла слушать эти разговоры. Она отправилась в туалет, сказав в регистратуре, чтобы ее позвали, когда настанет ее очередь, и с облегчением закрыла за собой дверь в приемную, в которой продолжали охать и ахать беременные джефферсонки. Лучше сидеть в туалете среди запаха освежителя воздуха и застаревшей мочи, чем слушать ложь ДЖАБ’Ы и кудахтанье идиоток, безоговорочно верящих в нее!
Конечно, Кафари понимала, что это значит, когда в семье все остались без работы. Она понимала, что люди в таких обстоятельствах чувствуют себя беспомощными и униженными, ведь и на ее родных и близких сыпались один за другим удары судьбы. Но ведь слушать бред ДЖАБ’ы – это не выход!
Смочив небольшое полотенце холодной водой, Кафари обтерла себе лицо и шею, пытаясь справиться с бессильным гневом и дурнотой. Несколько раз переведя дух, она постаралась думать о том, за что ей стоило благодарить судьбу. У нее есть работа! И не простая, а хорошая, на которой она проявляет все свои навыки и изобретательность, внося посильный вклад в восстановление родной планеты.
Благодаря упорной учебе и помощи «Блудного Сына» Кафари закончила практику на «отлично» и получила диплом инженера по психотронным системам. Потом она нашла работу в восстанавливавшемся мэдисонском космопорте. Кафари вместе с другими инженерами‑психотронщиками помогала работавшим на орбите специалистам настраивать психотронные системы новой станции «Зива‑2», по мере того как ее присланные со сверхсовременных заводов на Вишну модули стыковались на орбите и выходили на связь с наземными системами управления. Кафари, находясь в мэдисонском космопорте, на огромном расстоянии настраивала, программировала и вводила в состав психотронной матрицы эти модули.
Это не простое занятие нравилось Кафари. Когда станция будет готова, ее труд позволит и другим джефферсонцам найти работу! На серьезно пострадавшей во время явакского налета северо‑западной окраине Мэдисона сейчас трудилось множество строителей, возводивших новый космопорт. Его здания росли там, где шла жаркая схватка с яваками, – возле обрыва, с которого река Адера низвергалась в океан.
К счастью, в инженерный центр старого космопорта не попало ни одной вражеской ракеты, и – что бы ни визжали лживые джабовцы – на восстановительные работы шли сравнительно небольшие средства.
Насония Санторини не упускала возможности рассказать, как из‑за этой стройки пухнет от голода городская детвора, а выскочки‑журналисты типа Поля Янковича на все лады перепевали ее леденящие душу завывания, надеясь, что их популярность взлетит выше новой орбитальной станции. Кафари уже давно ни на грамм не доверяла заявлениям представителей Джефферсонской Ассоциации Благоденствия. И не только потому, что чуть не пострадала во время организованного ДЖАБ’ой погрома. Не стоило труда понять, что эти люди всюду сеяли раздоры и ложь.
Невольно прислушиваясь к болтовне в приемной, Кафари без особой радости поняла, что примерно в то время, как она выйдет от врача, в городе состоится организованный ДЖАБ’ой митинг. Может, она и успела бы покинуть Мэдисон до его начала, но некоторые пациентки гинеколога все время лезли к нему без очереди. За полтора часа, которые Кафари провела здесь, там уже побывало шесть или семь женщин, размахивавших государственными медицинскими полисами, выданными безработным женщинам. Врачи должны были бесплатно и без очереди принимать обладательниц таких полисов независимо от количества других пациенток в приемной.
Кафари сомневалась в целесообразности раздачи направо и налево документов, дававших право не оплачивать услуги гинекологов, акушерок, рентгенологов и других специалистов‑медиков, но у нее было доброе сердце, и она ни за что не стала бы лишать бедняков и их еще не родившихся детей права на медицинское обслуживание. Но вынесет ли пострадавшая экономика Джефферсона такое бремя?! Кроме того, Кафари было обидно терять полдня в приемной врача, пока другие женщины проходили к нему без очереди, даже не извинившись перед остальными. Если врач не примет ее прямо сейчас, выйдя из поликлиники, она попадет в самую гущу организуемого ДЖАБ’ой митинга. Улица уже была полна народа. Люди шагали через центр Мэдисона к Парку имени Лендана, находившемуся за улицей Даркони напротив здания Объединенного законодательного собрания. В этом парке и должен был начаться митинг.
Кафари было необходимо поговорить с врачом именно сегодня. Она тяжело вздохнула, вытерла лицо, подправила макияж и вернулась в приемную, стараясь без особого, правда, успеха не обращать внимания на репортаж о готовящемся митинге. Перед камерами появилось множество видных деятелей ДЖАБ’ы. Они выступали с обычными пропагандистскими заявлениями, предназначенными главным образом для безработных в Мэдисоне и других крупных городах. Вот и сейчас Гаст Ордвищ слывший главным помощником Витторио Санторини по промыванию мозгов, распространялся о кризисе производства, из‑за которого якобы почти полностью остановилась тяжелая промышленность.
– Джефферсон не может позволить себе еще пять лет выносить безумную политику президента Эндрюса в области добычи полезных ископаемых и развития тяжелой промышленности. Наши опустевшие шахты бездействуют. Шестнадцать тысяч шахтеров потеряли работу. Им не на что покупать себе лекарства и нечем платить за квартиру, а Джон Эндрюс и не думает о том, как вернуть им работу. Хватит! Джефферсону нужны новые идеи! Ему нужны ответы на насущные вопросы, новый подход к восстановлению разрушенной экономики. Этот подход должен учитывать потребности простых тружеников, а не интересы финансовых группировок, в основном вывозящих свой капитал за пределы нашей планеты. Скажите мне, Поль, почему крупнейшие компании Джефферсона вывозят с нашей планеты свою прибыль вместо того, чтобы помогать ее умирающему от голода безработному населению? Почему они вкладывают огромные суммы в предприятия на других планетах вместо того, чтобы строить у нас новые заводы, на которых смогли бы работать джефферсонцы? Это неприлично и неэтично. Так продолжаться не может!
Поль Янкович, естественно, не стал говорить о том, что на обвинения Гаста Ордвина и на «вопросы» Насонии Санторини нельзя ответить, потому что они и предназначаются лишь для того, чтобы пугать народ несуществующими проблемами. Кафари, например, прекрасно знала, что на других планетах правительство Джефферсона закупает только сложное оборудование, которое было не по зубам местной промышленности.
Впрочем, ни Поля Янковича, ни его хозяина, магната средств массовой информации Декстера Кортленда, не интересовала правда. Они транслировали любые выступления, собиравшие большую аудиторию слушателей и, следовательно, привлекавшие огромные деньги рекламодателей. Люди вроде Витторио Санторини и Гаста Ордвина использовали алчных глупцов вроде Кортленда и Янковича. Их тайное сотрудничество было выгодным для обеих сторон. Ничего не выигрывало от них только большинство простых джефферсонцев. Но именно простые джефферсонцы и были теперь ослеплены агрессивной пропагандой, безудержными обещаниями внезапного благополучия. Толпа упивалась своей силой, способной заставить прислушаться к ее мнению даже правительство.
Кафари это мало утешало.
Выслушав три следующих выступления, она погрузилась в еще большее уныние. Камден Кетмор был мастер манипулировать информацией и постоянно ссылался на «опросы общественного мнения», проводившиеся, впрочем, таким образом, что их результаты были совершенно бессмысленны. Карен Эвелин долго и нудно блеяла о каких‑то «социально ориентированных» учебных программах, которыми она намеревалась охватить все население планеты. Потом выступала Крода Арпад, спасшаяся с одной из планет, сильно пострадавших по ту сторону Силурийской бездны. Она убедительно рассказывала об ужасах войны, свидетельницей которых стала. Узнав, что у Кроды на войне погибли все дети, Кафари очень ей посочувствовала, но ей совсем не понравились дальнейшие слова этой несчастной женщины, убеждавшей своих слушателей в том, что мобилизация военнообязанных на Джефферсоне будет проведена для того, чтобы отправить прямо в пасть инопланетянам как можно больше малообеспеченных городских жителей и их отпрысков.
Эти заявления были абсолютно бессмысленны и – в большинстве своем – откровенно лживы, но женщины в приемной и собравшаяся на улице толпа с жадностью ловили каждое слово выступавших. Примеру мэдисонцев следовали многие тысячи жителей во всех крупных городах Джефферсона, и, когда наконец пришла ее очередь, Кафари с облегчением прошла в кабинет врача, надеясь хоть там скрыться от повисшей в приемной атмосферы озлобленного возбуждения.
Обследование у гинеколога стало единственным приятным событием за целый день.
– Все в полном порядке, – с улыбкой сказал врач. – Через пару месяцев вы уже будете нянчить дочку.
Кафари тоже улыбнулась, хотя у нее на глаза и навернулись слезы.
– У нас уже все готово. Детская и все остальное… Мы ждем только ребенка!
Врач улыбнулся еще шире:
– Подождите еще немного! У вас есть два месяца, чтобы как следует отдохнуть. Новорожденный младенец не даст вам много спать.
Когда Кафари оделась и вышла на улицу, по ней уже текла нескончаемая река людей. Человеческий поток переполнял улицу, двигаясь в сторону Парка имени Лендана, куда Кафари совсем не собиралась. Впрочем, чтобы добраться до гаража с автомобилем, ей все‑таки нужно было пройти три квартала в сторону парка. Кафари стала осторожно пробираться со своим внушительным животом сквозь плотную толпу. Вокруг нее витали запахи дешевого одеколона, немытых тел, испускаемых из кишечника газов и перегара.
С трудом миновав один квартал, Кафари заволновалась. Ей не нравилась толпа. Оказавшись в предыдущий раз рядом с подобным скоплением людей, она чуть не поплатилась за это жизнью. А сегодня ей не приходилось рассчитывать на чудесное появление избавителя в лице Саймона.
Кафари лихорадочно прикидывала, как бы ей не завязнуть в толпе и добраться до гаража. Конечно, в течение еще нескольких часов на запруженную улицу будет не выехать, но она, по крайней мере, забьется в железную коробку машины с пуленепробиваемыми стеклами и пистолетом в бардачке!
«Не волнуйся! – твердила она себе. – Ничего страшного не происходит! Вот и гараж!..»
Увы, но Кафари было не пробраться к его дверям.
Их заслоняли собой тела множества людей, целенаправленно шагавших к парку. Чтобы толпа ее не раздавила, Кафари продолжала шагать вперед. Скоро она уже видела возвышавшийся над землей четырехметровый помост, такой обширный, что на нем поместился бы целый оркестр. Помост был оснащен микрофонами и трехметровыми динамиками, украшенными флагами и транспарантами, выдержанными в любимых цветах ДЖАБ’ы – золотом и темно‑зеленом. На них красовалась эмблема партии Санторини – три «мирные» оливковые ветви на фоне золотого заката. Знамена с этой эмблемой развевались на ветру по углам огромного помоста. Ею были обильно украшены транспаранты, возвышавшиеся над ним. Активисты ДЖАБ’ы наклеили эту эмблему на фонарные столбы и даже развесили ее на ветках деревьев. Добрая половина собравшихся тоже демонстрировала свои политические пристрастия, украсив себя желто‑зелеными шарфами и платками. На Кафари было неплохо скроенное кремовое платье для будущих матерей. В нем она встречалась с представителями поставщиков оборудования с других планет, разговаривала с капитанами космических кораблей и настраивала составные части новой орбитальной станции. Ее платье разительно выделялось среди желто‑зеленых нарядов партийных активистов и засаленных спецовок безработных фабричных рабочих.
Масса людей, в которую попала Кафари, остановилась примерно в шестидесяти метрах от помоста, сравнительно недалеко от границы парка. От долгого пребывания на ногах у Кафари уже болели мышцы спины. Ей трудно было долго держать на весу большой живот. К счастью, на ней была удобная обувь. После испытаний, выпавших на ее долю во время явакского нашествия, она вообще носила только удобную одежду.
В толпе вокруг нее стояли самые разные люди. Среди них, кажется, не было ни одного фермера, но было много фабричных рабочих, а также старшеклассников и студентов. Кроме того, Кафари заметила немало конторских служащих и владельцев небольших магазинов, пострадавших из‑за обвала спроса на все товары – от одежды до автомобилей.
Остальные походили на университетских преподавателей общественных и гуманитарных наук. Никто рядом, с Кафари не напоминал ей ни инженера, ни физика, но отовсюду доносились отрывки рассуждений, проистекавших из зародившихся за пределами Прародины‑Земли философских и лингвистических учений о противоречиях в искусстве и литературе. Слышались доводы из области и таких псевдонаук, как астромантия, люминология и социография.
Размышления Кафари о роде занятий ее соседей были прерваны громовой музыкой из трехметровых динамиков. От барабанного боя у Кафари подогнулись колени. Если бы она могла поднять руки, то зажала бы ими уши, но теснота была страшная. Оглушительный барабанный бой разбудил в толпе стадное чувство, и все в один голос завопили, а потом стали скандировать: «Витторио! Витторио!»
Можно было подумать, что собравшиеся заклинают богиню победы Викторию, а не приветствуют лидера Джефферсонской Ассоциации Благоденствия Витторио Санторини. Барабанный бой сопровождала затуманивавшая мозги бравурная музыка, под которую люди орали, визжали, подпрыгивали на месте и размахивали флагами с оливковыми ветвями на золотом поле. Кафари толкали плечами и пихали локтями. К счастью, пока ни один удар не пришелся по животу.
Музыка играла в бешено нараставшем темпе. Потом драпировки в конце помоста распахнулись, и вперед вышел властитель умов всего Мэдисона – Витторио Санторини. Он был одет с головы до ног в золотую ткань, сверкавшую в сгущавшихся сумерках. Двадцатиметровые транспаранты с изображением трех оливковых ветвей развевались в золотистых лучах заката, освещавших Витторио Санторини, как спустившееся с небес божество.
«Неужели никто не понимает, как опасен этот человек?!» – невольно подумала Кафари.
Стоило Санторини воздеть к небу руки жестом пророка, приказывающего расступиться морским водам, как музыка мгновенно умолкла, а вслед за ней замолчала и толпа. Санторини несколько мгновений стоял с поднятыми руками, словно благословляя толпу в состоянии извращенного экстатического триумфа. Кафари не очень хорошо понимала, что происходит, но у нее по коже побежали мурашки, когда она увидела, как у Санторини демонически засверкали глаза.
– Здравствуйте, – прошептал Санторини в микрофон. – Будущее Джефферсона за вами…
Толпа словно с цепи сорвалась. В воздухе загрохотал оглушительный рев тысяч голосов. Хитроумный Витторио Санторини дожидался, когда эти возгласы не утихнут сами по себе. Он просто стоял, пленительно улыбаясь своим почитателям. Затем он кротко заговорил с ними:
– Кто же подарит вам это будущее?
– ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!!!
Санторини снова улыбнулся. Потом он подался вперед, выдержал паузу…
– С нас хватит! – возопил он громче трубы ангела, возвестившей судный день. – Возьмем то, что принадлежит нам по праву! Где наши деньги?! Кто распоряжается нашими жизнями?! Не отдадим наших детей умирать в чужих мирах!
– Не отдадим!
– Не дадим раздавать наши деньги жадным фермерам!
– Не дадим!
– Не дадим губить нашу природу!
– Не дадим!
– Не дадим политикам жировать, пока мы голодаем!
– Не дадим!
– Ну и что же мы будем делать? – вкрадчиво вопросил Санторини.
– Голосовать! Голосовать! Голосовать!
– Правильно! Все на выборы, и нас услышат! Требуйте справедливости! Хватит с нас Эндрюса, вылизывающего задницу милитаристам! Скажем «нет» войне!
– Нет войне!
– Нет высоким налогам!
– Нет высоким налогам!
– Нет осквернению природы и новым фермам!
– Нет фермам!
– Долой Эндрюса!
– Долой Эндрюса!
– Вы со мной, джефферсонцы?!
Толпа вновь взревела тысячами глоток, надрывавшихся до хрипоты в прохладном воздухе ночи, неумолимо надвигавшейся на Мэдисон. Вопли эхом отражались от стен здания Объединенного законодательного собрания, сумрачно возвышавшегося за спинами демонстрантов. Оно напоминало заплывшего жиром василиска, способного превращать в камень не только человеческие тела, но и разум людей, делая их послушными марионетками в чужих руках – в руках Санторини, который мог теперь вертеть ими, как ему заблагорассудится. Кафари стояла в гуще обезумевших, оравших во все горло людей. Ее била крупная дрожь. Ей стало страшно.
Санторини стоял на эстраде с распростертыми руками, купаясь в волнах восторженных криков, упиваясь ими. Он выглядел нелепо и страшно. А еще в этом зрелище было что‑то непристойное. Казалось, Санторини совокупляется с самим собой на глазах у собравшихся. Кафари хотела только одного – выбраться из толпы и бежать как можно дальше от этого парка. Ей хотелось почувствовать объятия Саймона и увидеть у себя над головой орудия «Блудного Сына», охраняющего ночной покой своего командира и его супруги. Кафари поняла страшную правду – Джон Эндрюс проиграет на выборах. Она знала это так же хорошо, как и код программы, требующийся для того, чтобы привести психотронный мозг «Блудного Сына» в состояние полной боеготовности и отправить эту колоссальную машину в бой.
«Милый мой Саймон, – думала она, – что же ждет нас впереди?..»
Люди вокруг Кафари исступленно орали то «Витторио!», то «виктория!», предвкушая скорую победу. Возвышавшийся на эстраде пророк на час вновь воздел руки к небу. Толпа замолчала, и во внезапной гробовой тишине стало слышно, как со звуками пистолетных выстрелов хлопают на ветру знамена ДЖАБ’ы, украшенные миролюбивыми оливковыми ветвями.
– Нас ждет много работы, друзья мои! – заговорил Санторини. – Очень трудной, но очень важной работы. Мы должны одолеть правящих нами жестокосердных чудовищ. Мы должны сбросить ярмо и вновь стать хозяевами нашей планеты. Нам придется восстанавливать заводы .и магазины. Мы будем вновь строить собственное будущее. Мы должны добиться равноправия для всех, а не для горстки избранных. Мы должны заручиться правом на работу. Правом на экономическое равенство. Мы сами будем выбирать, куда нам идти и что делать! Куда нам посылать наших детей, а куда – нет! Что нам делать с нашей землей! С нашей водой и с нашим воздухом! Мы сами будем выбирать! Мы не будем молчать! Мы будем действовать!
– Мы начнем действовать прямо сейчас! – истошно возопил Санторини. – А то будет поздно! Мы не будем дожидаться, пока глупцы и преступники вроде Джона Эндрюса нас уничтожат! Мы дадим им знать, что они могут на это не рассчитывать! И сделаем это так, что нас обязательно услышат!
Усиленный динамиками голос Санторини покрыл неистовый рев толпы.
– Вы со мной?!
– Да!
– Вы готовы стать хозяевами своей планеты?
– Да!
– А готовы ли вы воздать нашим врагам по заслугам? – как кобра, прошипел в микрофон Санторини.
– Да!
– Тогда требуйте власти! Требуйте ее прямо сейчас! Вперед! На улицы! Покажем нашим врагам, почем фунт лиха! Вперед! Вперед!
В темноте толпа хрипло вторила воплям Санторини, который с проворством макаки схватил микрофон на длинной стойке, размахнулся им, как дубинкой, и повернулся к невесть откуда возникшему огромному портрету Джона Эндрюса, нарисованному на стекле, освещенном лучами внезапно загоревшихся прожекторов. Витторио Санторини с размаха ударил тяжелыми ножками стойки по стеклу. На помост посыпались осколки разбитого изображения Эндрюса. Толпа взревела, как тысяча раненых гиппопотамов, и пришла в движение. Она расползалась в разные стороны, как амеба. Ее щупальца потянулись к выходам из парка, за которыми маячили здания Мэдисона. Полные ненависти яростные вопли сопровождались топотом тысяч ног и звуком разбитого стекла. Кафари пришлось припустить бегом к выходу из парка, чтобы ее не растоптали несшиеся с налитыми кровью глазами демонстранты. На бегу она в ужасе поддерживала живот. Она боялась за жизнь еще не родившегося ребенка. На счастье Кафари, толпа понесла ее в сторону гаража, где стояла машина… Внезапно разъяеренные люди остановились, явно натолкнувшись на какое‑то невидимое Кафари препятствие. В парке царил почти кромешный мрак. Добрую половину фонарей там уже выворотили с корнем или разбили. Магазины и офисы по краям парка смотрели в ночь зияющими провалами разбитых витрин и высаженных дверей. Лампы, все еще горевшие внутри магазинов, освещали свалку на улицах перед ними и фигуры людей, растаскивавших товары.
Что‑то просвистело над головой у Кафари. Послышался хлопок, и в воздухе повис удушливый химический запах. Слезоточивый газ! Он разлился над толпой и быстро спустился, окутав ее плотным облаком. Кафари тут же сняла жакет и уткнулась в него носом. Слезы ручьем потекли у нее из глаз. Стараясь дышать как можно реже, она упорно пыталась выбраться из бесчинствующей толпы. Она уже увидела полицейских, лупивших погромщиков резиновыми дубинками. Стражи порядка работали с такой яростью, что испуганная Кафари невольно остановилась и попыталась пробраться сквозь поток людей назад вглубь парка.
Но не тут‑то было! Толпа подхватила ее и увлекла за собой прямо на полицейских, стоявших наготове с поднятыми щитами и опущенными забралами шлемов. У них из‑за спины в толпу снова полился слезоточивый газ. Вдруг со стороны полиции послышались хлопки выстрелов. Возле уха Кафари что‑то просвистело. У нее за спиной тут же послышался удар резиновой пули о чье‑то тело и истошный вопль. Страх Кафари стал переходить в панику. Она вновь попыталась пробраться назад, но оказалась в самой гуще погромщиков, выворотивших из земли столбы с дорожными знаками и обломавших в парке толстые сучья деревьев, чтобы наседать с ними на полицейский заслон. Кафари поняла, что ей пришел конец…
Внезапно нескольких полицейских сбили с ног. И прямо перед Кафари в их шеренге появилась брешь. Под напором наседавшей сзади улюлюкавшей толпы Кафари бросилась в нее. Скоро Кафари уже бежала по улице в сторону гаража, до которого оставалось всего полквартала. Опережая ее, в гараж забежали еще какие‑то люди, спасавшиеся от воцарившегося на улице хаоса.
Автомобили в гараже ответили воем сигнализации на попытки взломать их дверцы. Кафари домчалась до гаража и заметила, что толпа снесла полосатый шлагбаум на въезде.
Наконец Кафари оказалась внутри и, спотыкаясь, стала пробираться в сторону лестницы. Она тяжело дышала и заходилась кашлем. Почти ничего не видя сквозь застилавшие ей глаза слезы, она кое‑как добралась до этажа, на котором стояла ее машина. Чуть не падая на каждом шагу, Кафари нашла нужный ряд и с помощью электронного брелока приказала машине открыть дверцу и завести двигатель. Через три секунды Кафари уже сидела за рулем своего автомобиля. Она тут же захлопнула дверцу, заперла ее и откинулась на сиденье, жадно ловя воздух ртом.
Вокруг метались какие‑то люди. Кафари вытащила из бардачка пистолет и сжала его обеими руками, дрожавшими так сильно, что ствол пистолета выписывал крути в воздухе. Внезапно кто‑то дернул дверцу ее машины. Кафари тут же повернулась к окошку, подняла пистолет и положила палец на спусковой крючок. Сквозь стекло прямо в черное дуло пистолета вытаращенными глазами смотрел какой‑то мужчина с отвисшей от удивления челюстью. Через несколько секунд он пришел в себя и опрометью метнулся грабить машины в другом конце гаража.
Ствол пистолета Кафари отстукивал чечетку по стеклу.
Внезапно раздался сигнал ее наручного коммуникационного устройства, и Кафари не сразу узнала охрипший от волнения голос Саймона.
– Кафари! Ты меня слышишь?!
Лишь с третьей попытки ей удалось нажать дрожащими пальцами нужную кнопку.
– Слышу!!!
– Слава богу! – с чувством облегчения воскликнул Саймон. – Где ты? Мне было никак с тобой не связаться.
– Я в гараже. Сижу в машине… Я попала в самую свалку…
– Да как же?!. Впрочем, какая разница! Ты можешь оттуда уехать?
– Пока нет. Меня так трясет, что я не могу рулить, – призналась Кафари. – А вся улица залита слезоточивым газом. У меня до сих пор текут слезы из глаз… И вообще, на улице творится такое, что я туда не поеду. Там настоящее побоище!
– Знаю! – воскликнул Саймон.
– Что? – внезапно спросил он куда‑то в сторону.
– Я разговариваю с женой!
Потом он замолчал, словно к чему‑то прислушиваясь, и внезапно воскликнул:
– Что, вы говорите, я должен делать?! Вы что, с ума там все посходили?!
Саймон явно не собирался исполнять отданный ему приказ. Кафари слышала теперь только неразборчивое бормотание. Внезапно до нее дошло, что Саймон говорит с такой важной персоной, что на открытый канал, связанный с ее коммуникационным устройством, слова этого незнакомца поступают только в искаженном виде. С кем же говорит ее муж? С каким‑нибудь генералом? Или с самим президентом? Кафари с трудом справилась с очередным приступом кашля. С кем бы ни говорил Саймон, от него явно хотят, чтобы он куда‑то отправил «Блудного Сына». Куда же?!. Неужели давить гусеницами погромщиков в центре Мэдисона?!
Кафари замерла, вспомнив, с какой скоростью линкор палит из своих бесчисленных орудий, сея повсюду смерть и разрушение. Нет, только не это! Не сейчас, когда уже осталось совсем немного до рождения их долгожданного первенца! Ее затуманенный страхом мозг не сразу разобрал слова говорившего решительным, не терпящим возражений тоном Саймона.
– Это исключено! Сухопутные линкоры не предназначены для подавления беспорядков в центре столичных городов… Мне наплевать, сколько там уже разгромлено магазинов! Сухопутные линкоры не воюют с безоружными людьми. Это все равно что стрелять ракетами по комарам!
Опять послышалось чье‑то неразборчивое бормотание. Наконец ее муж рявкнул:
– Я здесь не для того, чтобы обеспечить вашу победу на выборах! Да, я смотрел репортаж о митинге и знаю, что говорил этот мерзавец Санторини, но вы должны сами с ним разбираться! Это мое последнее слово. «Блудный Сын» никуда сегодня не поедет!
Через мгновение Саймон обратился к Кафари:
– Мне прилететь за тобой на аэромобиле?
– Не надо! – ответила она, с трудом подавив желание вновь увидеть мужа в роли сказочного рыцаря, спешащего к ней на помощь. – У меня в общем‑то все в порядке. Может, мне придется просидеть здесь еще несколько часов, ну и пусть… С ребенком тоже все в порядке, ты не волнуйся. Если что, я с тобой свяжусь!
– Мой подарок с тобой? – спросил Саймон, намекая на пистолет.
– Он у меня в руке! – воскликнула Кафари.
– Ну и отлично. Никуда не высовывайся из машины. И чуть что, сразу звони! Я тут же прилечу за тобой.
–  Хорошо! – Кафари улыбалась сквозь слезы, текшие у нее по щекам. У нее уже промокла от них блузка на груди, и она догадывалась, что ее платье после таких приключений наверняка придется выбросить. Внезапно до Кафари дошло, что она уже расстраивается из‑за погубленной одежды. Значит, самое страшное позади!
– Саймон!
– Да, милая?
– Я тебя люблю.
– А я так люблю тебя, что порой хочется плакать, – нежно прошептал Саймон.
«Я знаю», – подумала Кафари.
Молодая женщина часто переживала из‑за душевного состояния своего мужа, из‑за душевной боли, которую причиняли ему старые раны в сердце, но ничем не могла помочь. А теперь еще новые тревоги! Она могла лишь дарить ему глубокое ответное чувство…
Кафари устроилась поудобнее на сиденье, положила пистолет к себе на колени и стала ждать, когда на улице улягутся страсти и она сможет поехать домой.

II

Никогда еще Саймон не был свидетелем такой вопиющей политической ошибки. Наблюдательные системы «Блудного Сына» перехватывали трансляцию коммерческих каналов новостей и сигналы полицейских видеокамер.
Саймон слушал хитроумно‑подстрекательское выступление Витторио Санторини, виртуозно манипулировавшего настроениями толпы с помощью всего лишь бравурной музыки, зловещих красок заката и нескольких своевременных и метких фраз.
Впрочем, еще больше Саймона удручала реакция Джона Эндрюса на беспорядки, неизбежно последовавшие вслед за эффектным выступлением его политического оппонента. Эндрюс явно обиделся на Саймона за категорический отказ бросить на погромщиков сухопутный линкор, не понимая, что такое решение было бы безумным, и, кажется, окончательно утратил трезвый рассудок.
Теперь отряды полиции особого назначения поливали слезоточивым газом и избивали электрическими дубинками толпу на территории шести кварталов. Несмотря на это, ослепленные ненавистью и яростью, задыхающиеся от газа погромщики с помощью самодельных дубинок в десяти местах прорвали кордоны отчаянно отбивавшихся полицейских. Саймон с горечью отметил, что ни один из коммерческих каналов не транслировал сцены избиения упавших полицейских, передавая вместо этого кадры, в которых блюстители порядка колошматили дубинками женщин и подростков.
Саймон сидел дома один, следя на секциях информационного экрана за происходящим и с ужасом понимая, что с каждой секундой у Джона Эндрюса все меньше и меньше шансов добиться переизбрания. Если бы Саймон не дозвонился до оказавшейся в относительной безопасности Кафари, он помчался бы в центр Мэдисона на аэромобиле. Ему и сейчас хотелось полететь туда и посадить свою воздушную машину прямо на крышу гаража, где его жене предстояло провести взаперти еще не один час. Его останавливала только непоколебимая вера в то, что Кафари способна за себя постоять. Он знал, что у ее автомобиля прочная броня, и понимал, что при нынешнем непредсказуемом развитии событий ему лучше сидеть не в аэромобиле со слабеньким коммуникационным устройством и маленьким экранчиком, а дома, откуда он мог с помощью систем «Блудного Сына» наблюдать за всем происходящим в городе.
Вырвавшаяся из Парка имени Лендана толпа ринулась по улице Даркони, громя правительственные учреждения и грабя магазины. Здание Объединенного законодательного собрания охраняла цепочка сдвинувших пластиковые щиты полицейских. Порой под тяжестью навалившихся на их щиты человеческих тел стражи порядка отступали назад к самым ступеням, ведущим в здание, где собирался высший законодательный орган Джефферсона.
Саймон прекрасно представлял, что произойдет, если рассвирепевшая толпа ворвется в это здание, и в глубине души понимал желание президента образумить эту орду безумцев военной силой. Сейчас под угрозой оказались не только здание парламента с его архивом и сверхсовременным оборудованием, но и сама президентская резиденция, находившаяся всего лишь в нескольких небольших кварталах от него. Стоит толпе прорвать полицейский кордон, как ситуация превратится из неприятной в опасную! Необходимо что‑то срочно предпринять!
Тем не менее Саймон не мог предвидеть следующий шаг президента или кого‑то из впавших в панику военных. Несмотря на сгустившуюся темноту, Саймон почуял неладное гораздо раньше операторов новостей. Он увидел в воздухе вспышки пламени. Это лопались какие‑то резервуары, но из них не полилось облаков слезоточивого газа. Воздух над толпой оставался обманчиво прозрачным, но уже через секунду погромщики стали валиться на землю как подкошенные. После непродолжительных конвульсий они замирали. Все заняло доли секунды. Одна из камер продолжала передавать перевернутое вверх ногами изображение. Ее оператор тоже лежал на земле.
Саймон выругался и вскочил на ноги, обливаясь холодным потом.
– Кафари, ты слышишь меня?! Выключи в машине вентиляцию. Постарайся вообще перекрыть доступ воздуха в салон!
– Почему? – недоуменно спросила Кафари.
– Толпу отравили газом!
– Боже мой!..
, Саймон не знал, что делает его жена, но слышал, как она часто дышит от страха.
«Ну не такие же они дураки! – успокаивал себя Саймон. – Не могли же они отравить всех насмерть!»
Он быстро просмотрел якобы полный список содержимого джефферсонских арсеналов, составленный незадолго до явакского рейда. В нем не было химического оружия. Неужели кто‑то в тайне хранил отравляющие газы?! А может, их доставили на Джефферсон недавно? Может, их тайком переправили на планету с грузового корабля, привезшего составные части новой орбитальной станции? Как бы то ни было, за это придется держать ответ и кому‑то не сносить головы!.. Если молекулы этого газа достаточно велики, может, им будет и не проникнуть в машину Кафари! Саймон заплатил огромные деньги за эту машину и за аэромобиль жены. Заказывая их, он постоянно думал об угрозе новой войны. А если газ и просочится в машину, может, он все‑таки не смертельный! Ведь существуют же паралитические вещества, не умерщвляющие человека и не причиняющие его организму непоправимого вреда! Впрочем, есть и такие, после которых жертва становится инвалидом… Чем же грозит этот газ Кафари и ее будущему ребенку?! Саймон до боли в суставах сжал край стола побелевшими пальцами. Ну не молчи же! Скажи хоть что‑нибудь!
– Я закрыла все вентиляционные отверстия, – хрипло сказала Кафари, – окна и все остальное…
– Ты можешь выехать из зоны заражения?
– Наверное, нет. На улице творится такое, что я и пешком едва добралась до гаража.
– Тогда сиди и не высовывайся… Сынок, засеки точку, из которой поступает сигнал коммуникационного устройства Кафари! Найди ее на плане Мэдисона. Покажи, в какую сторону и с какой силой дует ветер, а потом свяжи меня с президентом Эндрюсом. Мне надо срочно с ним поговорить!
– Будет исполнено… Президент не отвечает!
Саймон раздраженно выругался. На экране появились новые изображения центра Мэдисона. Теперь Саймон видел клубящиеся облака газа. «Блудный Сын» показывал, в каком направлении они распространяются, и Саймон чуть‑чуть успокоился. Ветер дул в сторону от гаража!
– Сынок, – сказал Саймон дрожащим от волнения голосом, – пошли срочные сообщения начальнику базы «Ниневия» и во все больницы. На улицах Мэдисона и так очень много пострадавших, а газ продолжает распространяться. Предупреди полицию в тех точках, куда дует ветер. Пусть объявят тревогу и отправят людей в убежища!
Саймон замолчал, наблюдая за скоростью распространения газа, и снова чертыхнулся. Предупреждать население было некогда. Газ уже стал распространяться на пригороды.
Вновь пытаясь связаться с президентом, Саймон стал лихорадочно нажимать на кнопки. На четвертый раз ему ответила секретарша.
– Говорит Саймон Хрустинов! Немедленно найдите мне Джона Эндрюса! Если нужно, стащите его с унитаза!
– Не вешайте трубку, – ледяным и совершенно спокойным голосом ответила женщина.
Прошло несколько бесконечных секунд, потом послышался голос запыхавшегося и раздраженного президента: ,
– Что вам еще нужно, Хрустинов?
– Кто приказал использовать боевой нервно‑паралитический газ?
– Какой боевой газ? Вы что, спятили?! Полиция применяет исключительно слезоточивый газ, да и то потому, что вы отказались нам помогать! – возмущенно воскликнул президент.
– Свяжитесь с полицией, Эндрюс! Мэдисон завален телами людей! А что, если это уже трупы?! Посмотрите на экран! В столице тысячи пострадавших, а газ продолжает распространяться…
– Командир, – перебил Саймона «Блудный Сын», – в городах Анион, Кадельтон и Данхэм тоже вспыхнули беспорядки. Безработные шахтеры громят дома и магазины. Они возмущены применением химического оружия против безоружного населения Мэдисона. Я рекомендую прекратить трансляцию новостей по всем каналам во избежание новых протестов.
Джон Эндрюс внезапно вышел на видеосвязь. У него был ошеломленный вид.
– Что вообще происходит? – буквально кричал он. – И не говорите мне, что не знаете! Немедленно узнайте и доложите!
С этими словами президент повернулся к объективу камеры и заговорил с Саймоном:
– Хрустинов, прошу вас, опишите сложившуюся ситуацию!
Саймон тут же переслал Эндрюсу собранные «Блудным Сыном» кадры, на которых были хорошо видны горы бьющихся в конвульсиях или неподвижных тел. Президент взглянул на них, и лицо его посерело.
– Боже мой, – прошептал он, повернулся кругом и крикнул кому‑то: – Немедленно свяжите меня с генералом Гюнтером! Немедленно! Предупредите все больницы! Узнайте, что это за газ и кто приказал его применить!
У Саймона в душе зародились недобрые подозрения. Не похоже, чтобы президент Эндрюс лишь притворялся! Скорее всего он и правда не отдавал команды применить газ! Кажется, Эндрюс действительно впервые о нем слышит! В то же время Саймон не мог себе представить офицера, осмелившегося бы поливать толпу горожан нервно‑паралитическими газами без приказа от очень высокопоставленного лица. Круг подозреваемых в организации этой душегубки сильно сужался. Подчиняясь внутреннему голосу, Саймон попросил «Блудного Сына» показать ему происходящее в Парке имени Лендана и спросил его, попадались ли ему и раньше виды этого парка.
– Передаю происходящее в парке, – ответил «Блудный Сын». – Осуществляю поиск видеоматериалов в архиве…
В настоящий момент Парк имени Лендана был погружен в зловещую темноту и гробовое молчание. На экране шевелились только ветви деревьев и хлопавшие на ветру желто‑зеленые флаги ДЖАБ’ы. На земле валялись сотни, а может, и тысячи тел, словно выброшенные на морской берег пронесшимся штормом. Саймон нахмурился и увеличил на экране помост, с которого выступал Витторио Санторини. Помост был пуст, лидер ДЖАБ’ы испарился. Когда же он покинул эстраду?! Где он сейчас?! Лежит среди тел своих сторонников?
«Блудный Сын» вывел на одну из секций экрана кадры выступления Санторини и последовавших за ним событий. Саймон отключил звук и мрачно наблюдал за финалом речи и безумствовавшей толпой. «Блудный Сын» заполнял секции экрана кадрами с разных каналов новостей и полицейских камер. Теперь Саймон видел помост со всех сторон. В определенный момент большинство камер развернулось вслед за ринувшейся к выходу из парка толпой. Однако некоторые из них продолжали следить за помостом. Саймон с ужасом наблюдал за проплывавшими в воздухе облаками слезоточивого газа. Потом начал действовать неизвестный боевой газ.
Внезапно внимание Саймона привлекло какое‑то шевеление у подножия помоста. Он увеличил эту часть изображения и, затаив дыхание, наблюдал за тем, как из‑под драпировавших эстраду знамен ДЖАБ’ы выбралось несколько человеческих фигур. Саймон подался вперед. Оглядываясь по сторонам, неизвестные стали быстро удаляться от эстрады, шагая через людские тела. Всего Саймон насчитал пять человек в противогазах. Неужели они захватили с собой эти защитные средства, чтобы спастись от слезоточивого газа?! Или они заранее знали, что на толпу сбросят вещество пострашнее?! Саймон терялся в догадках, одна страшнее другой.
От мрачных мыслей его отвлек голос Кафари.
– Я нормально себя чувствую, – говорила она. – А что вообще происходит?
От этих слов Саймону стало легче.
– Ты не представляешь, как я рад тебя слышать! – воскликнул он, разжав наконец мертвую хватку, которой держал край стола. – Все в порядке! Газ до тебя не добрался, а то тебя парализовало бы за несколько секунд!
– Парализовало?! – в ужасе переспросила Кафари. – Что же это за газ?!
– Я как раз пытаюсь это выяснить, а пока ни в коем случае не покидай машину. Ветер дует с твоей стороны, и газ наверняка до тебя не доберется, но выезжать из гаража не надо. А вдруг полицейские начнут палить по автомобилю, появившемуся из района, заваленного человеческими телами?!. У тебя есть какая‑нибудь еда?
– Сейчас посмотрю! – В наушниках Саймона что‑то зашуршало.
– У меня есть две бутылки воды и две плитки энергетического шоколада, – довольным голосом сказала Кафари.
– Ну вот и отлично… Думаю, тебе придется просидеть в гараже еще часов восемь‑девять, пока я не разберусь в том, что происходит. Ешь шоколад понемногу и помни, что лучше остаться без еды, чем без воды.
– Знаю, – деловито ответила Кафари голосом бывалого бойца. – Я продержусь, сколько надо… Кстати, Санторини наверняка исчез?
– Да, – Прорычал Саймон. – А что?
– Мне хотелось бы лично поблагодарить его за сегодняшний вечер.
– Хотел бы я присутствовать при вашей встрече, – невольно улыбнувшись, пробормотал Саймон.
В ответ Кафари тоже хихикнула:
– Позвони мне, когда сможешь. Целую!
– Я тебя тоже! – дрогнувшим голосом ответил Саймон.
Поговорив с женой, он стал анализировать бурные события, развернувшиеся в остальных частях Джефферсона. «Блудный Сын» перехватил передачи новостей из пяти крупных городов, охваченных массовыми беспорядками. Тем полицейским было не справиться с толпами бесчинствующих погромщиков. Они в отчаянии требовали помощи от джефферсонских военных. С шести военных баз к ним уже отправились подкрепления. Саймон нахмурился. Появление солдат на городских улицах только усугубляло ситуацию. Именно такой поворот событий на руку Витторио Санторини. Он не преминет раструбить на всю планету о том, что действующее правительство бросило вооруженные до зубов войска на безоружных мирных жителей. Расплачиваться же за все придется Джону Эндрюсу… А до выборов всего пять дней!
Саймон вполголоса выругался. Санторини вызывал у него глубокое отвращение, и все же он невольно восхищался тем, как искусно лидер ДЖАБ’ы лишил своего соперника шансов добиться переизбрания. Санторини был дьявольски умен. Этот прирожденный актер ловко манипулировал толпой в любой ситуации. Саймону было не представить себе человека опасней. Он никогда еще не видел, чтобы политические партии или общественные движения завоевывали себе сторонников так же стремительно, как ДЖАБ’а.
Сколько же новых сторонников появится у ДЖАБ’ы после сегодняшних событий?! Саймон прикидывал, понимает ли Джон Эндрюс, какое страшное будущее ждет Джефферсон. Так называемая партийная платформа ДЖАБ’ы представляла собой бессмысленную мешанину истерических призывов защищать природу, безумных планов перестройки общества и экономических замыслов, чреватых катастрофой в масштабах всей планеты.
Через полчаса картина ужасных событий, произошедших на Джефферсоне, была ясна. Центр Мэдисона окутывал дым пожаров. Столичные пожарные, вынужденные отдать свои противогазы врачам «скорой помощи», отказывались без них тушить подожженные здания в зараженной зоне. К президенту непрерывно поступали противоречивые донесения, но он все‑таки назначил пресс‑конференцию, чтобы обратиться к возмущенному населению Джефферсона с просьбой сохранять спокойствие.
«Мы еще не подсчитали количество погибших, но большинство пострадавших живы, – дрожащим голосом говорил Эндрюс. – Врачи разбили походные госпитали в Парке имени Лендана и в районе Франклин. Сейчас в зараженной зоне работает почти сто врачей, медсестер и санитаров, облаченных в полное защитное снаряжение. Они выводят пострадавших из состояния паралича и занимаются тяжелоранеными. Паралитический газ, судя по всему, оказал воздействие только па мышцы, управляющие движениями тела, и жизнь большинства пострадавших вне опасности. Мы как раз выясняем, что это за газ, чтобы найти наиболее эффективные средства борьбы с последствиями его применения. Уверяю вас, моя администрация и джефферсонская полиция не успокоятся, пока не найдут тех, кто виновен в этом преступлении против безоружных жителей Мэдисона. Прошу вас разойтись по домам и не мешать работе врачей!»
Саймон поморщился. Вместо того чтобы успокоить население, президент напугал его еще больше, назвав злосчастное происшествие преступлением, совершенным неизвестными злодеями. Судя по всему, он был прав, но миллионы людей по всей планете уже имели возможность увидеть на экранах, как полицейские избивают дубинками демонстрантов и травят толпу слезоточивым газом. Насмотревшись таких кадров, можно было с легкостью предположить, что именно полиция применила нервно‑паралитический газ. Даже Саймону сначала пришло в голову именно это.
Не желая публично признать, что газ мог применить действовавший по чьему‑то приказу или по собственной инициативе полицейский чин, президент Эндрюс лишь терял остатки доверия джефферсонцев. Теперь огромное количество возмущенных его поведением избирателей наверняка отдаст свои голоса ДЖАБ’е! Саймон не знал, стал ли Эндрюс жертвой заговора, но президент только что совершил то, к чему его всеми силами подталкивал Витторио Санторини, – оказался в центре катастрофических событий и расписался в собственном бессилии.
Незадолго до полуночи Джон Эндрюс ввел военное положение во всех крупных городах Джефферсона и объявил по всей планете комендантский час. Теперь Кафари не могла до утра появиться на улице. Саймон провел бессонную ночь, удрученно наблюдая за развитием ситуации. Солдаты с боевым оружием не позволили толпе грабить магазины, озлобленные мародеры разошлись по домам, сели за компьютеры, вышли в информационную сеть и яростно обрушились на президента Эндрюса и его сторонников.
Множество людей желало посетить в информационной сети страницу ДЖАБ’ы, где непрерывно транслировались новости и повторялись записи выступления Санторини. К утру стало ясно, что президент Эндрюс был прав хотя бы в одном: большинству пострадавших суждено было выжить. Почти все они уже были дома, а газ оказался нестойким и быстро превращался в безвредное инертное вещество. Умерли лишь те, кто страдал от астмы или сердечной недостаточности, те, кого затоптала метавшаяся толпа, а также те, кто упал с высоких лестниц или потерял сознание за рулем автомобиля.
Стоило правительству намекнуть, что к применению газа могут быть причастны Витторио Санторини или другие руководители ДЖАБ’ы, как беспорядки вспыхнули с новой силой, и Джону Эндрюсу пришлось созвать новую пресс‑конференцию, на которой он сказал:
«Мы продолжаем тщательное расследование действий полиции, гражданских лиц и военных, пытаясь выяснить, откуда взялся этот газ. Он мог храниться в арсеналах Джефферсона для отражения нападения инопланетян. Его могли недавно изготовить на нашей планете или привезти извне. У нас пока нет неопровержимых доказательств причастности к этому гнусному деянию отдельных лиц или групп нашего населения. В их отсутствие мое правительство не может мириться с бездоказательными обвинениями в адрес Витторио Санторини и его товарищей по партии. Ради восстановления общественного порядка и защиты гражданских прав тех, кого, к нашему глубокому прискорбию, упомянули в числе возможных подозреваемых, я объявляю президентскую амнистию всем людям и организациям, связанным с этим злополучным инцидентом. Мы призываем население разойтись по домам и надеемся, что нам больше не придется прибегать к таким мерам, как военное положение и комендантский час».
Саймон застонал. Он устало тер слезящиеся, покрасневшие глаза. Конечно, амнистия таким людям, как Витторио Санторини, может сейчас немного успокоить даже самую оголтелую часть его сторонников, но в конечном итоге она повлечет за собой катастрофические последствия! Саймон неплохо разбирался в истории Прародины‑Земли и знал, что бывает, если потакать громилам и террористам. От них можно откупиться лишь на время. В средние века Англия как‑то заплатила деньги кровожадным датским викингам, чтобы те оставили ее в покое. Те взяли выкуп и убрались восвояси, но скоро вернулись и потребовали еще больше денег, и так продолжалось без конца.
Джон Эндрюс и так уже провалил предвыборную кампанию, а теперь сделал все, чтобы Витторио Санторини почувствовал свою безнаказанность. Будущее Джефферсона внезапно стало беспросветно серым, как декабрьское небо. Единственным светлым моментом за все утро стало возвращение домой живой и невредимой Кафари. Она еле стояла на ногах от усталости. Ее взгляд казался потухшим, а под глазами залегли темные тени. Саймон несколько мгновений сжимал жену в объятиях, а потом взял в ладони ее лицо.
– Тебе надо поспать, – прошептал он.
– Тебе тоже.
– Я скоро лягу, милая, но сейчас на меня действуют стимуляторы. Мне нельзя спать, пока все не улеглось… Вы с нашей дочерью сейчас будете спать, – добавил он, взял Кафари на руки и отнес ее в спальню.
– Я хочу есть, – запротестовала она.
– Сейчас я что‑нибудь придумаю.
Уложив жену на подушки, Саймон приготовил большой бутерброд, разогрел суп и поставил еду на поднос. Войдя в спальню, он замер, а потом осторожно поставил поднос на столик у двери. Кафари спала. Во сне она больше походила на уставшую девочку, а не ждущую ребенка женщину, проведшую всю ночь в запертой машине с пистолетом в руках. Саймон подошел к кровати и погладил жену по лбу, но Кафари даже не пошевелилась. Он осторожно накрыл ее одеялом и вышел на цыпочках, захватив с собой поднос. У него за спиной негромко щелкнула дверь. Кафари наконец вернулась! Сейчас Саймону было достаточно и этого, чтобы чувствовать себя счастливым. А новый день принесет новые тревоги…

III

Солнце клонилось к вечеру. Греясь в его теплых лучах, Кафари шагала от восстановленного технического центра космопорта к стоянке аэромобилей. Ветерок, летящий с шумевшего неподалеку моря, немного подбодрил ее. Кафари пришлось провести рабочий день в обществе коллег, кинувшихся на подброшенную им ДЖАБ’ой приманку, как безмозглая рыба, и теперь у нее звенело в ушах от бесконечных рассуждений о светлом будущем, уготованном Джефферсону Витторио Санторини. Она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить резкой отповедью тем, кто спрашивал, какое впечатление произвело на нее выступление этого великого человека и каково было находиться там, где убийцы в полицейских мундирах избивали беззащитных людей, мирно выражавших свои политические убеждения.
Кафари дорожила своей работой. Поэтому она ограничилась ничего не значащими фразами и дала себе зарок никогда никому не рассказывать о своей частной жизни. По правде говоря, большинство коллег, которые, затаив дыхание, расспрашивали ее о подробностях произошедшего, были разочарованы тем, что ей не пришлось испытать на себе действие нервно‑паралитического газа. Теперь Кафари с трудом сдерживалась, отбиваясь от наседавших на нее уже пятый день подряд любителей леденящих душу подробностей, репортеров и усердных агитаторов ДЖАБ’ы, которые не могли пройти мимо женщины, спасшей жизнь президента Лендана и отравленной головорезами Джона Эндрюса.
Добравшись до аэромобиля, Кафари увидела нечто, переполнившее чашу ее терпения. Какой‑то мерзкий агитатор налепил прямо на борт ее машины огромную наклейку, ярко‑красными буквами кричавшую: «ДЖАБ’а всегда права!»
Кафари стала яростно отдирать намертво приклеившуюся наклейку. Обломав себе ногти и исцарапав борт нового аэромобиля, она окончательно вышла из себя и поклялась вытравить эту надпись кислотой и перекрасить железо. Неуклюже забравшись в автомобиль, Кафари осторожно пристегнулась и рявкнула в микрофон психотронной системы, приказав аэромобилю доставить ее на посадочную площадку рядом с избирательным участком в Каламетском каньоне.
Впервые в жизни Кафари выругала правительство за то, что, стараясь не допустить подтасовок во время голосования, оно приняло закон, согласно которому каждый избиратель должен лично явиться на участок и опустить в урну бумажный бюллетень. Применяемые на Мали и Вишну методы электронного голосования, позволявшие избирателям изъявлять свою волю по компьютерной сети, не выходя из дома, показались правительству недостаточно надежными. Эту меру предосторожности можно было понять, хотя Кафари прекрасно знала, что современные психотронные технологии легко предотвращают любые искажения при подсчете голосов, собранных при электронном голосовании. Сейчас голосовать по компьютерной сети имели право только граждане Джефферсона, находящиеся за пределами родной планеты. В их число входили и двенадцать тысяч джефферсонских военных, служащих в Вооруженных силах Конкордата.
Несколько мгновений Кафари им даже завидовала. Ей совсем не хотелось стоять в длинной очереди к избирательной урне, а потом – прежде чем упасть рядом с Саймоном на диван у экрана и следить за подсчетом голосов – долго лететь на базу «Ниневия». Аэромобиль связался с компьютерной диспетчерской космопорта имени Лендана и взмыл в воздух. Кафари откинулась на сиденье и стала убеждать себя в том, что ей нравится ее работа и для нее высокая честь – восстанавливать планету, на которой рождались и умирали такие мужественные и мудрые люди, как Абрахам Лендан. Она хотела продолжать дело безвременно ушедшего из жизни президента Джефферсона, работая на благо всех жителей ее родного мира.
Когда аэромобиль Кафари приземлился в Каламетском каньоне, уже почти стемнело. На посадочной площадке стояло множество аэромобилей и даже автомобилей и мотоциклов, которым не хватило места на отведенной для них стоянке, и компьютерный диспетчер направил ее аэромобиль в самый конец огромного поля. Ну и слава богу, а то еще кто‑нибудь увидит джабовский лозунг на борту ее машины! Кафари открыла люк аэромобиля и вдохнула прохладный вечерний воздух. По привычке она подняла глаза вверх, чтобы насладиться зрелищем кроваво‑красного заката, потухавшего над высочайшими пиками изломанного, извилистого, превращенного дождем и ветром в лабиринт бесчисленных ущелий Дамизийского хребта.
Поежившись на осеннем ветру, Кафари направилась по летному полю к зданию аэровокзала, бесплатно восстановленному местными добровольцами. Приближаясь к низкому зданию, в котором находились инженеры, диспетчеры и оборудование, обслуживавшие взлетно‑посадочные полосы в Каламетском каньоне, а также гаражи для сдававшихся на прокат легких аэромобилей, Кафари услышала хор голосов. Однако на этот раз голоса ее не отпугнули. Как она и боялась, у избирательного участка стояла длинная очередь, но из нее раздавались не злобные, а спокойные и даже веселые голоса. Кафари слышала разговоры о том, чем сама жила до отъезда в университет на Вишну. Фермеры говорили друг с другом доброжелательно и искренне. Прислушавшись к их речам, девушка сразу успокоилась.
Когда она пристроилась в конец очереди, последние из стоявших в ней замолчали и повернулись в ее сторону.
– Добрый вечер, детка, – обратилась к ней с доброй улыбкой почтенного вида женщина. – Ты, наверное, издалека прилетела голосовать.
Кафари встрепенулась и почувствовала, как спадает постоянно мучившее ее напряжение.
– Это точно, – приветливо ответила она. – Я работаю на восстановлении космопорта и так замоталась, что забыла уведомить власти о том, что сейчас не проживаю в каньоне.
Многие из услышавших ее бесхитростное объяснение рассмеялись, а потом снова заговорили друг с другом. Непринужденные разговоры сопровождало шарканье ног. С каждым шагом Кафари все ближе и ближе оказывалась к заветной избирательной урне. Вокруг нее в основном говорили об урожае и о том, как трудно будет его собрать: ведь рабочих рук в каньоне осталось мало, машин – несмотря на правительственные займы – тоже не хватало.
У высоких раздвижных дверей, возле которых проверяли личность избирателей, прожектора светили особенно ярко, и Кафари смогла получше разглядеть тех, кто стоял рядом с ней. Она обратила внимание на молодую женщину примерно ее возраста, стоявшую в очереди чуть впереди. Эта женщина все время оглядывалась на Кафари и тоже явно ждала ребенка. Нежная смуглая кожа незнакомки и черты лица говорили об ее семитских предках. Она смотрела на Кафари с таким видом, словно хотела что‑то сказать, но не решалась.
До дверей оставалось еще шагов пятнадцать, когда смуглянка наконец набралась мужества и подошла к Кафари:
– Вы, кажется, Кафари Хрустинова?
– Да, – негромко ответила Кафари и внутренне напряглась.
– Меня зовут Шавива Бенджамен… Не могли бы вы передать мои слова вашему мужу?
– Ну да, – ошеломленно пробормотала Кафари.
– Дело в том, что моя сестра Ханна отправилась добровольцем служить Конкордату. На прошлой неделе прилетел транспорт с компонентами для «Зивы‑2» и привез нам от нее весточку. Видите ли, моя сестра врач и служит сейчас на крейсере, ремонтировавшемся в одном доке с этим транспортом.
Кафари кивнула, все еще не зная, чем закончится этот разговор.
– Кое‑кто из команды крейсера стал расспрашивать мою сестру о ее родной планете, и она рассказала, что живет на Джефферсоне. А еще она рассказала о Саймоне Хрустинове и его линкоре… – Девушка опять замялась, а потом выпалила залпом: – На самом деле, этот крейсер находился рядом с Этеной во время боев и эвакуации. Его команда знает вашего мужа. На крейсере все говорят…
Девушка смущенно опустила глаза и, помолчав, продолжала:
– Они говорят, что он замечательный человек. А еще они рассказали моей сестре много такого, о чем ваш муж даже не упоминал в тот день, когда умер наш президент.
Кафари растерялась, а Шавива Бенджамен негромко продолжала:
– Жаль, что в новостях сообщили так мало сведений о вашем муже, когда он к нам прилетел. Ведь не говорили же о том, что в тот же день, когда его линкор получил свое «Золотое Созвездие», вашего мужа наградили орденом «За мужество в бою»! А надо было об этом сказать! Команда этого крейсера говорит, что мы на Джефферсоне просто не знаем, как нам повезло, что вашего мужа направили к нам! Передайте ему, пожалуйста, что на Джефферсоне не все верят джабовскому бреду. Во время явакского нападения погибли мои родители и четверо братьев, но полковник Хрустинов и его линкор тут ни при чем. И не важно, что говорит Насония Санторини…
Прежде чем Кафари нашлась что ответить, заговорил высокий широкоплечий мужчина. Ему было лет шестьдесят, и на нем был широкий ремень с крючками для различных приспособлений, какой обычно носят скотоводы.
Он приподнял свою выгоревшую на солнце шляпу и сказал:
– Это святая правда… Каким местом думают горожане?! И как это можно верить джабовской ахинее! Да Санторини все врет!
В разговор вмешался мужчина постарше. У него были огрубевшие от постоянного труда руки и загорелое лицо, суровое, как скалы, возвышавшиеся над Каламетским каньоном.
– Хоть они и дураки, их очень много, – хрипло проговорил он. – А в нашей очереди почти нет молодых!
– Я, конечно, извиняюсь, – добавил он, отвесив в сторону Кафари легкий поклон. – Но мы послали наших самых умных и отважных детей сражаться в других мирах, а в каньоне остались старики да малые дети. Еще раз извиняюсь, но мне это не по душе. Разве приятно слышать бред горожан и думать, что на Джефферсоне осталось мало нормальных людей, которые могут вправить им мозги!
Заговорили и многие другие из стоявших в очереди. В основном они благодарили мужа Кафари за спасение их планеты и просили передать ему привет. От теплых слов в адрес Саймона у Кафари навернулись на глаза слезы. Ей было особенно приятно слышать такие слова после потока грязи, который извергался из лживых уст Насонии Санторини. Потом пожилая женщина, первой заговорившая с Кафари, взяла ее ладони в свои.
– Детка, – сказала она, крепко сжав девушке руки, – передай своему мужу, что все в каньоне очень любят и ценят его. Ведь хватило же ему ума жениться на одной из наших девушек, – шутливо добавила она. – Пусть приезжает к нам на праздник урожая. Он увидит, как мы ему благодарны.
Очередь рассмеялась, и у Кафари вновь потеплело на сердце, а глаза опять предательски защипало. Она стала благодарить окружавших ее людей и пообещала передать мужу их приглашение. Потом она стала расспрашивать Шавиву Бенджамен о ее будущем ребенке.
– У нас будет девочка, – ответила Шавива, с почти благоговейным видом гладя себя по животу. – Она у нас первая. Моего мужа зовут Анаис. Он так рад, что весь день бегает вприпрыжку.
– Очень за вас рада, – с улыбкой сказала Кафари. – У меня тоже будет девочка.
– Ну вот и отлично, – негромко проговорила Шавива, глядя прямо в глаза Кафари. – Нам пригодятся дети от таких родителей, как вы.
Прежде чем Кафари нашлась что ответить, Шавива вставила магнитное удостоверение личности в специальное отверстие и скрылась в помещении для голосования. Через мгновение пришла очередь Кафари. Не замечая ничего вокруг, она вошла в кабинку, черкнула галочку в графе рядом с фамилией Эндрюса, сунула бюллетень в автоматически считывавший результаты автомат и поспешила к аэромобилю.
Оказавшись в его кабине, пристегнувшись и получив разрешение на взлет, Кафари погрузилась в глубокую задумчивость и предавалась своим мыслям до тех пор, пока в темноте над долиной реки Адеры не показались огни базы «Ниневия» и ангара «Блудного Сына». Заметив их, она обрадовалась тому, что уже почти дома.
Слова Шавивы Бенджамен затронули какие‑то струны в глубине души у Кафари, которую охватила сейчас не то просветленная грусть, не то чувство глубокой благодарности к людям, поспешившим уверить ее, что она и ее муж очень много для них значат. В атмосфере, царившей на ее нынешней работе, Кафари было несложно позабыть о простых людях, искренне переживающих за других. А ведь она выросла именно среди них, так не похожих на жителей Мэдисона.
Дома Кафари обнаружила, что Саймон уже накрыл на стол. Она подошла прямо к нему, обняла его и долго не разжимала объятий.
– Тяжелый был день? – спросил ее Саймон, погладив по волосам.
– Да, – кивнула она. – А у тебя?
– Тоже не самый прекрасный.
Кафари чмокнула Саймона в щеку и ничего не сказала, хотя ей и хотелось расспросить его об ордене, о котором она раньше никогда не слышала. Если Саймон не рассказывал о нем даже ей, значит, мужу не хотелось вспоминать о том, за что он был получен. Кафари ограничилась тем, что передала ему слова Шавивы Бенджамен и остальных каламетских фермеров.
Саймон некоторое время пристально смотрел в глаза Кафари, а потом печально вздохнул:
– Военные заранее знают, что не все их действия будут одобрены мирными жителями, но от этого не становится легче, когда их бранят…
Он не добавил ничего к этой фразе, и Кафари немного забеспокоилась. Саймон явно чего‑то недоговаривал и, судя по его тону, речь шла о важных вещах. Кафари знала, что ее муж по долгу службы имеет дело с секретной информацией, которой он не имеет права с ней делиться. Но все же ей хотелось понять, что нужно сказать или сделать, чтобы облегчить гнетущее его бремя. А как же это выяснить, если не знаешь, что именно гложет душу любимого! Кроме того, Кафари хотелось докопаться до правды.
– Саймон?
– Да?
– В приемной у врача я слушала Насонию Санторини.
– Ну и что? – нахмурившись, спросил Саймон. Кафари смутилась, слишком поздно поняв, что после такого вступления ее слова могут прозвучать так, словно она не доверяет собственному мужу. Не зная, что делать, она пробормотала под нос проклятие, прошла на кухню, открыла бутылку безалкогольного пива и одним махом приговорила половину ее содержимого.
– Так в чем же дело, Кафари? – негромко повторил Саймон.
Кафари повернулась к нему и, стоя в дверном проеме, громко спросила:
– А почему ты не выключаешь «Блудного Сына»? Кафари никак не ожидала, что на губах мужа вдруг заиграет едва заметная улыбка.
– И это все? А я‑то думал, что ты начнешь расспрашивать меня о том, что мы с ним делаем на Джефферсоне!
– А ты не имеешь право отвечать на такие вопросы?
– Мне просто не хочется на них отвечать, – вздохнув, сказал Саймон.
Кафари, кажется, поняла, что он имеет в виду, и решила не настаивать:
– Как хочешь, Саймон, но ты не ответил на мой вопрос.
– Пока нет… А нам обязательно разговаривать через всю комнату?
Кафари покраснела и поспешила подойти к мужу, который нежно обнял ее, прижался щекой к ее волосам и только после этого заговорил:
– Я не выключаю линкор по двум причинам. Главная из них совсем проста. Из бездны в любой момент может возникнуть враг. Сейчас «Блудный Сын» постоянно следит за дислокацией различных подразделений Сил самообороны Джефферсона. Если я его выключу, а потом включу, ему придется снова собирать эту информацию, а на нас тем временем обрушатся яваки или мельконы. Ты же видела, как быстро летают их корабли…
Кафари вздрогнула и покрепче прижалась к мужу.
– Кроме того, – воздохнул Саймон, – Абрахам Лендан тоже считал, что «Блудного Сына» не стоит выключать.
При этих словах у Саймона так яростно сверкнули глаза, что Кафари даже немного испугалась и тихонько прошептала:
– Почему?
– Потому что он был очень проницательным политиком, – нахмурившись, ответил Саймон, – и прекрасно разбирался в людях. Далеко не все на этой планете понимают, какую утрату понес Джефферсон с его смертью.
– И все‑таки, – воскликнул Саймон, – я очень надеюсь на то, что в разговоре со мной он ошибался!
У Кафари похолодело внутри. Что имеет в виду Саймон? Что знал президент Лендан? Может быть, что‑нибудь о зловещих интригах ДЖАБ’ы?..
– Ты что, боишься «Блудного Сына»? – внезапно спросил Саймон жену.
Она несколько мгновений колебалась, а потом решила ничего не скрывать: – Да, боюсь.
– Что ж, – негромко сказал Саймон, глядя на Кафари со странным выражением, которого она еще не видела в его взгляде, – ничего удивительного. Лишь глупец не испугается такого мощного орудия уничтожения. И вообще, чем больше знаешь о мыслящих линкорах, тем более грозными они кажутся. У нас в Кибернетической бригаде не попадешь в командный отсек линкора, пока не пройдешь углубленного курса психологии. А прежде, чем начать командовать «Блудным Сыном», мне пришлось заниматься на специальных курсах, потому что он реагирует на все не так, как новейшие линкоры с более совершенными компьютерами и программным обеспечением на борту. Но ты моя жена, – продолжал Саймон, нежно погладив Кафари пальцами по щеке, – и Сынок это знает. Он считает тебя своим другом, а дружбу мыслящего линкора не так‑то просто заслужить. И все‑таки ты не смогла бы им командовать. Он не запрограммирован на то, чтобы доверять тебе так же, как он доверяет мне. Иными словами, он не будет выполнять твои команды, а некоторые из них даже может воспринять как угрозу. А его реакция на угрозу гораздо быстрей человеческой. Сынок – мыслящая машина, созданная для самостоятельных действий, а мыслящий мозг непредсказуем. В работе с ним очень много тонких и даже опасных моментов, и я бы не хотел, чтобы это когда‑нибудь тебя коснулось…
Кафари наконец услышала то, что так хотела услышать, и стала успокаиваться.
– Я все поняла, – прошептала она.
– Правда? – вопросительно поднял бровь Саймон.
– Ну да, – ответила Кафари и улыбнулась так широко, что Саймон изумленно воззрился на нее. – Видишь ли, иногда Сынок кажется мне милым ребенком, а иногда – до смерти меня пугает. Если бы пистолет‑игломет, который я всегда ношу в кармане, мог принимать самостоятельные решения, я тоже относилась бы к нему совсем по‑другому. Мне очень нравится Сынок, но слепо доверять ему было бы безумием…
– Я знал, что ты очень умная…
– Тогда скорее покорми меня. Я умираю с голода! Саймон чмокнул жену в лоб, похлопал по спине и подтолкнул к столу. За ужином они ничего не говорили. Кафари хотелось немного помолчать, и она упомянула лишь один инцидент прошедшего дня.
– У тебя в ангаре нет ничего такого, чем можно было бы отлепить самоклеящийся пластик от металла?
– Может, и есть, – нахмурившись, ответил Саймон. – А в чем дело?
– Какая‑то сволочь облепила предвыборными наклейками все аэромобили на стоянке.
– Ты, кажется, не согласна с содержанием этих лозунгов, – ухмыльнулся Саймон.
– Не вполне.
– Это, наверное, мягко сказано… Ну ладно, что‑нибудь придумаем… Кстати, нам, конечно, придется перекрасить аэромобиль…
– Откуда ты знаешь?!
– Видишь ли, я знаю, как бурно ты реагируешь на то, что тебе не по душе.
– Ну да, – усмехнулась Кафари. – Я действительно исцарапала краску.
Они не торопясь доели десерт, вместе помыли посуду и отправились в гостиную. Вопросительно подняв бровь, Саймон показал подбородком на информационный экран. Кафари со вздохом кивнула. Как ни противно, а за ходом выборов все‑таки надо следить! Саймон включил экран и помог жене поудобнее устроиться на диване.
Впрочем, от появившегося на нем изображения Кафари чуть не стошнило. Она узнала молодую женщину‑адвоката, разговаривавшую с Полем Янковичем, старавшимся брать интервью у самых смазливых деятельниц ДЖАБ’ы. Длинные светлые волосы Ханны Урсулы Ренке и ее ослепительная тевтонская улыбка за последние месяцы очень часто мелькали на экране, сопровождаясь одними и теми же рассуждениями.
– Мы устали от Джона Эндрюса! В своих выступлениях он сыплет никому не понятными цифрами, а наша экономика сползает в глубокий кризис. С нас довольно! Джефферсонцы не желают больше поглощать намеренно запутанную информацию о хаосе на финансовом рынке и каких‑то сложностях при формировании бюджета. А ведь даже нам, юристам, не разобраться в так называемом бюджетном плане администрации Эндрюса. А вот экономическая платформа ДЖАБ’ы проста и понятна. Мы хотим отдать деньги в руки тем, кто в них действительно нуждается. Именно поэтому Жофр Зелок и поддержал инициативы ДЖАБ’ы, направленные на восстановление экономики…
– Что же это за инициативы?
– Все очень просто. Прежде всего необходимо немедленно прекратить раздачу займов, начатую администрацией Эндрюса.
– А ведь Джон Эндрюс и его советники утверждают, что направленные на развитие экономики займы необходимы для восстановления промышленности и торговли на Джефферсоне.
– Нам действительно надо срочно восстанавливать экономику. Но эти займы не решают стоящих перед ней глубинных проблем. Кроме того, эти займы налагают невыносимое бремя на попавших в беду предпринимателей. Самые разные компании и в первую очередь мелкие розничные торговцы должны возвращать полученные деньги в безжалостно сжатые сроки. А ведь выдаются эти займы под драконовские проценты. Стоит вам не выплатить их вовремя, к вам будут применены суровые и совершенно несправедливые санкции. У вас могут даже конфисковать собственность! А ведь речь идет о живых людях, которые лишаются жилья и средств к существованию лишь из‑за выплаты долга, без которого правительству не встать на ноги. Это просто возмутительно! Эндрюс нас шантажирует! Так продолжаться не может! С нас хватит!
Кафари, поморщившись, подумала, что предвыборным лозунгом ДЖАБ’ы должны были стать слова «С нас хватит!», потому что именно их и еще «Так продолжаться не может!» повторяли, как заклинание, все сторонники Санторини. ‘
Поль Янкович изобразил на лице ужас:
– Как же жить дальше, если правительство намеревается завладеть нашей собственностью?! Разве можно трудиться без зданий, оборудования, товаров?! Без земли, на которой стоят фабрики и магазины!
– Почему же они не говорят о том, что фермер тоже умрет с голода, если конфискуют его землю?! – пробормотала Кафари.
– Потому что им это не выгодно, – сказал, с трудом сдерживая гнев, Саймон, и Кафари вновь задумалась о том, что же такое особенное знает ее муж и что знал Абрахам Лендан.
С экрана по‑прежнему звучал голос Ханны Урсулы Ренке:
– Вы правы. Так продолжаться не может! С такими займами собственники рискуют потерять все, что они в поте лица заработали за всю свою жизнь. Кроме того, их сотрудники тоже останутся без работы. Пострадают все! Безумный план восстановления экономики, осуществляемый Джоном Эндрюсом, умышленно составлен так, чтобы разорить самых бедных. Такие займы нам не нужны! Они ведут Джефферсон в пропасть!
– А есть ли у ДЖАБ’ы лучший план?
– Безусловно! Нашим гражданам нужны субсидии и пакеты экономической помощи, гарантирующие возрождение наиболее пострадавших предприятий. Речь идет о фирмах, которые не смогут встать на ноги из‑за бессвязной, неуклюжей и опасной демагогии, называемой Джоном Эндрюсом планом экономического возрождения. Ведь на самом деле это безумие. Полное безумие!
– Неужели работникам информационных каналов наплевать на то, что по закону можно, а что – нельзя говорить в день выборов! – поморщившись, пробормотала Кафари.
– Ханна Урсула Ренке не является зарегистрированным кандидатом, – неожиданно суровым голосом проговорил Саймон. – Она не входит в предвыборную команду ни одного из кандидатов, не считается официальным сторонником ни одного из них и не получает жалованья от ДЖАБ’ы.
– Впрочем, денег от этой организации не получает и Насония Санторини, – язвительно добавил он.
Кафари несколько мгновений молча обдумывала, что же из этого вытекает.
– Не станут же они так стараться задаром! – наконец воскликнула она.
– Разумеется, не станут! Но они старательно придерживаются буквы закона, и с ними ничего нельзя поделать. Не забывай о том, что Витторио и Насония Санторини – дети крупного промышленника. Они с детства научились обходить законы. При этом у них на службе самые опытные в этой области адвокаты. Люди вроде Ренке подробно объясняют им, как продолжать свое грязное дело, не нарушая юридических норм и постановлений правительства.
Кафари знала, что ее муж пристально следит за деятельностью Санторини с момента первого погрома в районе университета, но и не подозревала, что он располагает подобной информацией. Впрочем, заявление Насонии Санторини о том, что «Блудный Сын» непрерывно следит за всем проходящим на Джефферсоне, расстроило Кафари. Из‑за него Кафари даже на мгновение усомнилась в искренности человека, которому до того безоговорочно доверяла. Впрочем, сейчас она радовалась тому, что безопасность ее родной планеты находится в руках такого безукоризненно честного, верного долгу и беззаветно отважного человека, как ее муж!
На протяжении оставшейся части вечера время от времени поступали новые данные о ходе выборов. В городах безоговорочно побеждала ДЖАБ’а, а сельское население в основном голосовало за Джона Эндрюса. Поль Янкович хотя бы ради приличия иногда предоставлял слово и его сторонникам, но их выступления были на удивление бесцветны. В них не звучало ничего нового. Дремлющая на плече у Саймона, Кафари в полусне даже подумала, не пытаются ли бывшие соратники Джона Эндрюса таким образом отмежеваться от него… Внезапно Поль Янкович выступил с заявлением, от которого у нее весь сон как рукой сняло.
– Нам только что сообщили, – сказал Янкович, перебив ученого, пытавшегося объяснить, почему экономическую программу ДЖАБ’ы нельзя претворить в жизнь, – что результаты электронного голосования, отправленные нашими солдатами, сражающимися в других мирах по ускоренной межзвездной связи, оказались искаженными в процессе передачи. Мы как раз пытаемся выяснить, насколько серьезна эта проблема. Для этого мы свяжемся с Люрлиндой Шерхильд, нашим корреспондентом в Центральной избирательной комиссии. Вы слышите меня, Люрлинда?
Несколько секунд царило молчание, потом послышался женский голос, и на экране возникла специальный корреспондент Люрлинда Шерхильд:
– Я слышу вас, Поль. Нам велели приготовиться к специальному сообщению Центральной избирательной комиссии. Судя по всему, это сообщение последует в ближайшие несколько минут. Мы все очень волнуемся…
Люрлинда замолчала, прислушалась к чьему‑то голосу и воскликнула:
– Кажется, пресс‑секретарь избирательной комиссии готова выступить с заявлением!
На экране появилась озабоченная женщина, почему‑то в мятом костюме.
Она решительно поднялась на подиум к кафедре с эмблемой Независимой центральной избирательной комиссии Джефферсона:
– Сейчас нам известно лишь то, что некоторое число голосов, поступивших по ускоренной межзвездной связи, все‑таки удалось успешно обработать, другие же голоса были утеряны в результате сбоя при приеме данных. Мы пытаемся разобраться в том, что же произошло при их передаче, но пока не можем даже сказать, сколько времени потребуется для определения количества утраченных голосов. Наши инженеры делают все возможное для того, чтобы расшифровать поврежденные данные до официального окончания голосования.
Беременную Кафари и так время от времени мутило, а сейчас ей стало совсем плохо. До окончания голосования оставалось очень мало времени.
Через несколько мгновений пресс‑секретарь пояснила свои слова:
– Наша конституция была принята в то время, когда для голосования предполагалось использовать только компьютеры, считывающие знаки, нанесенные на бумагу. Тогда население нашей планеты было невелико и сроки, отведенные по закону на голосование, не учитывали необходимость обработки голосов большого числа граждан, находящихся за пределами Джефферсона.
Впервые за всю нашу историю мы получили по ускоренной межзвездной связи более ста голосов. Наши системы оказались просто неподготовленными для обработки волеизъявления двадцати тысяч человек. Голоса поступают по ускоренной межзвездной связи в закодированном виде и расшифровываются с помощью специального протокола. Во время расшифровки где‑то в системе произошла серьезная ошибка, и мы не можем определить, какие данные верны, а какие – искажены.
Сейчас нам не понятно, сколько данных на момент ошибки было уже обработано, сколько – находилось в процессе обработки, а сколько – лишь ожидало своей очереди. Наши инженеры опасаются, что искажено от восьмидесяти до девяноста процентов данных.
Председатель Центральной избирательной комиссии берет на себя полную ответственность за произошедшее и обещает сделать все возможное для правильного подсчета голосов, поступивших из‑за пределов Джефферсона. Когда у нас появится новая информация, мы выступим с новым заявлением… Нет, сейчас я не буду отвечать на вопросы. Мне больше нечего вам сказать.
Саймон резким жестом взъерошил себе волосы. Кафари поразилась бешеному огню, вспыхнувшему у него в глазах, но сказанное им удивило ее еще больше.
Ее муж вскочил на ноги и стал расхаживать по комнате, как тигр в клетке, громко рассуждая вслух:
– Им не обязательно было это делать. И так ясно, что они победили на выборах. К чему им было подтасовывать результаты?! Чтобы посыпать нам соль на рану?!. Нет, все гораздо серьезнее. Это послание! Прямое и недвусмысленное! Они демонстрируют свою мощь! Говорят всем нам: «Вы в наших руках! Мы делаем что хотим, а вам не тронуть нас даже пальцем!» И они правы! Без доказательств мы ничего не’ можем поделать!
Кафари в ужасе наблюдала за мужем. Что же он знает, если не моргнув глазом обвиняет ДЖАБ’у в подтасовке результатов голосования?! Неужели, производя Саймона в полковники, Абрахам Лендан предвидел нечто подобное?! А если ДЖАБ’у подозревали в нечестной игре, почему не было предпринято никаких мер?!
– Саймон! – дрожащим голосом пискнула она. Муж несколько томительных мгновений смотрел на
нее страшными, умоляющими глазами, а потом хрипло прошептал:
– Не спрашивай меня! Прошу тебя, ни о чем меня не спрашивай!

Однако Кафари мучительно хотела задать свой вопрос. Она не находила себе места, но понимала, что надо молчать. Ее муж был солдатом, и ей – хочешь не хочешь – приходилось вести себя соответствующим образом. Ведь она жена полковника и знает, что такое военная тайна… Кафари вновь повернулась к экрану, на котором маячил Поль Янкович и звучали все новые и новые противоречивые сообщения из избирательной комиссии. Искаженную информацию восстановить не удастся!.. Может, ее все‑таки удастся восстановить… Нет, до конца голосования осталось слишком мало времени… Избирательная комиссия в отчаянии, но закон есть закон… Его нельзя нарушать даже ради джефферсонцев, рискующих своей жизнью в других мирах…
– Давай выключим, – с содроганием простонала Кафари.
– Нет, – глухим, совершенно чужим голосом сказал Саймон. – Надо досмотреть это страшное зрелище до конца.
– Зачем? – тут же спросила Кафари.
Увидев, как посмотрел на нее Саймон, она сразу вспомнила то, как он стоял перед депутатами Объединенного законодательного собрания и излагал им всю страшную правду. Муж никогда еще не смотрел на нее так, и Кафари стало не по себе.
– Затем, что мы должны понять, как именно это было сделано и чего нам теперь от них ждать, – негромко проговорил Саймон, махнув рукой в сторону экрана, и добавил:
– Ведь это только начало.
– Откуда ты знаешь? – Задав дрожащим голосом этот вопрос, Кафари сразу поняла, что боится услышать ответ, а муж по‑прежнему сверлил ее горящими глазами.
– Ты читала что‑нибудь по истории Прародины‑Земли?
– Кое‑что да, – нахмурившись, ответила Кафари.
– А по истории России?
– Совсем мало, – еще больше нахмурившись, сказала Кафари. – Я изучала русское искусство и русскую музыку, потому что они прекрасны, но на историю мне почти не хватило времени.
– История России, – медленно сказал Саймон, – это сплошное предупреждение о том, к чему могут привести страну алчность и продажность политиков, невежество народа, его безжалостная эксплуатация и зверства ничем не ограниченной власти. Мои предки были большие мастера доводить свою страну до такого состояния, что потом ей требовалось не одно столетие, чтобы прийти в себя. За каких‑то двадцать лет бывшая Российская империя утратила политическую свободу и благосостояние, которыми не уступала большинству современных ей наций, и попала в лапы правящей клики, умышленно истребившей двадцать миллионов своих сограждан, включая женщин и детей.
Кафари оторопела. Конечно, на прародине всего человечества дела не всегда шли гладко, но уничтожить двадцать миллионов человек за каких‑то двадцать лет! Саймон ткнул пальцем в экран, на котором кандидаты ДЖАБ’ы одерживали победы в одном избирательном округе за другим.
– Глядя на этих людей, мне становится страшно. А ведь я ничем не могу им помешать!
С этими словами он вышел из комнаты. Вскоре хлопнула задняя дверь дома. Кафари неуклюже проковыляла к окну. В лунном свете она увидела фигуру мужа, шагавшего к «Блудному Сыну». Кафари вцепилась рукой в занавеску и поняла, что вся дрожит, только почувствовав, как трясется карниз. Она не знала, что делать. Броситься к Саймону сейчас она не могла, но и оставаться одной ей было страшно. Она боялась нависшей над ней таинственной угрозы, суть которой так еще и не поняла, несмотря на очевидное массовое помешательство изрядной части населения родной планеты.
Кафари собралась было позвонить родителям, чтобы успокоиться, услышав их родные добрые голоса, когда лампочки в доме моргнули и потускнели, а с улицы донесся звук, от которого у нее на голове зашевелились волосы. Где‑то там, в темноте, у ее хрупкого опустевшего домика приводил в полную боевую готовность все свои системы сухопутный линкор. Кафари помнила этот звук, впервые услышанный ею, когда она, обдирая в кровь пальцы, карабкалась вместе с Абрахамом Ленданом по окутанной дымом скале. К своему ужасу, Кафари понимала, что у Саймона не могло быть иных причин заводить линкор, кроме тех, при мысли о которых она тряслась как осиновый лист.
Тряслась ее рука, трясся живот, который она пыталась прикрыть ею, трясся еще не родившийся ребенок внутри живота. Чем же защитить свою дочку от надвигающейся угрозы?! Кафари понимала, что в этот бой Саймон отправится один. Теперь на Джефферсоне не было честного и мужественного президента, на помощь которому могла бы броситься Кафари, перед закрытыми глазами которой плыли только грозовые тучи, в какую бы сторону горизонта она ни повернулась.
С чем сравнить одиночество жены командира сухопутного линкора!

ГЛАВА 12

I

Не прошло и двенадцати секунд с того момента, как Саймон спустился в мой командный отсек, как от него поступила команда прийти в состояние полной боеготовности. Заработали отделы моего мозга, применяемые только в сражении. Я встрепенулся и ожил, чувствуя, как просыпаются все мои системы. Теперь я готов к бою. Мои мысли стали такими же четкими и ясными, как во время последней схватки с яваками.
– У нас проблемы, Сынок, – сказал Саймон.
Он назвал меня по имени, как всегда бывало в моменты эмоциональных потрясений. Я немедленно изучил окрестности базы и связался со всеми удаленными разведывательными системами, включая четыре спутника, запущенных с Джефферсона тогда, когда Саймон заставил Объединенное законодательное собрание этой планеты проголосовать за выделение средств на их постройку. В звездной системе нет признаков противника. От Кибернетической бригады не поступает никаких сообщений. Мне не понятно, зачем мне готовиться к бою.
– Какие проблемы? – спрашиваю я, стараясь разобраться в ситуации.
– Изучи‑ка результаты сегодняшних выборов! Попробуй найти в действиях ДЖАБ’ы что‑нибудь, являющееся на Джефферсоне нарушением закона о выборах.
– На это потребуется время. Придется проанализировать миллионы фактов.
– Естественно… Я подожду. Мне все равно больше нечего делать.
Я приступаю к выполнению задания. Саймон включает электронный бортовой журнал, вносит в него свои впечатления, гипотезы, определяет возможные направления расследования. Я принимаю к сведению его соображения, учитывая их в ходе анализа. Я научился понимать человеческую психологию главным образом благодаря постоянному сопоставлению своего собственного видения известных мне фактов со взглядами, мнениями и решениями моего командира. По его приказу я непрерывно следил за ходом выборов, результаты которых могут сильно повлиять на ход выполнения моей основной задачи. А она заключается в том, чтобы неутомимо искать источники угрозы безопасности и стабильности Джефферсона.
Электронные бюллетени с голосами джефферсонских военнослужащих прибыли по военно‑космическим каналам ускоренной межзвездной связи, за которыми я постоянно наблюдаю. Я изучаю развитие обстановки на разных фронтах войны и пытаюсь определить, откуда может возникнуть угроза. В момент передачи голосов в потоке данных не было обнаружено никаких признаков отклонений от нормы. Из моего ангара мне нелегко проникнуть в компьютерную систему Центральной избирательной комиссии, но я все‑таки способен ее прощупать. Мне кажется, что с ней все в порядке.
Изучив конституцию Джефферсона, я узнал, что протесты, касающиеся нарушений во время выборов, на этой планете можно подавать в течение трех суток с момента закрытия последнего избирательного участка. Таким образом, у Саймона есть семьдесят один час и тридцать девять минут на то, чтобы найти доказательства нарушений в ходе выборов и передать их проигравшей политической партии, которая должна сама обратиться с ними в Центральную избирательную комиссию. Эти доказательства подлежат проверке в Верховном Суде, имеющем право привлекать для их изучения компетентных специалистов.
Сейчас лишь мне под силу изучить и проанализировать содержимое огромного количества компьютерных сетей. Я должен найти в них признаки искажения данных, а потом представить аргументы, способные убедить судей в том, что эти искажения являются результатом умышленных и злонамеренных попыток повлиять на исход выборов. Теперь я понимаю, почему Саймон привел меня в полную боевую готовность. Такая задача мне по плечу, если только я задействую свой мозг полностью, но я все равно сильно сомневаюсь в том, что успею проанализировать такое огромное количество данных.
Однако я – сухопутный линкор и всегда без колебаний приступаю к выполнению даже самых трудных приказов. Мне не впервой решать практически невыполнимые задачи, и я еще ни разу не сдавался и не терпел поражения. Если нарушения были, я постараюсь их обнаружить.
С этой мыслью я берусь за работу.

II

Мне много раз приходилось испытывать эмоции, которые – по словам моих программистов и командиров – сродни человеческим чувствам. Я знаком со страхом, яростью и ненавистью. Я знаю, что такое ликование и радость победы. Теперь я узнал, что такое горечь поражения. Первого поражения за все время моей службы. За семьдесят один час и тридцать девять минут мне не удалось обнаружить ни одного доказательства нарушений в ходе выборов. Я вообще не обнаружил никаких признаков нарушений, не считая таких мелочей, которые не заинтересовали бы даже самых подозрительных избирателей, не говоря уже о членах Верховного Суда.
Тех, кто твердит о тайных заговорах, в лучшем случае высмеивают, а в худшем случае признают душевнобольными и отправляют в психушку. Как бы то ни было, к ним прислушиваются лишь параноики. Если бы Саймон предложил чьему‑нибудь вниманию собранные мной неубедительные факты, он сильно подмочил бы свою репутацию. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Ведь он человек, отвечающий за безопасность Джефферсона. Испытывая что‑то похожее на стыд, я сообщаю Саймону о том, что моя шпионская миссия закончилась провалом.
Мой командир выглядит усталым и измотанным. Все это время он тоже пытался докопаться до правды и теперь относится ко мне с незаслуженной благосклонностью.
– Ты не виноват, – настаивает он. – ДЖАБ’а знает свое дело. Если даже тебе не удалось ничего обнаружить, эти мерзавцы безукоризненно замели свои следы. А может, мы действительно гоняемся за призраками. Что, если во время дешифровки данных в системе на самом деле произошел сбой! Сложное оборудование не всегда выдерживает. Особенно если оно перегружено и старается выполнить слишком сложную задачу.
– Ну что ж, – вздохнул наконец Саймон, устало протирая покрасневшие глаза, – можешь вернуться в режим обычной готовности и продолжать наблюдение… Боже мой, мне придется выполнять команды этой сволочи Жофра Зелока!.. Не заноси, пожалуйста, эти слова в бортовой журнал, ведь этот подонок скоро станет президентом.
Я послушно выполняю приказ Саймона и стираю его последние слова. Я прекрасно понимаю моего командира и очень за него переживаю. И мне совершенно не хочется понижать уровень своей боеготовности. Теперь, когда Саймону очень тяжело и, может быть, даже страшно, мне придется снова погрузиться в полусон, в котором я пребывал с момента последнего боя с яваками. Предвкушая эту неприятную перспективу, я вновь испытываю неведомые мне до сих пор эмоции – недовольство и раздражение. Нет, я не обижаюсь на своего командира. Меня скорее раздражает сложившаяся ситуация. А еще я недоволен самим собой за то, что не сумел разыскать Саймону такую нужную ему информацию.
Саймон выключает командирское кресло и со стоном поднимается на едва слушающиеся его затекшие ноги. Он не вставал с места с момента завершения выборов. За последние трое суток он не спал и четырех часов, и теперь ему необходимо отдохнуть. Поднимаясь из командного отсека, Саймон говорит:
– Я пошел спать. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.
– Так точно, – негромко отвечаю я.
После того как Саймон ушел, я испытал чувство опустошенности и бессилия. Кроме того, мой страх перед неопределенным будущим стал еще сильнее. Кто знает, что будет теперь с Саймоном, со мной, со всем Джефферсоном! Не знаю, как людям удается побороть такие чувства. Но я не человек, а сухопутный линкор и направляю все мысли на выполнение порученного мне задания, хотя больше и не вижу в ней смысла.

ГЛАВА 13

I

Кафари впилась глазами в письмо, не в силах поверить своим глазам. Согласно положениям договора с Конкордатом, Саймон был постоянно проживающим на Джефферсоне иностранцем и даже не упоминался в послании, которое было адресовано напрямую ей. Кафари все еще пыталась понять, не разыгрывают ли ее, когда Елена заползла на четвереньках под стол и стала дергать за кабели компьютера.
Кафари вытащила из‑под стола брыкавшуюся малявку и строго сказала:
– Ты наказана! Две минуты на строгом стуле! Ты же знаешь, что провода нельзя трогать руками!
Елене было всего два года и три месяца, но она не раздумывая стала возражать:
– Не буду сидеть на стуле!
– Будешь! Ты схватила провода! Теперь сиди тихо две минуты!
Дочка Кафари надулась так, как на это способны только двухлетние карапузы.
Нейтрализовав непоседу на некоторое время, Кафари позвонила Саймону, возившемуся с «Блудным Сыном» ангаре.
– Саймон, мне надо срочно с тобой поговорить. Зайди, пожалуйста, домой.
– Что‑то случилось?
– Да!
– Сейчас буду.
Саймон появился из задней двери через две минуты, когда Елена уже слезала со строгого стула.
– Папа! – завопила она и бросилась прямо к нему. Подхватив дочку на руки, Саймон чмокнул ее в лоб.
– Ну как ты, моя сладкая? – спросил он.
– Пойдем смотреть Сынка? – пролепетала она в ответ, глядя на отца полными надежды глазами.
– Не сейчас, детка! Чуть позже.
Кафари считала, что сухопутный линкор весом в четырнадцать тысяч тонн не самая подходящая игрушка для маленьких детей, но Елене он ужасно нравился. Папа, конечно, не очень часто брал ее с собой в ангар, но там с ней разговаривал целый движущийся город, ощетинившийся железными трубами своих домов.
– Что случилось? – стараясь не выдать своего беспокойства, спросил Саймон.
– Вот, пожалуйста! – Кафари протянула ему письмо. Когда Саймон добрался до второго абзаца, у него на
скулах заиграли желваки.
«…В соответствии со статьей 29713 Закона о защите счастливого детства, определяющей порядок ухода за малолетними детьми в семьях с двумя работающими родителями, вы должны отправить вашу дочь, Елену Хрустинову, в государственные детские ясли. Это требование должно быть выполнено в течение трех рабочих дней с момента получения настоящего уведомления. Ваша дочь должна поступить в государственные детские ясли при военной базе „Ниневия" не позднее 30 апреля. В противном случае вы будете считаться виновными в нарушении защищающих права ребенка положений Закона о защите счастливого детства и полностью лишены родительских прав, а ваша дочь, Елена Хрустинова, будет отправлена на постоянное жительство в государственный детский дом.
В соответствии со статьей 29714 Закона о защите счастливого детства во время пребывания Елены Хрустиновой в яслях у вас на дому будут проводиться регулярные проверки сотрудниками Инспекции по защите счастливого детства. Они будут определять, обеспечивают ли родители ребенка у себя дома удовлетворение его материальных и эмоциональных потребностей.
Всего самого хорошего.
Мы будем рады взять на себя заботу о вашем ребенке!»
Саймон поднял голову от бумаги и взглянул в глаза Кафари. Несколько мгновений он хранил гробовое молчание.
– Они не шутят.
– Да.
– Выходит, у нас три дня, – процедил Саймон сквозь сжатые зубы.
– На что? Чтобы попросить Конкордат перевести тебя на Вишну? Или на Мали? Или еще куда‑нибудь?!. У меня такое чувство, словно мы попали в ловушку!
– Это я… – начал было Саймон.
" – Нет, мы! Что это будет за жизнь, если мы с Еленой куда‑нибудь улетим, бросив тебя здесь?! – сказала Кафари, проглотив подступивший к горлу комок. – Кроме того, все мои родные на Джефферсоне. Мы пролили столько крови, защищая наш мир, чтобы вот так просто отдать его в руки этим… – Она с брезгливым лицом показала на скомканное письмо в руке у Саймона. – Прошу тебя, не требуй сейчас этого от меня. Суды на Джефферсоне переполнены делами родителей, протестующих против принятых ДЖАБ’ой идиотских законов. Слава богу, еще не все судьи продались джабовцам. Мы сражаемся не на жизнь, а на смерть за родную планету и будем биться до тех пор, пока остальные не очнутся, не увидят, куда мы катимся, и не положат этому конец!.. Ничего страшного! В конце концов, это просто ясли, – с трудом проговорила Кафари.
Саймон хотел было вспылить, но захлопнул рот.
Через несколько мгновений он пришел в себя и заговорил спокойно:
– Ты сама прекрасно знаешь, что это не «просто ясли»,.. Конечно, я не могу заставить тебя сесть на первый космический корабль и улететь отсюда… Да и, видит бог, я не хочу с вами расставаться!
От нахлынувших чувств Саймон говорил дрожащим, прерывистым голосом. Кафари не знала, чем его утешить. Она и сама боялась за свою дочь. Если суд не положит конец безумным планам джабовцев по перестройке общества…
– Ты жена офицера Кибернетической бригады, – пробормотал Саймон. – Думаю, это учтут.
– Нормальное правительство, возможно, и приняло бы это во внимание, но ДЖАБ’а… Ведь теперь в президентах у нас Жофр Зелок, а все джефферсонские законы переписываются под диктовку Ханны Урсулы Ренке. В министрах просвещения – «прогрессивная социалистка» Карен Эвелин, а слабоумная ханжа Силли Броскова вычеркивает из школьных и университетских программ все, что не устраивает политическую партию, которая ей платит… Люди, подписавшие этот документ, – добавила Кафари, кивнув на комок бумаги в кулаке у Саймона, – победили на выборах в результате такого хитроумного обмана, что никому не удалось вывести их на чистую воду. Они ненавидят честных людей вроде тебя и не оставят тебя  в покое. Если ты не отдашь нашу дочь в их ясли, ее у нас отнимут.
Саймон совсем сник. Затем он так исступленно сжал . – дочку в объятиях, что та даже захныкала. Но тут ему явно что‑то пришло в голову, и он воспрял.
– Эта чушь касается семей, в которых работают оба родителя, а если кто‑нибудь из нас бросит работу…
Кафари сразу догадалась, к чему клонит муж, и у нее похолодело внутри. Саймон «работает» на Джефферсоне согласно положениям договора с Конкордатом, хотя теперь он лишь один или два раза в день совещается с «Блудным Сыном», а в остальное время возится с Еленой. Выходит, чтобы не выполнять содержащиеся в письме требования, Кафари придется бросить работу в космопорте. Но ведь она нужна Джефферсону! На ее родной планете инженеры‑психотронщики на вес золота. И не только в космопорте! Этих специалистов не хватало на Джефферсоне и до явакского нападения. Сейчас их недостаток ощущается особенно остро, а нововведения в программе высших учебных заведений лишат их возможности готовить, в обозримом будущем вообще каких‑нибудь инженеров!
Придя к власти, ДЖАБ’а немедленно взяла курс на радикальные перемены во всех областях общественной жизни. Закон о защите счастливого детства был лишь видимой верхушкой огромного айсберга. Законы, касающиеся охраны природы, уже нанесли сокрушительный удар по джефферсонской промышленности. Они устанавливали такие жесткие пределы выбросов загрязняющих веществ в атмосферу и воды, что тяжелая промышленность, химические заводы, производящие удобрения, необходимые для роста земных сельскохозяйственных культур в условиях Джефферсона, и целлюлозно‑бумажные комбинаты оказались на грани закрытия.
Штрафы за несоблюдение законов были драконовскими и разоряли целые промышленные предприятия. Их владельцы энергично протестовали против этого безумия в суде, но Сенат и Законодательная палата, подбодряемые воплями армии безработных, получавших теперь пособие, превышающее заработную плату неквалифицированных рабочих, один за другим принимали экономические, социальные и экологические законы, угодные ДЖАБ’е.
Пожирая глазами плод очередной инициативы по перестройке общества, скомканный в кулаке Саймона, Кафари с ужасом поняла, что это сражение они уже проиграли. Все желающие протестовать могли распрощаться со своими детьми. Оказавшихся же в джабовских яслях и детских садах малышей ожидала тотальная промывка мозгов. Сколько еще несчастных родителей получило такие же письма?! Миллионы, не меньше! Экономический кризис и грабительские налоги заставили замужних женщин в джефферсонских семьях со средним достатком пойти на работу. Они шли работать даже посудомойками и официантками, лишь бы приносить в семью хоть какие‑то деньги. Эти женщины ни за что не бросят с трудом найденную работу и их детишки отправятся в ясли!
Витторио и Насония Санторини шантажировали родителей по всему Джефферсону. Кафари подумала, что должна была это предвидеть. Ведь запретила же ДЖАБ’а учебу на дому, отправив всех детей школьного возраста в свои школы, где на первом месте среди учебных предметов стояла джабовская пропаганда. Теперь джабовцы протянули свои лапы к дошкольникам, стараясь в самом нежном и восприимчивом возрасте привить им убеждения, от которых им будет не так‑то просто избавиться, когда они вырастут.
Кафари мрачно размышляла о том, сколько джефферсонцев, обвиненных в нарушении Закона о защите счастливого детства и якобы «не удовлетворяющих эмоциональные потребности» своих детей, обратится сейчас в суды. Она замотала головой, стараясь избавиться от зловещей картины будущего Джефферсона, всплывшей у нее перед глазами. Отчаяние постепенно охватывало молодую женщину.
– Кафари?
Она взглянула в испуганные глаза Саймона и заметила, как беспомощно расширились его зрачки.
– Я не знаю, что делать, – пробормотала она, обхватив плечи руками. – Джефферсону очень нужны инженеры‑психотронщики…
– А Елене нужна мать.
– Я и сама понимаю! – воскликнула Кафари, которой хотелось в бешенстве рвать на себе волосы. – Но даже если я уйду с работы, у нас будет только два года! Когда Елене исполнится четыре, все равно придется отдать ее в детский сад.
– Вот поэтому‑то очень важно растолковать ей что к чему, пока она там не оказалась!
– Да как же нам соревноваться с учителями, которые будут талдычить совсем другое?! А ведь ДЖАБ’а в первую очередь изменила именно учебную программу! Теперь мои двоюродные братья и сестры просто не знают, как объяснить своим детям, что им втолковывают полную ахинею. А ведь в детском саду и в младших классах детишки так доверчивы! Представь себе, они приходят домой из школы и заявляют, что все, кто берет в руки ружье или хотя бы держит его дома, – опасные для общества маньяки! Теперь детям фермеров внушают, что нельзя и пальцем трогать ни одно живое существо, даже долгоносика!.. Я попрошу мою двоюродную сестру Онату показать тебе учебник, по которому учится в школе ее дочка Кандлина. Ей всего семь лет, а она уже убеждена в том, что нельзя отнимать жизнь ни у одного живого существа. Даже у микроба! Старшие ребята на фермах уже сталкивались с хищниками и знают, что это ерунда, но малыши в Каламетском каньоне и все городские дети слушают учителей развесив уши.
– Наконец‑то и ты начала понимать, что происходит, – проговорил Саймон. – А ведь в больших и маленьких городах растет гораздо больше детей, чем на фермах. Пройдет еще несколько лет, и все будут верить этому бреду. Вот поэтому‑то я и хочу, чтобы ты немедленно уезжала. Уезжай, пока не поздно!.. Но, конечно, ты никуда не поедешь! Тогда послушай меня! Если ты сейчас уйдешь с работы, на Джефферсоне внезапно не появится орда инженеров‑психотронщиков. Потом ты всегда найдешь другую работу. Посвяти себя на два года Елене. Ей еще рано слушать то, что твердят в джабовских яслях!.. Пару лет мы проживем и на мое жалованье. Оно поступает прямо из штаба Кибернетической бригады, и на него можно рассчитывать. Если джабовцы попытаются прибрать его к рукам, на орбите Джефферсона появится тяжелый крейсер, который заберет нас с дочкой и «Блудного Сына», а Жофр Зелок под дулами его орудий выплатит Конкордату такую сумму, что и он сам, и его потомки будут ходить без штанов. Что бы ни визжала джабовская пропаганда, Зелок прекрасно знает, что с Конкордатом шутки плохи… Люди вроде него, или Сирила Коридана в Законодательной палате, или Фирены Броган в Сенате прекрасно понимают разницу между тем, что они могут болтать, и тем, что они в состоянии сделать. Обрати внимание на то, что от меня никто не требует, чтобы я выключил «Блудного Сына» или вывез его с Джефферсона на первом же корабле. Джабовцы представляют, на какие мысли это натолкнет командование Кибернетической бригады и Окружное командование.
– Но…
– Прошу тебя, не перебивай! Я пытаюсь растолковать тебе, что ни при каких обстоятельствах не лишусь своего жалованья, а твоя зарплата, в сущности, нам не нужна. В этом отношении мы, к счастью, отличаемся от большинства джефферсонских семей. Намного больше, чем в твоих деньгах, мы нуждаемся в том, чтобы ты воспитывала Елену, пока ей не придется идти в детский сад. Через два года ты легко найдешь себе новую работу. Посвяти эти два года нашей дочери!
Саймон прав! Совершенно прав! Необходимо как можно больше оттянуть тот момент, когда Елена попадет в лапы джабовцев!
– Ну хорошо, – прошептала Кафари. – Я увольняюсь.
Саймон облегченно вздохнул.
– Спасибо, – пробормотал он.
Кафари лишь кивнула в ответ, радуясь тому, что уже вечер и скоро можно будет забыться сном.

II

Кафари готовила Елене завтрак, когда раздался громкий стук в дверь. От неожиданности Кафари пролила молоко. К ним с Саймоном никто не приходил без предупреждения, потому что «Блудный Сын» вполне мог расстрелять незваного гостя. Даже родственники Кафари предупреждали о своем появлении. Кроме того, шла весенняя посевная и все в Каламетском каньоне были очень заняты. В это время года фермеры отправлялись в поля, хлева и загоны еще затемно. Население каньона так поредело, что уцелевшим приходилось работать за троих. Кафари и Саймон, только что усадивший Елену на ее детский стульчик, обменялись удивленными взглядами.
– Кто бы это мог быть? – озадаченно спросил Саймон.
– Сейчас посмотрим, – с озабоченным видом пробормотала Кафари, вытерла полотенцем руки и решительно направилась к двери.
На крыльце она обнаружила высокую остроносую женщину с ротиком, похожим на куриную гузку. Как и полагалось государственному служащему, она довела себя диетой до такой худобы, что напоминала ходячий скелет. Теперь эта костлявая дама взирала на Кафари сверху вниз сквозь стекла очков, заключенных в тонкую стальную оправу, весьма популярную среди джабовских бюрократов. Надевая такие простенькие очки, они всем своим видом старались продемонстрировать близость к простому народу, потому что официальная доктрина ДЖАБ’ы гласила, что все трудящиеся равноправны.
За спиной у женщины переминался с ноги на ногу огромного роста мужчина, смахивавший физиономией на павиана и явно не уступавший силой крупной горилле. Он, судя по всему, не изнурял себя диетами, модными среди чиновников и звезд шоу‑бизнеса. Кафари догадалась, что это телохранитель, но до нее не сразу дошло, зачем он появился у ее двери в семь утра.
– Вы Кафари Хрустинова? – ледяным тоном спросила ее тощая женщина.
– Да. А вы кто такие?
– Мы, – сказала женщина, с угрожающим видом дернув головой, – группа, которой поручено заниматься защитой счастливого детства Елены Хрустиновой.
– Защитой ее счастливого детства?!
– Траск, запишите, что у Кафари Хрустиновой пониженный слух, но она не пользуется слуховым аппаратом. Маленькому ребенку очень опасно находиться в одном помещении с таким человеком.
– Постойте! Я вас прекрасно расслышала, но не поверила своим ушам… Да и вообще, что вам здесь надо?! Я не работаю и весь день сижу с ребенком. Ваш закон на меня не распространяется!
– Распространяется! – рявкнула женщина. – Вы что, не читали уведомление, разосланное вчера вечером всем родителям на Джефферсоне?
– Какое еще уведомление? В котором часу его отправили? Мы с мужем прочитали перед сном все сообщения, но ничего такого среди них не было.
– И во сколько же вы их читали?
– В половине одиннадцатого.
– Траск, запишите, что двухлетний ребенок этих родителей по их прихоти вынужден бодрствовать поздно вечером, когда ему уже положено спать.
– Это мы легли в половине одиннадцатого! – воскликнула Кафари. – А Елену уложили в половине восьмого!
– Это голословное утверждение, – заявила тощая женщина таким вызывающим тоном, что Кафари начала терять самообладание.
Внезапно над ухом Кафари раздался голос Саймона, такой же ледяной и отчужденный, каким он был в день смерти Абрахама Лендана.
– Прошу вас немедленно удалиться!
– Вы мне угрожаете?! – зашипела защитница счастливого детства.
У Саймона на руках сидела Елена, а сам он угрожающе усмехался:
– Пока нет. Но если вы не удалитесь, события могут принять не самый приятный для вас оборот. Сомневаюсь, что Кибернетическая бригада оставит безнаказанными попытки мелких чиновников вторгнуться в жилище одного из своих офицеров с намерением вынудить его выполнять какое‑то там предписание местных властей, которого он не видел и до которого ему вообще нет дела. Этот дом, – обманчиво кротким тоном добавил Саймон, – собственность Конкордата. Находящиеся в нем компьютеры подключены к каналам связи, по которым поступает настолько секретная информация, что на Джефферсоне никто, кроме меня, не имеет к ней доступа. Даже президент! Не говоря уже о какой‑то нелепой «группе по защите счастливого детства»! Да будет вам известно, вы вообще не имеете права приближаться ближе, чем на сто метров к моему дому… На вашем месте я серьезно задумался бы о том, стоит ли вам пытаться применить силу. Я все‑таки командир сухопутного линкора. Вон в том ангаре находится мыслящая боевая машина весом в четырнадцать тысяч тонн. Сейчас она прислушивается к нашему разговору и ждет только первого угрожающего жеста. Стоит вам шевельнуть хотя бы пальцем, и линкор откроет огонь на поражение. И я не успею его остановить. Так что пусть ваш Траск запишет следующее: Закон о защите счастливого детства не распространяется и никогда не будет распространяться на территории моего дома. Так что забирайте вашего слабоумного гориллу и убирайтесь подобру‑поздорову… Кстати, дружеский совет! Не суйте нос в ангар с линкором, а то мне придется собирать ваши кишки по всему участку. «Блудный Сын» немедленно расстреляет вас за попытку проникнуть на территорию сверхсекретной военной зоны!
Джабовская чиновница сначала побледнела, потом покраснела и начала хватать воздух малюсеньким ротиком, как выброшенная на берег рыба.
Наконец она взяла себя в руки и заговорила:
– Траск, отметьте, пожалуйста, что Саймон Хрустинов…
– Я – полковник Хрустинов, наглая вы тварь! Кафари вздрогнула. Она еще никогда не слышала, чтобы ее муж разговаривал с кем‑нибудь таким тоном. Тощая дама тоже смешалась и даже отступила на шаг назад:
– Траск, запишите, что у полковника Хрустинова и его жены есть боевая машина, способная в любой момент умертвить их ребенка!
– Ложь! – рявкнул Саймон. – «Блудный Сын» получил приказ ни при каких обстоятельствах не стрелять по моей жене или ребенку. На вас это не распространяется. Так что убирайтесь!
Он осторожно подтолкнул Кафари вглубь дома, захлопнул дверь и закрыл ее на замок.
– Кафари, возьми Елену и спрячься. Возьми пистолет! Чего доброго, у этого олуха хватит идиотизма высадить дверь!
Подхватив дочь на руки, Кафари бросилась в спальню. Елена тихонько заплакала, чувствуя, что происходит что‑то плохое. Ей тоже не понравились дядя и тетя, желавшие войти к ним в дом. Кафари услышала, как Саймон достал из шкафа в гостиной пистолет и снял его с предохранителя, готовясь к самому худшему. Кафари открыла шкафчик, стоявший возле кровати, приложила большой палец к детектору и вытащила ящик с пистолетом. Вооружившись, она залезла вместе с Еленой в стенной шкаф.
– Тихо, – прошептала она, гладя по голове испуганную малышку. – Все в порядке.
Успокаивая ребенка, она негромко напевала детскую песенку, прислушиваясь к звукам в гостиной и на крыльце дома, где о чем‑то спорили громкие визгливые голоса. Несколько мгновений прошло в томительном ожидании. Потом взревел двигатель автомобиля, который стал быстро удаляться.
В дверях спальни появился Саймон. Его все еще трясло от напряжения.
– Они уехали. Пока…
– А когда они вернутся? – прошептала Кафари.
– Не скоро.
– А что, если они уговорят Законодательную палату изменить закон так, чтобы он распространялся и на нас?! Или сам Жофр Зелок издаст такой указ? У нас с тобой столько врагов… – с горечью добавила Кафари. – Наверное, было проще отдать Елену в ясли.
– Бороться за свободу всегда трудно.
– Это точно, – сквозь зубы процедила Кафари.
Немного успокоившись, она снова заговорила с мужем, который уныло наблюдал за Еленой, сидевшей у мамы на коленях и забавлявшейся прядью ее волос.
– Теперь я знаю, какой ты на самом деле. Ты умеешь смотреть в глаза даже самому опасному врагу и сражаться с ним до конца. Иногда это меня даже пугает… Что же нам делать, Саймон?
– Постараться выжить, – дрогнувшим голосом ответил ей муж.
– А теперь, – стараясь говорить спокойнее, добавил он, – нам надо позавтракать. Кто же воюет натощак?!
Саймон сделал такую комичную физиономию, что Кафари невольно рассмеялась, услышав это до боли прозаическое предложение.
– Видно, что ты опытный боец. Ну хорошо, давай поджарим яичницу.
Саймон взял на руки Елену и отдал Кафари пистолет, доверяя ей право первого выстрела по мерзавцам, которые могли передумать и вернуться, чтобы все‑таки ворваться в дом. Кафари поставила свой пистолет на предохранитель и сунула в глубокий карман фартука. В другой карман она положила пистолет Саймона.
По пути на кухню она остановилась возле компьютера посмотреть, не прислал ли ей кто‑нибудь сообщений. Сообщение действительно пришло. Кафари с удивлением заметила, что оно было отправлено в половине второго ночи. Содержание сообщения было кратким и недвусмысленным.
«Настоящим до сведения всех родителей доводится, что, согласно Постановлению 11249966‑83е‑1, проверки благосостояния детей на дому и обязательное посещение детьми яслей, требуемые Законом о защите счастливого детства, распространяются на все семьи Джефферсона, имеющие детей, независимо от того, работают оба родителя или нет».
У Кафари по коже побежали мурашки. Она поняла, что за ней кто‑то очень пристально следит. Выходит, тем, кому следует об этом знать, уже известно, что она оставила работу в Космопорте имени Лендана. А стоило им об этом узнать, как они тут же стали действовать. Интересно, остальные родители действительно получили такое же уведомление, или оно прислано только им, чтобы дать джабовским шпионам возможность проникнуть в дом Саймона? Судя по всему, кому‑то очень хочется узнать, что же находится внутри их семейной цитадели. Враги ее мужа желают ему отомстить, или охотятся за секретной информацией, или хотят совместить и то, и другое. С другой стороны, они могут пытаться в очередной раз предстать перед населением Джефферсона в роли благодетелей, заставив «ненавистного тирана‑иностранца» отдать в ясли свое дитя, подчиняясь воле народа.
Кафари по‑прежнему пугала ловкость, с которой Витторио и Насония Санторини умудрялись вертеть общественным мнением. Она распечатала сообщение и отправилась с ним на кухню, где Саймон уже посадил Елену на ее стул и возился у плиты со сковородкой и яйцами в руках.
Он взглянул на сообщение, хмыкнул и пожал плечами:
– Делать нечего… Но не расстраивайся, ведь мы вместе и с нами «Блудный Сын»!
Нарезав ветчину и налив сока, Кафари немного успокоилась. Хотя бы на сегодня их оставили в покое, и она спокойно позавтракает дома с мужем и ребенком. Она никому не позволит испортить ей утро. Завтра будет предостаточно времени, чтобы расстраиваться…
На следующее утро Кафари позвонила своему начальнику в космопорте, чтобы спросить, не возьмет ли он ее обратно на работу.
Издерганный директор космопорта Эл Симмонс с нескрываемым облегчением ответил:
– Как здорово, что вы решили вернуться! Вы можете приступить к своим обязанностям сегодня? Мы ждем вас через час!
Кафари удивила такая спешка.
– Сначала мне надо записать Елену в ясли, – ответила она.
– Так сделайте это поскорее! – воскликнул Симмонс.
Что же происходит в космопорте – или на орбитальной станции «Зива‑2»?! Откуда такая горячка?! Кафари умыла и причесала Елену, нарядила ее в комбинезон, который было не жалко испачкать, и отправилась в ясли при военной базе «Ниневия». Ехала она туда, как на казнь. Однако, открыв в яслях дверь, Кафари сразу услышала радостные детские голоса. Здесь раздавался такой звонкий смех, что Кафари немного успокоилась, разглядывая игравших детей в возрасте от полугода до шести лет. К ней, широко улыбаясь, подошла молодая женщина, одетая в ярко‑желтую рубашку и темно‑зеленые брюки, которые, кажется, носили все работники яслей.
– Здравствуйте! Вы Кафари Хрустинова? А это – Елена? – спросила она с ослепительной улыбкой. – Какая очаровательная девочка! Сколько же тебе лет, Елена?
– Мне два года, – серьезно ответила Елена.
– Какая ты большая! Ты любишь играть? У нас тут очень весело!
Елена уставилась на воспитательницу широко открытыми заинтригованными глазами и закивала.
– Ну вот и отлично! Пойдемте познакомимся с остальными ребятами.
На протяжении следующих двадцати минут Кафари была окружена сотрудниками яслей и визжащими ребятишками. Потом ее провели к заведующей яслями – добродушной на вид женщине, восседавшей в кабинете, огромные окна которого выходили на детскую площадку.
– Здравствуйте, госпожа Хрустинова! Меня зовут Лана Хейс. Я заведую яслями при этой военной базе. Мои сыновья тоже военные. Они сражаются где‑то в других мирах.
– А мой муж, – добавила она слегка дрогнувшим голосом, – погиб на войне… Он сражался на западной окраине Мэдисона…
Глаза Ланы Хейс заблестели от слез.
– Мои сыновья уже тогда служили в армии, – через несколько мгновений продолжала она. – Потом они отправились добровольцами помогать Конкордату. Думаю, они хотят отомстить. Месть – не самое лучшее чувство, но они очень любили отца, и его гибель стала для них тяжелым ударом. И не только для них… А вон моя дочь. Она присматривает за малышами.
С этими словами она показала на девушку лет шестнадцати, игравшую с совсем крошечными карапузами.
– Мы стараемся по возможности облегчить жизнь нашим согражданам, – продолжала заведующая. – Пусть они знают, что их дети в надежных руках. У нас по одному воспитателю на шесть человек, так что малыши всегда под присмотром. Старшие ребятишки гораздо самостоятельнее, но в их возрастной группе у нас все равно по одному воспитателю на десять воспитанников. Сейчас на Джефферсоне мало богатых, а наши ясли совершенно бесплатны! Они доступны любой джефферсонской семье. Выходит, все наши дети имеют одинаковые возможности для полноценного развития. Мы их многому учим. У нас есть детские площадки, игровые комнаты, игрушки и компьютеры.
Заведующая вручила Кафари пакет брошюр с описанием того, чему детишки могут научиться в яслях и детском саду при военной базе «Ниневия». Эти заведения действительно были прекрасно оснащены. Здесь имелось много безопасных игрушек, с которыми дети могли играть вместе и по отдельности, с малышами проводились различные занятия, начиная с уроков рисования и заканчивая несложными экспериментами в детской лаборатории. Старшие дети могли знакомиться с содержанием информационной сети Джефферсона. Воспитанников кормили три раза в день, а если они просили есть еще, то выдавали им бутерброды. Старшие занимались танцами, участвовали в театральных постановках или учились музыке. Короче говоря, ясли и детский сад были замечательные. Их текущие расходы и зарплата такого количества воспитателей, очевидно, были очень высокими и покрывались за счет денег налогоплательщиков. Кафари невольно задумалась над тем, откуда правительство будет брать эти деньги в будущем. Как долго оно сможет оплачивать содержание множества таких детских садов? Правительству явно придется сделать их платными или урезать какие‑то другие статьи бюджета. А может, и ввести новые налоги, хотя ДЖАБ’а и клянется, что не будет их поднимать. Естественно, Кафари понимала, как глупо надеяться на то, что джабовцы осуществят хотя бы половину своей программы без существенного роста налогов. Выходит, Джефферсон в основном населен глупцами?!
Судя по всему, Лана Хейс была доброй женщиной, но и она, кажется, свято верила в то, что все идет как надо, и не задумывалась над грядущими финансовыми проблемами. Кафари не сомневалась в том, что заведующая детским садом родом не из Каламетского каньона. Фермеры не отличались подобной наивностью. Выращивая хлеб собственными руками, очень быстро начинаешь понимать, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке!
Заведующая попросила Кафари заполнить несколько бланков, а сама повела Елену к другим детям. Содержание бумаг, выданных Кафари, очень не понравилось ей. От родителей требовалось отвечать на вопросы, нарушавшие все конституционные гарантии неприкосновенности личной жизни граждан Джефферсона. Но делать нечего! Хочешь не хочешь, а приходится соблюдать их гнусные правила. Большинство граф, касающихся Саймона, Кафари оставила не заполненными или ограничилась в них несколькими скупыми словами.
«Место рождения: за пределами Джефферсона.
Род занятий: командир сухопутного линкора.
Ежегодный заработок: выплачивается Кибернетической бригадой.
Партийная принадлежность: по условиям договора с Конкордатом не участвует в политической жизни.
Вероисповедание…»
В этой главе Кафари ничего не стала писать. Она вообще не знала об отношении Саймона к религии. Сам он никогда об этом не говорил, а она его не спрашивала. Каламетские фермеры уважали свободу совести и на лезли друг к другу в душу.
«Образование…»
Опять ничего. Кафари понятия не имела, где и сколько надо учиться, чтобы стать офицером Кибернетической бригады. Наверное, ее муж закончил какую‑нибудь военную академию, но как рассматривать проведенное им там время: в качестве учебы или военной службы? Кафари догадывалась, что Саймон прочел в своей жизни гораздо больше книг, чем она сама, и обладал знаниями в самых неожиданных областях, но она все равно не представляла, что писать о нем в графе «Образование».
«Нынешняя работа: секретная».
Тут Кафари действительно нечего было сказать. Работа мужа была сверхсекретной, и Кафари не стремилась выяснить, в чем заключаются текущие обязанности Саймона. Даже Абрахам Лендан очень мало о ней знал. А с нынешним президентом, Жофром Зело‑ком, Саймон старался не вступать ни в какие отношения.
Вернувшись, Лана Хейс стала с удивлением просматривать полупустые бланки:
– У вашего супруга очень необычная анкета!
– Как и его работа, – без обиняков заявила Кафари.
– Это верно. Ведь он все‑таки не гражданин Джефферсона. К тому же он офицер, а это… – заведующая решила не заканчивать свою мысль и подытожила:
– :  Ну ладно, на сегодня хватит. Я позвоню вам, если от’ нас потребуют дополнительную информацию.
«Звоните, сколько вашей душе угодно, все равно ничего не узнаете!» – подумала Кафари, улыбнувшись заведующей одними губами.
– Ну вот, кажется, и все. Вы говорили, что вам надо спешить на работу.
– Да, в космопорт.
– Вот как? Считайте, что вам повезло. Сейчас так трудно найти работу. И что же вы там будете делать?
– Я инженер по психотронным системам.
– Инженер по психотронным системам?! – Заведующая вытаращила удивленные глаза на Кафари, которой внезапно захотелось ошеломить эту разговаривающую приторным тоном даму.
– Я проходила практику на мыслящем сухопутном линкоре.
У Ланы Хейс отвисла челюсть.
– Мм‑да, – через несколько мгновений пробормотала она, с трудом собираясь с мыслями. – Видите ли, у пас тут в основном дети военных. Их мамы, как правило, не работают. В крайнем случае, они парикмахерши, швеи или маникюрши…
Кафари не верила своим ушам. Конечно, у нее практически не было знакомых среди жен других военных. Последние три года большинство ее времени занимала работа в космопорте и уход за дочерью. Саймон тоже почти ни с кем не общался на базе. Отчасти это объяснялось тем, что другие офицеры избегали его, чувствуя себя по сравнению с ним крайне незначительными. Они просто не знали, как держать себя с человеком, командующим боевой машиной, способной в одиночку уничтожить все вооруженные силы Джефферсона. К тому же этот человек подчинялся не их генералам, а непосредственно президенту планеты и командованию Кибернетической бригады.
В романтическом юном возрасте Кафари не понимала, как одиноки героические и легендарные офицеры Кибернетической бригады. Их всегда называли людьми особого сорта, и это было правдой.
На Джефферсоне их с Саймоном мало куда приглашали, и к молодой чете тоже никто не ходил, потому что все знали, что находится в ангаре по соседству с их домом. Кафари крайне редко приходилось общаться с женами других офицеров, и она совершенно не представляла суетливую пустоту их жизни. Почему же эти женщины, которые, кажется, свободны от необходимости тратить все свое время на уход за детьми, не желают внести достойный вклад в развитие родной планеты, а занимаются стрижкой и маникюром?!
В то время Лана Хейс уже задавала следующий вопрос:
– А где вы будете работать: на «Зиве‑2» или в самом космопорте?
– В космопорте. Там я уже три года участвую сооружении орбитальной станции. Я ушла с работы два месяца назад, чтобы посвящать больше времени дочери, но потом приняли новый закон, и у меня больше не оказалось причин сидеть дома, когда нашей планете тан нужны инженеры‑психотронщики… Отсюда я отправлюсь прямо на работу.
– Какая же вы патриотка, милочка! Я обязательно расскажу детям и воспитателям о том, что мама Елены Хрустиновой помогает восстановить нашу прекрасную планету.
– Благодарю вас… Если это все, я попрощаюсь с Еленой и полечу в космопорт.
– Как прикажете… Но если у вас есть еще несколько минут, я могу показать вам наш садик!
– Это было бы здорово. Я с удовольствием посмотрю, где у вас играют и учатся детишки, – с неподдельным интересом сказала Кафари.
Очень скоро она убедилась в том, что в брошюрах написана правда. Садик был действительно прекрасна оснащен и содержался в безукоризненной чистоте. На стенах висели красочные рисунки поучительного содержания. В шкафах висели маскарадные костюмы, а на полках стояли все мыслимые и немыслимые игрушки. Впрочем, Кафари с неудовольствием отметила про себя, что среди них не было ничего хотя бы отдаленно напоминавшего игрушечный пистолет или танк. Кафари это показалось очень странным. Ведь это же дети военных! Что же делать мальчику, вдруг захотевшему поиграть в своего папу?! Все это насторожило Кафари, решившую на досуге поразмыслить, о чем это говорит.
В остальном же садик был замечательным. Дети в любой момент могли сбегать на блиставшую чистотой кухню и попросить что‑нибудь перекусить. И за все это родителям не надо платить! Старшие ребята могли пользоваться здесь после школы компьютерами, изучая информационную сеть планеты или играя в обучающие игры.
– По вечерам к нам приходит много школьников, – объяснила заведующая. – Они общаются, занимаются танцами, спортом, пользуются нашим оборудованием для научных опытов. Поэтому родителям не приходится покупать домой дорогие игрушки. А откуда им взять деньги, если мать не работает, а отец – простой военный?!
Кафари кивнула. Впрочем, она мысленно уже прикидывала, во что обходится содержание такого бесплатного детского центра, и гадала, сколько таких центров необходимо построить, чтобы их хватило на всех детей Джеферсона.
Не выражая вслух своих сомнений, она ограничилась тем, что сказала заведующей:
– У вас великолепный садик. Елене должно понравиться. 
Лицо заведующей засветилось гордостью.
– Мне очень приятно слышать это от супруги половника. И вообще, вам нужно чаще ходить в гости. Я уверена, что жены других офицеров с радостью с вами познакомятся.
– Это было бы здорово!
– Конечно… Ну что ж, попрощайтесь с Еленой и счастливого пути!
Кафари застала дочь увлеченно складывавшей кусочки большой разноцветной головоломки. – Какая красивая головоломка! Тебе нравится здесь?
– Да‑да‑да‑да, – сияя улыбкой, лепетала Елена.
– Ну вот и отлично. А сейчас мне надо на работу. Я скоро приеду за тобой. Поиграй пока в игрушки и с другими детьми! – Кафари чмокнула Елену в макушку и улыбнулась, когда та вылезла из‑за столика, чтобы обнять ее.
– До свидания, моя маленькая. Я скоро приеду.
– До свидания, мамочка.
Елена тут же бросилась дальше собирать головоломку. Ей помогала дочь заведующей, улыбавшаяся малышке и хвалившая ее за усердие. Кафари направилась к двери, ведущей на стоянку.
«Могло бы быть гораздо хуже!» – думала она по пути к аэромобилю.
Разосланное родителям уведомление звучало так грозно, что Кафари готовилась увидеть нечто вроде казармы, в которой малыши занимаются строевой подготовкой и маршируют на плацу под командой джабовской стервы с мегафоном на шее и хлыстом в руке.
Внезапно ей пришло в голову, что сейчас для Джефферсона были бы полезны именно такие казарменные детские сады. Начни джабовцы в массовом порядке сгонять детей в такие учреждения, на планете наверняка наконец поднялась бы волна протеста, и этому безумию пришел конец. А так… Что ж, время покажет. В сущности, Кафари не приходилось выбирать. Она должна была или отправить Елену в ясли, или сесть с ней в первый же космический корабль, покидающий Джефферсон. Подняв аэромобиль в воздух и направив его в сторону космопорта, Кафари всерьез задумалась о том, не стоило ли ей поступить именно так.

ГЛАВА 14

I

Саймон встревоженно ерзал в кресле перед экраном компьютерного монитора. Раньше его успокаивали доносившиеся из соседнего окна знакомые звуки – рев грузовиков, стук солдатских сапог на плацу, глухие хлопки выстрелов с далекого стрельбища. Теперь за окном царила мертвая тишина, и Саймону казалось, что он сам провалился в могилу.
Спасибо еще, что ДЖАБ’а вообще не закрыла «Ниневию», как сделала это почти со всеми остальными военными базами по всему Джефферсону. Саймон пытался убедить Жофра Зелока в том, что распускать девять десятых джефферсонской армии и военно‑воздушных сил, а также уничтожать практически все военные базы на планете – чистейшее безумие, но лишь в очередной раз навлек на себя гнев президента.
«Прошло уже пять с половиной лет со времен явакского нападения. Если бы яваки хотели снова на нас напасть, они давно бы уже здесь появились. И не надо пугать меня какими‑то кровожадными мельконами, якобы бесчинствующими по ту сторону бездны! Им нет до нас дела. В противном случае они бы здесь уже были. По правде говоря, полковник, на нас всем наплевать. Даже вашей хваленой Кибернетической бригаде. Так что засуньте себе ваш протест сами знаете куда и не мешайте мне работать. Да и вам самим не помешало бы заняться чем‑нибудь полезным! А то, как я погляжу, вам приходится отрывать свою задницу от кресла только для того, чтобы сходить в банк за очередной порцией солидного жалованья!»
Саймону и раньше приходилось иметь дело с грубыми чиновниками, но Жофр Зелок был вне конкуренции.
С тех самых пор Саймон больше не разговаривал с президентом Джефферсона, а Сенат и Законодательная палата, естественно, поддержали Зелока, с льстивой поспешностью приняв законы, официально распускавшие джефферсонскую армию. Саймон ничего не говорил, удрученно наблюдая за тем, как сотни артиллерийских орудий, включая уцелевшие 305‑миллиметровые самоходки генерала Хайтауэра, в свое время защищавшие Мэдисон, консервировались в разбросанных по Джефферсону арсеналах. Другие военные машины в огромных количествах разбирали на запчасти, отправляли на переплавку или приспосабливали для гражданских целей. В случае нового вражеского нападения Джефферсон будут оборонять только «Блудный Сын» и стоящие в резерве орудия!
Остатки современных боевых систем, существовавших раньше на Джефферсоне, теперь охраняла полиция. «Блудному Сыну» удалось проникнуть в компьютерные сети некоторых бункеров и арсеналов. Обнаруженная там информация говорила о том, что огромные количества оборудования и боеприпасов куда‑то потихоньку исчезают. Эти системы явно уходили на черный рынок, а деньги, вырученные от их продажи, похоже, оседали в карманах полицейских чиновников.
И все эти безумные действия осуществлялись по разработанному ДЖАБ’ой плану. Эта партия совершенно справедливо заявила, что Джефферсону нечем платить тысячам солдат, спящим без дела в казармах. Мероприятия, проводимые в жизнь политиками, выбранными благодаря Витторио Санторини, быстро вели правительство к банкротству. Программы, к выполнению которых уже приступили, было не на что завершать. Правительство не смогло бы и дальше выплачивать пособие по безработице на прежнем уровне, даже если бы количество безработных не росло. А оно стремительно увеличивалось из‑за того, что все новые и новые законы по охране природы душили джефферсонскую промышленность. С каждым новым закрытым предприятием росла армия потерявших работу и нуждающихся в пособии. Катастрофическая ситуация уже почти вышла из‑под контроля.
Нужно было найти средства на содержание безработных, и ДЖАБ’а решила закрыть военные базы, дать отставку тысячам военнослужащих. На первый взгляд казалось, что государство здорово на этом экономит. К сожалению, эти утверждения были ложью. Лишь десятая часть бывших солдат сумела найти работу. Остальные продолжали существовать на пособие по безработице. Саймон подсчитал, что теперь правительство тратит на них на двадцать восемь процентов больше, чем раньше, когда они находились на службе.
Однако эти дополнительные расходы оставались незаметными на фоне и без того огромных сумм, уходивших теперь на жилье и продукты питания, а стоимость содержания военных баз и обслуживающего персонала была всем хорошо известна. Жофр Зелок с гордостью утверждал, что, закрыв базы, он сэкономил миллионы, не упоминая при этом, что эти якобы сэкономленные деньги шли на пособия новым безработным. Он и его джабовские друзья были мастерами маскировать правду.
Через некоторое время руководители ДЖАБ’ы неизбежно поймут, что на планете больше неоткуда взять денег и им придется урезать пособия. А ведь миллионы людей уже привыкли жить на них припеваючи, ничего при этом не делая. Оставалось только с ужасом гадать, чем все это закончится.
«Ниневию» пощадили только потому, что ее превратили в школу полиции, где готовили не простых стражей порядка, а сотрудников полиции государственной безопасности, в которую набрали пять тысяч самых ярых сторонников ДЖАБ’ы. Эти «благонадежные» люди без колебаний выполнили бы любой приказ. Витторио Санторини знал, как использовать послушных фанатиков и не стеснялся это делать.
Саймону удалось раздобыть информацию о курсантах и преподавателях этой школы, и он с неприятным изумлением обнаружил, что ни один из пяти тысяч будущих полицейских не состоит в браке и не имеет детей. Большинство из них вообще не имели родных и близких и могли полностью посвятить себя ДЖАБ’е. Саймону это чрезвычайно не нравилось. Еще меньше обнадеживали его учебная программа школы и планы ДЖАБ’ы на будущее.
Саймона обескураживало полное отсутствие информации о том, что творилось сейчас на базе «Ниневия». ДЖАБ’а явно не хотела предавать огласке эту часть своих замыслов. Саймон содрогался при мысли о том, что джабовские головорезы поселились прямо под боком у его жены и ребенка.
Накануне вечером у них с Кафари вышел очередной жаркий спор. Она по‑прежнему не желала покидать Джефферсон, хотя была напугана не меньше Саймона.
Ничего удивительного, на ее месте испугался бы любой нормальный человек! На планете происходили страшные события, но все делалось очень незаметно, под прикрытием демагогии, правдоподобных объяснений и впечатляющих общественных мероприятий. Человек среднего ума ни за что не догадался бы о том, что им очень искусно манипулируют. ДЖАБ’а с ловкостью опытного карманника постепенно прибирала к рукам все рычаги власти. И действительно, большинство джефферсонцев не понимало, что ДЖАБ’а их обирает.
По долгу службы Саймону приходилось докладывать об обстановке на Джефферсоне Окружному командованию, но надеяться на вмешательство Конкордата можно было не больше, чем на добровольную отставку ДЖАБ’ы. У Конкордата были заботы и поважнее. Передний край войны переместился прочь от Джефферсона, но лишь потому, что по ту сторону бездны больше не было нуждающихся в защите миров, населенных землянами. Отсутствие поблизости явакских миров служило слабым утешением. Сражения трех противников опустошили семнадцать звездных систем. Большинство из них – и это было известно Саймону не понаслышке – превратилось в радиоактивную пустыню. К счастью, мельконы не воспользовались сложившейся ситуацией. Возможно, они были заняты жаркими боями где‑то в другом месте. Судя по всему, они наседали на яваков, которые сейчас отчаянно старались отстоять хотя бы свои внутренние миры. Однако в сложившейся запутанной ситуации даже это служило слабым утешением.
С этими мыслями Саймон снова взглянул на экран компьютера, где уже давно светилось сообщение, которого он так долго ждал. Руководителям ДЖАБ’ы понадобилось пять с половиной лет для того, чтобы набраться храбрости и замахнуться на представителя Конкордата. Но сейчас они наверняка узнали о том, что происходит по ту сторону бездны, и, поняв, что вторжение инопланетян Джефферсону пока не угрожает, сразу же начали действовать.
Приказ Жофра Зелока был коротким и предельно ясным: «Немедленно выключить линкор!»
Саймон мрачно думал о том, что вынужден подчиниться. У него не было ни малейших оснований не повиноваться президенту Джефферсона. Тем не менее он не выключит линкор, пока не вернется домой Кафари. Ведь «Блудный Сын» и ее друг! Конечно, мало кто мог чувствовать себя в своей тарелке в обществе колоссальной мыслящей боевой машины, и все‑таки речь шла именно о друге. Для Саймона же дружба «Блудного Сына» значила очень много. Он испытывал совершенно особые чувства к своему боевому товарищу, защищавшему его хрупкое тело своими орудиями и своей броней в бесчисленных кровавых сражениях. Огонь смертельных схваток, в которых жизнь или смерть Саймона зависели только от молниеносных рефлексов электронного мозга линкора, давно испепелил у него любые страхи перед железным другом.
Сейчас Саймон понимал, что раньше даже и не догадывался, как ему будет не хватать «Блудного Сына».
Его мучительные размышления нарушил знакомый голос.
– Саймон, – обратился к нему сухопутный линкор, – аэромобиль Кафари приземлится возле яслей через две минуты.
– Спасибо, я понял, – еле слышно прошептал Саймон, не в силах проглотить подступивший к горлу комок.
– Я ведь буду просто спать… – внезапно проговорил «Блудный Сын» неожиданно тихим голосом.
Саймону захотелось вскочить и заключить в объятия своего большого друга и больше его не отпускать. Впрочем, даже так он не выразил бы всю глубину тоски, охватившей его при мысли о предстоящем расставании со своим кристально честным товарищем. Ведь, не считая Кафари, у Саймона больше не было никого на свете. Он закрыл глаза, горько сожалея о том, что не может выплеснуть из своего сердца грусть, как воду из чаши, освободив в душе место для покоя.
– Я знаю, – всего только и нашелся сказать он.
Саймон все еще сидел возле компьютера, когда открылась дверь и в дом вошла Кафари с дочкой, которую она забрала из закрывавшегося на будущей неделе детского сада базы «Ниневия». И без того расстроенный, Саймон догадался, что вечер обещает быть бурным. Сказать, что ему не нравился детский сад Елены, было все равно что сравнить яваков с назойливой мошкарой. В других мирах воспитателей Елены отправили бы в тюрьму за то, во что они превратили ребенка. А что будет, когда начнется школа?!. Хуже всего то, что он не может ровным счетом ничего с этим поделать. Не насильно же ему сажать жену с ребенком на следующий корабль, отлетающий на Вишну!..
Саймон сомневался в том, что сумеет сегодня спокойно разговаривать с маленькой стервой, в которую постепенно превращалась его дочь, а Елена уже визжала на свою мать:
– Я хочу обратно играть с друзьями! Ударение, сделанное ребенком на последнем слове, явно говорило о том,, что Елена не включает родителей в число своих друзей. Удивительно, сколько ненависти может вложить пятилетний ребенок в одно незамысловатое слово!
– Ты поиграешь с ними завтра.
– Я хочу играть с ними сейчас!
– Нельзя всегда делать только то, что хочешь.
– Можно, – прошипела Елена. – Закон говорит, что можно!
Саймон не выдержал и поднялся из кресла:
– Елена!
Девочка повернула к отцу искаженное ненавистью хорошенькое личико:
– Не кричи на меня! Ты не имеешь права на меня кричать! Если ты будешь на меня кричать, я пожалуюсь на тебя и тебя посадят в тюрьму!
Елена бросилась к себе в комнату, размеры которой устанавливались законом, и хлопнула за собой дверью с такой силой, что на вбитых в стенку гвоздях подпрыгнули фотографии. Изнутри раздался щелчок замка, наличие которого в двери детской комнаты тоже требовал закон. Кафари расплакалась. Саймон долго не решался пошевелиться. Он опасался того, что любого движения ему хватит для того, чтобы взорваться. О том, что могло за этим последовать, он боялся даже думать.
Ему ужасно хотелось выбить дверь в комнату дочери, задать ей хорошую взбучку и выбить у нее из головы заученную в детском саду дурь, но он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Взрыв негодования с его стороны сыграл бы на руку Витторио Санторини и его приспешникам, которые только и ждали повода, чтобы вторгнуться в дом Саймона и до конца разрушить его семью. Стоило ему хотя бы пальцем тронуть Елену, и ДЖАБ’а тут же ударилась бы в истерику, лишила бы родительских прав «отца‑изувера» и воспользовалась бы этим предлогом, чтобы потребовать от Конкордата отставки Саймона и высылки его с Джефферсона. Впрочем сейчас он был настолько зол и полон недобрых предчувствий, что готов был сам покинуть эту планету под любым предлогом.
– Она сама не знает, что говорит, – дрожащим голосом сказала Кафари.
– Нет, знает, – хрипло проговорил Саймон.
– Но ведь она же не понимает…
– Да все она понимает! – отрезал он. – Ей достаточно понимать, что ей все дозволено! А дальше будет еще хуже. Гораздо хуже!
Кафари прикусила губу и затравленно покосилась на дверь спальни Елены:
– Вот бы забрать ее из этого проклятого садика!
– Для этого надо уехать с Джефферсона, – сказал Саймон, решив не добавлять: «А ты упорно не желаешь это понять!»
Они и так слишком часто спорили. Вместо этого он заговорил усталым и раздраженным голосом:
– Ты не представляешь себе, что тут будет твориться. Мне приказали выключить «Блудного Сына». Джабовцы прекрасно понимают, что без его помощи мне не разобраться в их интригах. Ведь я слежу за их действиями только благодаря тому, что линкор подключается к трансляции камер их систем безопасности. Я читаю не так быстро, чтобы охватить все содержимое информационной сети, и, уж конечно, мне не влезть в содержимое подключенных к ней компьютеров. Мне одному не прослушать телефоны, разговоры на радиоволнах или микрофоны компьютеров. Как только линкор заснет, я стану совсем беспомощным… Я был единственным фактором, сдерживающим безумие, охватившее эту планету, но сегодня и я утрачу свой вес. Я не могу вмешиваться во внутренние дела Джефферсона без неопровержимых доказательств того, что его правительство нарушает договор с Конкордатом. А без технических возможностей «Блудного Сына» мне никогда их не найти.
До Кафари стал постепенно доходить ужас происходящего, и она медленно опустилась на стул:
– А ты не можешь отказаться выключать его?
– Не могу.
Кафари посмотрела на мужа глазами, полными слез.
– Тебе, наверное, кажется, что умирает твой лучший друг.
Слова жены застали Саймона врасплох. У него на глаза навернулись слезы.
– Да, – глухо пробормотал он, заморгал глазами и тихо шепнул: – Я люблю тебя больше всего на свете, Кафари, но Сынок так долго был рядом со мной…
– Я знаю, – сказала Кафари, поняв, что у Саймона подступил комок к горлу.
Саймон молча кивнул. Тому, кто не бывал в смертельном бою, не объяснить, что это такое, но Кафари и самой приходилось сражаться. Она понимала, почему замолчал ее муж. Конечно, ее не было на Этене, но когда линкор вел бой с явакскими денгами, она находилась неподалеку и ее не защищала броня… Для нее этот бой был совсем другим, и она испытала страх, незнакомый Саймону, но у них в душе зияли похожие раны…
К безграничному удивлению Саймона его жена поняла, что значит для него потерять единственного друга. Друга, который знал о своем командире все и разделял с ним трагические дни на далекой Этене. Нет, он не заслуживает любви такой замечательной женщины… А тут еще новые заботы! Новые страхи! Новые сражения с коварным и лживым врагом, отравляющим умы наивных людей, чтобы добиться своих целей! Да ведь ДЖАБ’а вот‑вот превратит эту цветущую планету в концлагерь!..
«Что же нам делать?!» – с ужасом спрашивал себя Саймон.
Но ведь он же военный, офицер! Он и сам знает, что должен делать!..
Как же тяжело бывает бремя долга!

II

Елена ненавидела школу.
Ей ужасно не хотелось покидать детский сад на «Ниневии», где ей так нравилось играть с другими детьми военных. Но военные исчезли. Вместо них появились полицейские, у которых вообще не было детей, а Елене исполнилось шесть лет, и ее отправили в одну из мэдисонских школ.
– Там будет очень интересно. Ты и не представляешь, как замечательно учиться в школе! – сказала ей мама утром первого школьного дня.
Мама оказалась права. В школе было здорово. Но не для Елены, сразу ставшей предметом всеобщей ненависти. Все началось в первый же день, когда заведующая младшими классами госпожа Голд велела детям по очереди вставать и рассказывать о себе и своих родителях.
– Елена Хрустинова, – произнесла госпожа Голд с таким видом, словно ей показали дохлую крысу, и у девочки по коже побежали мурашки.
Она медленно поднялась из‑за парты на глазах у всего класса, в котором никого не знала, и проговорила дрожащим голосом:
– Мою маму зовут Кафари Хрустинова. Она работает с компьютерами в космопорте. Моего папу зовут Саймон Хрустинов. Он военный.
– Какой именно военный? – вкрадчиво спросила госпожа Голд, прищурив маленькие злые глазки.
– Он командует линкором. Линкор стреляет по его команде.
– Вы слышали! – воскликнула учительница. – Отец Елены приказывает железному монстру убивать людей! На одной из далеких планет это чудовище убило много миллионов людей! А вы знаете, что миллион – это очень много! На всей нашей планете живет только десять миллионов людей. На той планете линкор убил семнадцать миллионов людей. То есть он уничтожил всех мужчин, женщин и детей на Джефферсоне, а потом еще почти столько же! Линкор – ужасная машина, а отец Елены приказывает ему убивать людей!
– Нет… – начала было Елена.
– Не смей мне возражать! – взвизгнула госпожа Голд, ударив рукой по столу. – Сядь на место! За свою дерзость ты будешь всю неделю стоять на перемене в углу!
Елена села. Она вся дрожала, а на глаза у нее навернулись слезы.
– Плакса! – прошипел кто‑то сзади, и весь класс засмеялся и заулюлюкал.
Вот так прошел первый день Елены в школе. Потом было еще хуже. Весь учебный год был сплошным кошмаром. На уроках она всегда отвечала неправильно, даже если говорила то же, за что другие дети получали хорошие отметки. Если же она вообще отказывалась отвечать, госпожа Голд называла ее гнусной скрытной девчонкой и ставила ее в угол.
Каждое утро, когда мама высаживала Елену из аэромобиля возле школы, у девочки темнело в глазах. За обедом никто не желал сидеть рядом с ней в столовой, а во время перемены… Конечно, учителя не позволяли другим детям бить Елену так, чтобы она попала в медпункт, но девочка постоянно возвращалась в класс с исцарапанными коленями, синяками на руках и песком в волосах. Как она ненавидела перемены!
И вот она перешла в следующий класс… Сейчас все начнется сначала! Вот‑вот появятся злые дети, которые ставили ей подножки, спихивали ее с качелей, кидались – в нее грязью и пачкали краской ее любимую одежду…
Другими были только класс и учительница.
Хорошо еще, что классная комната ничем не напоминала ту, в которой Елена училась в прошлом году. В новом классе были веселые ярко‑желтые стены, от одного вида которых сразу поднималось настроение. Повсюду висели яркие фотографии природы, животных и разных вещей, большинство из которых Елена никогда не видела раньше. Рядом с ними красовались такие же захватывающие рисунки. Девочке сразу понравился новый класс, и она чуть не заплакала от мысли о том, как над ней будут издеваться в этой уютной комнате.
Елена хотела сесть на заднюю парту в самом дальнем углу, но кто‑то уже расставил на партах таблички с именами учеников. Елена пришла в школу первой, и совсем не потому, что рвалась туда, а потому, что хотела побыстрее забиться в свой угол, где на нее никто не будет смотреть. Она прочитала все таблички и наконец обнаружила, что на одной из них, в центре среднего ряда, написано «Елена». Вот это да! Она ожидала увидеть свою фамилию, но на всех карточках, включая ее, значились только имена. На трех карточках было написано «Анна». Вместо фамилий стояли только первые буквы: «Анна Т.», «Анна Д.» и «Анна У.». Как не похоже на госпожу Голд! Та звала всех детей только по фамилии: «Тиммонс!», «Йохансен!», «Хрустинова!». Произнося фамилию Елены, она всегда кривилась, словно проглотив ложку уксуса.
Впрочем, учительницы нигде не было видно.
Удивленная Елена осторожно прошла к своей новой парте. Она несла перед собой портфель, как волшебный щит, способный защитить ее до тех пор, пока ей не придется сесть и приступить к занятиям. Наконец появились знакомые ей дети. Они шумели, смеялись и обсуждали то, как провели лето.
Елена сидела все лето на военной базе «Ниневия» с отцом. Там было не очень весело. Иногда родители возили ее в интересные места, например в Мэдисонский музей, на горные озера, кишевшие рыбой, или на ферму к маминым дедушке и бабушке. По правде говоря, на ферме ей не очень понравилось. Там было жарко и странно пахло. Животные были очень большими и норовили лягнуться, когда в них тычешь палкой.
Никто из одноклассников Елены не позвонил ей и не пригласил к себе в гости. Поэтому девочка в основном сидела у себя в комнате, читала и играла в игры на компьютере, которого – в отличие от детей в ее школе – не интересовала профессия ее папы и происхождение ее мамы. Сейчас ей было очень тяжело смотреть на весело щебечущих между собой девочек и толкающих друг друга локтем мальчиков, презрительно поглядывающих на нее и старающихся отодвинуть свои стулья подальше от ее парты.
Елена открыла учебник, который папа купил ей вместе со всеми остальными школьными принадлежностями, и сделала вид, что читает. Она все еще притворялась, когда в класс впорхнула молодая красивая женщина в восхитительном платье. Она ослепительно улыбалась и источала аромат роз, росших у крыльца фермы Елениной бабушки.
«Бонжур! Бонжур, мои маленькие! – защебетала волшебная фея на непонятном Елене наречии и сразу перешла на нормальный язык. – Здравствуйте, малыши! Какие же вы хорошенькие!»
Она присела на краешек учительского стола, а не встала за кафедру, нависавшую над классом, как высшая мера наказания.
– Меня зовут Каденция Певерелл. Я – ваша учительница. Называйте меня просто Каденция. Кто‑нибудь знает, что значит мое имя?
Никто в классе этого не знал.
– «Каденция» значит ритм. Давайте похлопаем в ладоши и что‑нибудь споем.
Она захлопала и спела короткую детскую песенку на незнакомом Елене наречии. Впрочем, остальные дети, кажется, тоже не понимали ни слова. Госпожа Певерелл рассмеялась.
– Это песенка на французском языке, – объяснила она. – Давным‑давно мои предки жили на прародине всего человечества Земле, в стране, которая называлась Францией… А вы знаете, что все ваши имена что‑то значат?
Елена этого не знала. Остальные дети тоже качали головами.
– Ну вот! Дуглас! – обратилась учительница к сидевшему в первом ряду мальчику. – Твое имя значит «тот, кто живет у черной реки»!
– А твое имя, Венделл, – сказала она высокому худому мальчику, постоянно пытавшемуся перелезть на перемене через изгородь детской площадки, – значит «непоседа».
Дети, не исключая самого Венделла, засмеялись.
– Фрида, – сказала учительница, взглянув на девочку на задней парте, – значит «миролюбивая».
– Однако в вашем классе, – добавила она нежным бархатистым голосом, – есть совершенно восхитительное имя.
С этими словами Каденция Певерелл взглянула прямо на Елену:
– Вы знаете, что значит имя Елена? В классе воцарилась гробовая тишина.
– Елена, – сказала учительница, – это русское  имя. Так на русский манер звучит «Хелен». Это имя значит «прекрасный яркий свет», похожий на сияние солнца.
Тишину в классе не нарушал ни единый звук. Елена вытаращенными глазами смотрела на новую учительницу. Откровенно говоря, она была так напугана, что с трудом сдерживала слезы. Как ни странно, учительница, кажется, понимала ее состояние. Она встала со стола и присела в начале прохода между партами.
– Подойди ко мне, пожалуйста, Елена, – попросила она и простерла к девочке руки так, словно хотела ее обнять.
Елена медленно поднялась из‑за парты. При этом ей пришлось опустить портфель, служивший ей щитом. Наконец она осторожно пошла по проходу. Каденция Певерелл ласково улыбнулась девочке и действительно обняла ее.
– Ну вот, давай сядем на стол вместе.
Она взяла Елену на руки и снова села на край стола, посадив девочку к себе на колени и крепко прижав ее к себе рукой.
– Вы, дети, даже не знаете, как вам повезло, что с вами учится такая девочка.
Остальные дети в классе сидели с разинутыми ртами.
– Наша Елена – очень мужественная девочка. Ведь быть дочерью военного очень нелегко.
Елена напряглась, готовясь к самому худшему. Каденция Певерелл аккуратно убрала ей волосы со лба:
– Военного в любой момент могут бросить в бой. Военным нужно быть очень храбрыми. Их детям – тоже. Каждый день, когда Елена приходит домой, она видит у себя на заднем дворе громадную и очень опасную боевую машину…
Ну вот, началось! Елене захотелось сползти на пол и залезть под стол.
– Но ведь этот огромный линкор может быть очень полезным. Много лет назад, когда вас еще не было на свете, он прогнал яваков. Какой молодец! Но машины, как этот линкор, почти живые. А ведь очень трудно жить в одном доме с такой машиной, которая постоянно ждет начала войны. Каждый день Елена идет домой и надеется, что сегодня вечером не начнется война. Пожалуй, я еще не встречала таких мужественных маленьких девочек.
Остальные ученицы стали удивленно переглядываться. Некоторые даже разозлились, явно не желая уступать девчонке, у чьего папы руки были по локоть в крови. Другие девочки откровенно ничего не понимали, а некоторые были заинтересованы. Даже у мальчиков в глазах светились удивление и любопытство.
– Я хотела еще кое‑что вам рассказать, – произнесла Каденция Певерелл, не выпуская из объятий Елену. – Вы знаете, что такое «ДЖАБ’а»?.. Нет?.. Ну так вот! ДЖАБ’а – это группа таких же, как мы с вами, людей, которые считают, что ко всем нужно относиться одинаково хорошо. Когда это произойдет, у нас больше не будет бедных и никого не будут обижать или ругать. Для ДЖАБ’ы это самое главное. ДЖАБ’а считает, что все люди имеют право на доброе и уважительное отношение к себе.
Каденция Певерелл озабоченно нахмурилась и проговорила:
– Если ребенок не уважает других детей, он забияка, а забияк никто не любит. ДЖАБ’а хочет, чтобы все дети были счастливыми, здоровыми и веселыми в школе и дома. А ведь очень трудно быть счастливым и веселым, если у тебя на заднем дворе стоит грозная боевая машина, а вашего папу могут отправить на войну, с которой он не вернется. Военные вообще очень мужественные люди, а папа Елены – один из самых мужественных военных на нашей планете… Очень трудно радоваться, если все время боишься войны, поэтому наша школа сделает все, чтобы в ее стенах Елена позабыла про свои страхи. ДЖАБ’а хочет, чтобы никто никого не обижал. ДЖАБ’а хочет сделать нас счастливыми. ДЖАБ’а хочет, чтобы все люди относились друг к другу ласково. Я знаю, что вы все хорошие дети и хотите любить друг друга. Я рада тому, что у всех нас появилась возможность сделать так, чтобы вместе с нами Елена позабыла свои страхи и стала счастливой.
Елена расплакалась, но на этот раз никто не назвал ее плаксой.
Учительница поцеловала ее в макушку и сказала:
– Как я рада, что ты будешь учиться именно у меня, Елена!.. А теперь – беги на место.
Все остальное утро было необычно прекрасным. На переменах никто не осмелился подойти и поговорить с Еленой, но все широко раскрытыми глазами следили за тем, как сама госпожа Певерелл подошла к сидевшей в сторонке Елене и стала разучивать с ней песенку, которую спела на первом уроке. Это была очень красивая и веселая песенка, хотя Елена и не понимала, что значат ее слова. Впрочем, к концу перемены девочка выучила их все наизусть, а учительница объяснила ей, что они значат. Это была очень милая песенка о крестьянах, сажавших овес, горох, ячмень и бобы. При этом они весь день пели и плясали на солнышке, под лучами которого все росло само собой… За обедом все дети старались сесть поближе к Елене.
Вечером девочке было трудно поверить в то, что начало учебного года, которого она страшилась все лето, стало самым счастливым событием в ее жизни. Какой сказочный день!.. А вдруг завтра все будет по‑другому?! Однако на следующий день все повторилось. Чудеса продолжались, и в конце первой недели одна тихая девочка, редко участвовавшая в общих играх, подошла к сидевшей на качелях Елене. Сначала та думала, что одноклассница собирается спихнуть ее на землю или сделать какую‑нибудь другую гадость, но девочка внезапно улыбнулась.
– Меня зовут Эми‑Линн, – сказала она… – Научи меня, пожалуйста, французской песенке. Она такая красивая…
Елена недоверчиво уставилась на девочку. Сначала она растерялась, а потом улыбнулась и ответила:
– Конечно научу! Это совсем просто. Эми‑Линн просияла.
– Вот здорово! – воскликнула она.
Всю перемену они вместе распевали смешную красивую песенку. У Эми‑Линн был мелодичный голос, но она так комично коверкала незнакомые слова, что они надорвали себе животики от смеха и хохотали даже тогда, когда перемена закончилась и учителя позвали их в класс. Госпожа Певерелл, настаивавшая на том, чтобы все звали ее Каденция, как лучшего друга, а не как строгую учительницу, увидела их и улыбнулась.
В этот день Елена полюбила школу.
Вечером она свернулась калачиком в постели и со слезами радости на глазах прошептала:
– Спасибо тебе, ДЖАБ’а! Теперь у меня есть подруга!
Конечно, девочка очень смутно представляла, что такое ДЖАБ’а. При звуках этого слова она воображала очень много замечательных людей, собравшихся вместе и желавших ей только добра. Однако по разговорам ее родителей она знала, что они не любят ДЖАБ’у.
«Ну и пусть! – сжав кулаки, думала она. – Меня любит Эми‑Линн! Меня любит Каденция! Меня любит ДЖАБ’а! А на остальных мне наплевать!»
Наконец‑то она чувствовала себя счастливой. Теперь никто – даже ее родители – не отнимут у нее этого счастья!

III

– Я не поеду!
– Нет, поедешь, – процедила сквозь сжатые зубы Кафари.
– Сегодня мой день рождения! Я хочу отпраздновать его с друзьями!
«Боже, дай мне терпения!» – взмолилась Кафари.
– Ты играешь с друзьями каждый день, а твоя бабушка и прабабушка не видели тебя целый год. Садись в аэромобиль, а то не увидишь компьютер целую неделю!
– Вы не смеете меня наказывать! – злобно прошипела Кафари ее дочь. ‘
– Еще как смеем! Ты что, забыла, что произошло, когда ты отказалась идти домой с детской площадки?!
Злобы, на которую способен десятилетний ребенок, в надежных руках может хватить для расщепления атома. Когда Елена поссорилась с мамой из‑за детской площадки, она решила страшно отомстить своим родителям. Но, к своему величайшему удивлению, вскоре обнаружила, что если мать обещает лишить свою дочь за ту или иную провинность возможности болтать по информационной сети со своими друзьями целую неделю, то именно так все и происходит.
Лицо Елены, наряженной по случаю своего дня рождения в миленькое платьице с оборочками и изящные блестящие туфельки, внезапно стало похоже на морду волосатого носорога, готового вступить в смертельную схватку с пещерным медведем. Исполняющая роль первобытного хищника Кафари властным жестом указала на дверь.
Ее дочь с побелевшим от ярости и ненависти лицом прошествовала мимо нее, вышла из комнаты и хлопнула дверью так, что та чуть не соскочила с петель. Кафари вышла вслед за ней и заперла дверь на замок со звуковым кодом, который теоретически должен был защитить имущество в доме от вороватых курсантов джабовской полицейской школы, обосновавшейся на территории бывшей военной базы «Ниневия». Затем она проследовала за своей юной дщерью на посадочную площадку, где Саймон уже пристегивал Елену к креслу аэромобиля.
– Я терпеть тебя не могу! – заявила она отцу.
– Взаимно, – не растерявшись, ответил Саймон.
– Ты не имеешь права меня не любить!
– Видишь ли, детка, – ледяным тоном сказал Саймон, – даже законом не заставишь любить того, кто тебя ненавидит… Кстати, ты не только не любишь меня, но и грубишь мне. Изволь говорить вежливым тоном и придержи язык, или целый год не подойдешь к компьютеру. Выбирай!
Елена засверкала глазами, но сдержалась. Она уже давно поняла, что, когда отец говорит таким тоном, лучше молчать. Кафари села в аэромобиль и пристегнулась. Саймон последовал ее примеру, нажал на рычаги управления, и машина взмыла в безоблачное небо. День выдался замечательный. Золотистые лучи солнца проливали свой свет на розовые отроги Дамизийских гор и стекали с них блестящими потоками на равнину Адеры. За время полета никто не проронил ни слова. Мертвую тишину нарушал только свист ветра.
Аэромобиль нырнул в проход между грозными скалами Шахматного ущелья и скоро уже несся по извилистому Каламетскому каньону к ранчо Чакула, наконец‑то восстановленному родителями Кафари. Дом стоял теперь на другом месте, но пруды снова работали, и шахтеры с Мали покупали росший в них искусственный жемчуг килограммами, – война дала такой мощный толчок малийской экономике, что ее бурному развитию, казалось, не будет конца. А вот Джефферсон… Впрочем, Кафари уже устала сокрушаться по поводу участи родной планеты.
Саймон ловко посадил аэромобиль, выключил двигатели и открыл дверцы. Кафари отстегнулась и дождалась, когда Елена освободится от своих ремней. Наконец девочка выбралась из аэромибиля, чуть не вырвав с корнем застежки ремней, с мрачным лицом повернулась к толпе бабушек, дедушек, дядьев, теть, двоюродных братьев и двоюродных сестер, устремившейся ей на встречу. Она наморщила нос и скривилась.
– Какая вонь! Да тут живут одни свиньи! – С этими словами Елена уставилась не на свинарник, а прямо на своих родственников.
– Елена! – рявкнул Саймон. – Помни о том, что я сказал!
Улыбки застыли на лицах встречавших, а Кафари проговорила сквозь сжатые зубы:
– Елена, поздоровайся со своими родственниками. И повежливее!
Девочка злобно покосилась на мать и недовольно пробормотала «Здравствуйте…».
Мать Кафари явно расстроилась и не знала, что делать.
– С днем рождения, Елена! – сказала она. – Мы очень рады, что ты решила провести этот день с нами.
– А я нет.
– Что ж, детка, – не переставая широко улыбаться, сказал грозным голосом отец Кафари, – если хочешь, отправляйся домой. Впрочем, в таких туфельках тебе придется идти туда не одну неделю.
– Идти?! – У Елены от удивления отвисла челюсть. – Идти до дома?! Вы что, спятили?!
– Это ты забываешь, с кем говоришь! – Отец Кафари прошествовал мимо внучки и обнял дочь. – Как я рад тебя видеть, доченька!
Дед явно намеревался игнорировать невоспитанную внучку, и Кафари почему‑то испытала жгучее чувство вины.
Потом ее отец крепко пожал руку Саймону и сказал:
– Жаль, что ты так редко бываешь у нас, сынок! Приезжай к нам почаще!
– Постараюсь, – негромко ответил Саймон.
– А она пусть идет куда хочет, пока не научится разговаривать со взрослыми, – небрежно махнув рукой в сторону внучки, продолжал отец Кафари. – Ну, пошли в дом! Не стоять же нам весь день на дворе. Он взял Кафари под руку, не обращая ни малейшего внимания на грубую именинницу. Кафари увидела, как растерялась Елена, и вновь ощутила чувство вины и угрызения совести. Ведь Елена еще ребенок! Хорошенькая, умненькая девочка! Но как же ей устоять против непрерывной, настойчивой пропагандистской атаки, которую на нее ведут учителя, воспитатели и так называемые журналисты, которые патологически не способны правдиво освещать события!
Вместе с Саймоном Кафари делала все возможное, чтобы спасти своего ребенка. Они все еще не теряли надежды, но ничего не помогало. Да и что могло их спасти, если практически все остальные взрослые твердили девочке, что она имеет полное право требовать от родителей всего, чего угодно. Что она может донести на них, если они будут вести себя как‑то не так или говорить что‑нибудь крамольное, и будет за это щедро вознаграждена! Что она в любой момент может делать все, что ей заблагорассудится, а родители обязаны ее содержать. Кафари понимала, что ее дочь подвергается особенно мощной обработке. ДЖАБ’е было выгодно иметь своего человека в доме у Саймона, который шантажировал бы его и шпионил за ним. При мысли о том, что джабовцы без зазрения совести уродуют психику ее единственной дочери, Кафари приходила в ярость.
Отец сжал ее руку в своей и еле заметно покачал головой, давая понять дочери, что она ни в чем не виновата. Кафари немного полегчало, и она преисполнилась благодарности к отцу уже только за это. Она покосилась назад и убедилась в том, что Саймон наблюдает за Еленой, с недовольным видом смотревшей на своих двоюродных братьев и сестер. Те в свою очередь мерили ее презрительными взглядами. Назревал конфликт, и побывавшая за свою жизнь в бесчисленных переделках мать Кафари ринулась в гущу набычившихся детей с решимостью солдата, бросающегося на пулеметную амбразуру.
– Быстро в дом! Там вас ждут лимонад и пирожные! А до обеда еще полно времени, чтобы во что‑нибудь поиграть!
Елена прошествовала мимо остальных детей, как мимо навозной кучи, а те, шагая за ней, не упустили возможности передразнить именинницу у нее за спиной.
Они корчили рожи, надменно задирали носы и шествовали, высоко поднимая колени. Если бы Елена в этот момент обернулась, она увидела бы себя в зеркале, не скрывающем никаких недостатков. Кафари хорошо знала своих племянников и племянниц, и ей не приходилось сомневаться в том, что за предстоящий день они преподнесут ее дочери еще не один урок.
Удрученно наблюдая за происходящим, Кафари ненавидела ДЖАБ’у всей своей душой. Утешало ее только то, что джабовцам удалось заразить не всех детей на Джефферсоне. Конечно, племянники и племянницы Кафари тоже ходили в джабовские школы, но жизнь и работа на фермах не позволяли им забыть, что такое настоящая жизнь. Они понимали, что они наравне с другими должны доить коров, чистить курятники и выполнять множество других, может быть, не самых приятных, но необходимых работ. От этого зависело существование фермеров, и их дети не обращали ни малейшего внимания на заявления типа «ребенка нельзя заставлять делать то, чего он не хочет».
Если нравится молоко, надо доить и чистить корову! У Елены же не было никаких обязанностей, которые научили бы ее упорному труду. Кафари даже подумывала над тем, чтобы отправить дочь к своим родителям на все лето. Если бы за семьей полковника Хрустинова не велась особо пристальная слежка, Елена бы уже давно жила на ферме. Но если бы это обнаружилось, то их с Саймоном наверняка обвинили бы в издевательстве над ребенком и лишили родительских прав.
Отец Кафари, понимая, что происходит с дочерью, прошептал:
– Не теряй надежды, дочка! Не давай ей забыть о том, что ты ее мать и любишь ее. Рано или поздно она очнется и оценит это.
Кафари споткнулась на ступеньках крыльца и, еле сдерживая слезы, пробормотала: «Я постараюсь!»
Отец еще раз ласково пожал ей руку. Они вошли в дом, где оживленно беседовали взрослые, а дети сновали вокруг них, как мальки на мелководье. Кафари стала разливать лимонад и раздавать пирожные. Выдавив из себя улыбку, она подала дочери стакан и тарелку. Елена подозрительно понюхала лимонад, скривилась, но осушила стаканчик до дна. Потом она вместе с остальными набросилась на выпечку, посыпанную сахарной пудрой, облитую разноцветной глазурью или политую медовым сиропом с толчеными орехами, который так любила в детстве Кафари. Саймон тоже воздал должное политым сиропом пирожным, стараясь подбодрить улыбкой обслуживавшую детей Кафари.
Двоюродная сестра Елены Анастасия, которая была лишь на полгода младше гостьи, решила взять быка за рога и подошла прямо к ней.
– Какое любопытное платье, – сказала она тоном человека, желающего любой ценой спасти ситуацию. – Где тебе его купили?
– В Мэдисоне, – высокомерно ответила Елена.
– На твоем месте я сдала бы его обратно в магазин. От удивления у Елены открылся рот, а Анастасия
усмехнулась и язвительно добавила:
– А что это за дурацкие туфли! В них не убежишь и от поросенка! Чего уж говорить о ягличе!
– В честь чего это я должна бегать наперегонки с каким‑то ягличем? – спросила Елена с глубоким презрением в голосе.
– Да он же тебя сожрет, дура!
Анастасия пожала плечами и, не говоря больше ни слова, отошла в сторону. Остальные дети, пристально следившие за разговором, покатились со смеху. Елена залилась краской, а потом побледнела и так сжала кулаки, что раздавила пирожное и бумажный стаканчик. Она гордо подняла подбородок, и Кафари с ужасом поняла, что вела бы себя в такой ситуации точно так же.
– Довольно! – не предвещающим ничего хорошего тоном вмешалась ее мать. – Я не потерплю у себя дома грубиянов. Ясно?! Елена не привыкла жить в местах, где бродят дикие звери, способные загрызть взрослого, не говоря уже о ребенке. Ведите себя прилично! Вы что, хотите быть как городские дети?!
Воцарилось угрюмое молчание.
Стоявшая в гордом одиночестве посреди комнаты Елена мерила взглядом одного ребенка за другим. Потом она дернула подбородком и сказала ледяным тоном:
– Ничего страшного. Ничего другого от свиноводов я и не ожидала.
С этими словами она гордо вышла из комнаты, хлопнув за собой дверью.
Кафари бросилась было за ней, но отец сжал ее руку в своей:
– Пусть прогуляется. Ей надо немного остыть. Минни, пожалуйста, проследи потихоньку, чтобы она не отходила далеко от фермы. Весной в ее окрестностях шныряют ягличи.
Кафари трясло. Саймон утер вспотевший лоб и залпом осушил стакан лимонада так, словно в нем было что‑то покрепче. Минни кивнула и выскользнула вслед за Еленой. Кафари откинулась на спинку дивана и на мгновение немного успокоилась. Она уже забыла, что такое, когда тебе помогают заботиться о ребенке другие женщины. Тем временем Анастасия пыталась загладить свою вину перед Ивой Камарой, старательно убирая с пола крошки раздавленного пирожного и вытирая разлитый лимонад. Мать Кафари погладила девочку по голове, села на диван рядом с дочерью и негромко заговорила с ней так, чтобы не слышали остальные.
– Ты не говорила, что все зашло так далеко.
– Разве бы ты мне поверила?!
– Что верно, то верно, – со вздохом ответила Кафари мать. – Я и не подозревала, до чего вы дошли в городах.
– Все гораздо хуже, – сказал Саймон, тоже присевший на диван. – Вы видели, по какой программе сейчас учат детей?
– Нет, – ответила мать Кафари и нахмурилась так, что морщины, избороздившие некогда гладкую кожу ее лица, стали еще глубже. – Ведь у меня нет маленьких детей.
– Тебе не понравилась бы эта программа, – устало проговорила Кафари. – А когда я позвонила директору школы и стала протестовать против того, что моего ребенка учат откровенной ерунде, мне объяснили, что ДЖАБ’а не глупее меня и знает, чему должны учиться дети. Кроме того, мне сказали, что, если я немедленно не прекращу протестовать, школа подаст на нас с Саймоном в суд за издевательство над ребенком и мы быстро окажемся в тюрьме, а Елена – в государственном детском доме.
Мать Кафари побледнела, а некоторые из родственников с детьми школьного возраста энергично закивали головами.
– Все гораздо хуже, чем вы думаете, тетя Ива, – пробормотала Оната. – Слава богу, моя Кандлина много работает на ферме и часто ходит на слеты скаутов. Она почти не слушает глупости, которые говорят ей в школе. Кроме того, большинство учителей в ее школе родом из Каламетского каньона, хотя им и прислали гнусного джабовского директора из Мэдисона. Он заставляет их преподавать по утвержденной программе, угрожая увольнением. К счастью, они делают это так, чтобы дети не верили ни единому их слову.
Одна из двоюродных сестер Кафари, по имени Ирена, спросила ее:
– А почему бы вам не записать Елену в скауты? База «Ниневия» не очень далеко от Каламетского каньона, и ей было бы не трудно ездить на их слеты.
Саймон покачал головой.
– Боюсь, она не согласится. Она совсем не такая, – объяснил он, кивнув на двоюродных братьев и сестер Елены, самые младшие из которых увлеченно возились на полу, а остальные внимательно прислушивались к разговорам взрослых. – Елена развлекается так, как все городские дети. Она ходит на собрания Общества защитников окружающей среды и Ассоциации борцов за счастливое детство, а больше всего ей нравится отделение Детского научного общества по защите прав ребенка. Я не шучу. Такое общество действительно существует и пользуется огромной популярностью. На его собраниях дети зубрят ложь, которую пишет Альва Манхольт, новый декан факультета социологии Мэдисонского университета. Потом они выдумывают новые способы претворять в жизнь ее бредовые идеи. Например, они требуют, чтобы на каникулы детей в обязательном порядке отправляли за счет налогоплательщиков на фешенебельные курорты, находящиеся на других планетах, чтобы государство выплачивало лично каждому ребенку денежное пособие, чтобы был принят закон, по которому родители обязаны ежедневно кормить своих детей пирожными. Вся эта писанина направляется в Сенат и в Законодательную палату, где большинство этих бредней тут же называют эпохальными и немедленно принимают соответствующие законы.
Саймон закончил свой невеселый рассказ в полном молчании.
– Ты так гладко говоришь, сынок, – странным тоном заметил отец Кафари. – Не хочешь выдвинуть свою кандидатуру на пост президента?
Раздались смешки, и напряженная атмосфера в комнате немного разрядилась. Тут же послышались голоса, предлагавшие самые разные пути борьбы с таким вопиющим безобразием. Кафари, работавшая по десять часов на дню в космопорте, остальные сотрудники которого фанатично обожали ДЖАБ’у, получила возможность отдохнуть душой, прислушиваясь к умным людям, все еще не боящимся высказывать свое мнение. Она сидела молча, впервые за много месяцев забыв о том, как тяжела жизнь. Допив лимонад, она поймала на себе взгляд Саймона и кивнула на дверь, в которую вышла Елена. Она жестом попросила мужа остаться в доме и пошла искать дочь.
Вскоре она обнаружила, что тетя Минни удобно устроилась в кресле‑качалке на заднем крыльце и покачивается в нем с двустволкой на коленях. Увидев Кафари, Минни молча указала в сторону колодца. Там рос настоящий земной дуб, а к его суку были подвешены большие качели. Кафари помнила их с детства. Раньше там болталась огромная тракторная шина. Сейчас вместо шины была длинная доска, на одном конце которой сидела Елена. Она подтянула колени к подбородку и задумчиво смотрела в сторону ближайшего пруда.
– Не очень‑то веселый у нее день рождения, – негромко проговорила Кафари и вздохнула.
– Разве мы в этом виноваты? – спросила тетя Минни.
– Конечно нет! Но мне все равно ее жалко. Хорошо бы… – Кафари не договорила, не желая предаваться бесплодным мечтаниям, спустилась с крыльца и пошла к качелям.
– Можно, я с тобой посижу? – спросила она дочь, стараясь говорить как можно непринужденнее.
Елена молча пожала плечами. Кафари села на другой конец доски.
– Другие дети вели себя с тобой очень нехорошо, – сказала она.
Елена подняла на мать удивленные глаза. Иногда Кафари было трудно выдержать их взгляд – ей казалось, что она смотрит в глаза Саймону.
– Да уж, – дрожащим голосом проговорила Елена. Несколько мгновений Кафари ничего не говорила, а потом заговорила снова:
– Ты вела себя очень мужественно. Я горжусь тобой. Конечно, – усмехнувшись, добавила она, – ты не показала, что воспитана лучше их… Но все равно ты их не испугалась!
– Ты действительно так думаешь? – смутившись, пробормотала Елена.
– . Да… Хочешь посмотреть, как растет жемчуг? Елена опять пожала плечами.
– Ну ладно! Попозже. – Кафари решила сегодня ни при каких обстоятельствах не терять терпения. – Но у тебя в школе наверняка никто не видел, как выращивают настоящий жемчуг. Твои бабушка и дедушка усовершенствовали способ, которым можно растить жемчуг, не причиняя вреда устрицам. Это очень тонкое дело. Благодаря их стараниям все, кто занимается этим в Каламетском каньоне, зарабатывают неплохие деньги. Теперь мы можем собирать урожай жемчуга, не убивая при этом устриц. Здесь, на моей родине, выращивается больше первосортного жемчуга, чем в любой другой из окрестных звездных систем.
– Я и не знала, – в голосе Елены звучало любопытство. – А ты сама выращивала жемчуг?
– Да. И очень неплохо.
– А что тебе больше всего нравилось?
Кафари улыбнулась, вспомнив, как все это интересовало ее в Еленином возрасте.
– Пожалуй, выращивать цветные жемчужины. Розовый жемчуг очень красив, но черный еще красивее. На самом деле черные жемчужины не совсем черные. Они фиолетово‑синие с желтовато‑зеленым отливом. Твоя прабабушка придумала, как растить такие жемчужины. Она вывела микроорганизм, не вредящий устрицам, но вызывающий биохимическую реакцию, из‑за которой они начинают извлекать необходимые минералы из специального раствора, добавленного в воду пруда. Потом эти минералы попадают в перламутр, и образуется жемчужина. Патент на этот метод принадлежит нашей семье. Уверена, – добавила она, – что, кроме тебя, ни у кого в школе нет ожерелья из настоящего черного жемчуга.
– Но ведь у меня его тоже нет, – сказала Елена, подняв на мать глаза.
– А как насчет того, чтобы получить его сегодня в подарок?
Девочка широко раскрыла глаза от удивления. Потом в них загорелся радостный огонек надежды. Она поняла, что ее мать не просто женщина, ежедневные стычки с которой Елена воспринимала, как что‑то неизбежное, вроде холодного душа, а человек, который любит ее и заботится о ней. Хороший человек, что бы по‑прежнему порой ни говорили некоторые из ее одноклассников, не забывших, что мать Елены родом из каламетских фермеров, а ее отец – прилетевший с другой планеты военный, имя которого было бранным эпитетом в любой поддерживающей ДЖАБ’у семье.
– Правда? Ты меня не обманываешь?
– Мы уже обо всем договорились с бабушкой и дедушкой. Если ты хочешь, то можешь сама выбрать жемчужины.
– Вот здорово! – просияла Елена. – Даже у Катрины нет жемчужного ожерелья! А ведь у нее самые красивые украшения во всей школе. Представляю, как будет смеяться Эми‑Линн, когда Катрина вытаращится на мое ожерелье!
Эми‑Линн уже давно была лучшей подругой Елены, а Катрину все недолюбливали. Здорово будет показать этой мерзкой девчонке, что все ее побрякушки – барахло!
Кафари улыбнулась и заговорщически подмигнула дочери:
– А может, сходим посмотрим, где растет жемчуг?
– А они там будут? – со злобой в голосе спросила Елена, кивнув в сторону дома.
Кафари невольно поморщилась, но тут же покачала головой:
– Нет. Мы будем там вдвоем, а если кто‑нибудь сунет туда нос, я кину его в ближайший пруд.
На лице Елены заиграла злорадная улыбка, но Кафари постаралась поставить себя на место дочери. Разве приятно праздновать день рождения с незнакомыми людьми, которые к тому же тебе страшно нагрубили, пусть и в ответ на твою собственную грубость.
– Пошли разыщем такие жемчужины, что Катрина не будет спать целый год. Мы выберем их, а потом в ювелирной мастерской тебе сделают ожерелье.
Елена начала было слезать с качелей, но на мгновение задержалась и прошептала:
– Спасибо, мамочка!
Этими незамысловатыми словами девочка благодарила свою мать и извинялась перед ней, обращаясь к Кафари, как к другу, и надеясь, что ее дружба не будет отвергнута.
– Не за что, детка. С днем рождения, дорогая моя!
Лицо Елены осветила ласковая улыбка. Она взяла мать за руку, и они зашагали к прудам, в которых рос жемчуг.

ГЛАВА 15

I

Я пробуждаюсь, как только мои внешние датчики посыпают сигнал на процессоры, оценивающие степень возникшей угрозы. Проснувшись, я тут же изучаю все вокруг себя. Рядом с моей правой гусеницей стоит Саймон. Он разговаривает с тремя неизвестными мне мужчинами. Все они только что вошли в запретную зону вокруг моего корпуса и разбудили меня. Я полагаю, что Саймон нарочно заманил их поближе, чтобы я проснулся.
Один из незнакомцев вооружен. Он прячет пистолет в наплечной кобуре под пиджаком. Несмотря на это, я пока не открываю по нему огонь, пристально следя за развитием событий и ожидая сигнала Саймона к началу боевых действий. Я начеку, ведь мой командир не вооружен.
Трое незнакомцев, появившихся в моем ангаре, одеты в штатское. Двое могут похвастаться очень широкими плечами и накачанными мускулами. Они больше похожи на грузчиков, а не на помощников президента Джефферсона, как гласит код, переданный их магнитными пропусками в секретную зону базы «Ниневия». Впрочем, мое внимание приковывает к себе главным образом третий мужчина, с пистолетом. Ожидая развития ситуации и команд Саймона, я начинаю разыскивать информацию на каналах Кибернетической бригады. У незнакомца магнитный пропуск старшего советника президента, выданный на имя Сара Гремиана. Сар Гремиан выше Саймона и очень широк в плечах. У него мышцы, как у боксера тяжеловеса. Он лыс, а его недовольное, злое лицо изрыто оспинами так, словно в молодости советник президента страдал угрями. Он говорит голосом капрала, отчитывающего на плацу новобранцев.
Судя по всему, я проснулся в разгар спора между моим командиром и незнакомцами. Ускоренное сердцебиение людей, учащенное дыхание и выражение лиц – все говорит о том, что они ссорятся. Сейчас Саймон явно не желает выполнять требования.
– Нет, нет и еще раз нет! Я уже все сказал вам, когда вы звонили мне из Мэдисона…
Двое громил, сопровождающие президентского советника, приходят в ярость. Они краснеют и сжимают огромные, как кувалды, кулаки. Стоит им сделать хоть шаг к моему командиру, и я… Но они остаются на месте, и я тоже ничего не предпринимаю.
Сар Гремиан цедит сквозь зубы:
– Вы отказываетесь выполнять приказ президента? У Саймона на скулах заиграли желваки.
– Вы пока еще не президент Джефферсона. Советники президента не имеют право распоряжаться линкором.
– Сейчас вы получите приказ лично от президента. – С этими словами Сар Гремиан берется за коммуникационное устройство.
– Не трудитесь. Я откажу Жофру Зелоку точно так же, как отказал Джону Эндрюсу, когда тот потребовал от меня похожей услуги. Сухопутные линкоры не предназначены для подавления беспорядков среди гражданского населения. «Блудный Сын» создан для борьбы с тяжелыми боевыми машинами противника, а не для того, чтобы давить безоружную толпу.
Поразмыслив, Сар Гремиан решает не беспокоить пока президента.
– Давайте я растолкую вам ситуацию, Хрустинов. Толпа протестующих перед зданием Объединенного законодательного собрания отказалась разойтись, несмотря на неоднократные приказы отправляться по домам. Демонстранты блокировали улицу Даркони. Сейчас нельзя пройти ни по Парку имени Лендана, ни по Парламентской площади. Они распоясались до того, что воздвигли баррикады у всех входов и выходов в здание парламента. Депутаты и сенаторы заперты в здании, а президент Зелок не может покинуть свою резиденцию.
Саймон пожал плечами:
– Это ваши проблемы. Для их решения в Мэдисоне полно полиции. На базе «Ниневия» ежегодно обучается пять тысяч курсантов в течение пяти лет. Если я еще не разучился считать, в вашем распоряжении должно быть двадцать пять тысяч полицейских. Вот и пусть они отрабатывают деньги, на которые вы их кормите, поите и одеваете.
– Не заговаривайте мне зубы, Хрустинов! – злобно рявкнул Сар Гремиан. – Президент Зелок требует, чтобы эту толпу преступников и агитаторов разогнал линкор.
– Так, значит, это «преступники и агитаторы»? – Саймон говорит спокойным ледяным голосом, как всегда, когда он вне себя от ярости. – А ваши джабовские бандиты – ангелы?
– Вы пожалеете об этих словах, полковник! – с побагровевшим лицом просипел Сар Гремиан.
– Это вряд ли! – невозмутимо ответил Саймон.
Сар Гремиан сжимает и разжимает кулаки, явно пытаясь взять себя в руки. Наконец он приходит в себя настолько, что в состоянии вернуться к прежним рассуждениям:
– Эти безумцы угрожают расправиться с сенаторами и депутатами! А все из‑за какого‑то несчастного закона по борьбе с преступностью. Президент Зелок не потерпит, чтобы его шантажировала толпа погромщиков. Немедленно отправляйте туда ваш линкор!
– Вы так ничего и не поняли, Гремиан! Сложнейшую боевую машину весом в четырнадцать тысяч тонн не применяют для разгона проводимой на законном основании политической демонстрации. Согласно конституции Джефферсона, вы вообще не имеете право приказывать демонстрантам разойтись, пока они не закончили выражать свой протест. Так что эти люди не обязаны расходиться по вашей команде. Использование же сухопутного линкора в качестве угрозы и средства для разгона мирной манифестации незаконно и представляет собой посягательство на собственность Конкордата. Кроме того, это вообще глупо. Если вы бросите линкор против безоружных людей, ваше правительство утратит доверие, и протестующих станет еще больше.
– Более того, – саркастическим тоном добавил Саймон, – такой поворот событий может даже воспрепятствовать принятию закона, который, кажется, вам очень нравится. Хотя я нахожу, что предусматриваемые им меры не понизили уровень преступности ни в одном из населенных людьми миров.
– Хватит болтать! Мы и без вас решим, что нам делать. Выполняйте приказ! Немедленно отправляйте линкор в Мэдисон!
– И не подумаю!
Сар Гремиан опять побагровел и вышел из себя:
– Ах, вот ты как! Что ж, сам напросился! Ты уволен, бездельник!
Саймон рассмеялся. Сар Гремиан явно этого не ожидал, и у него на лице появилось озадаченное выражение.
– Ты думаешь, что можешь меня уволить?! Это не имеет права сделать даже ваш Жофр Зелок. Да и вообще никто на вашей жалкой планете. Я нахожусь здесь по условиям договора с Конкордатом и уеду отсюда только по приказу моего командования. Так что руки коротки… И ради всего святого, постарайся не путаться у меня под ногами! – Саймон произнес последние слова с таким глубоким презрением, что советник президента рассвирепел, как бык.
– Тебя, щенок, скоро с позором отправят в отставку! – прорычал он. – И я лично провожу доблестного полковника Хрустинова пинками до первого грузового корабля, пришвартовавшегося на «Зиве‑2». И не надейся, что мы отпустим с тобой жену и ребенка!
Лицо Саймона побелело, как лист бумаги. Нет, он не испугался, а тоже пришел в бешенство. Таким я не видел своего командира со времен нашего первого сражения на Этене. Он поднял пылающие ненавистью глаза на Сара Гремиана с таким выражением лица, что президентский советник даже попятился.
– Если с моей семьей что‑нибудь случится, – негромко проговорил мой командир так, словно зачитывал смертный приговор, – я тебя из‑под земли достану. Ты, кажется, забыл, что имеешь дело с офицером Кибернетической бригады, ублюдок!
Сар Гремиан окаменел. Наверное, с ним никто еще не разговаривал таким тоном. Потом ошеломленное выражение у него на лице сменилось яростью. Выругавшись, он схватился за рукоятку короткоствольного пистолета у себя за пазухой. Но прежде, чем он успел сжать ее в пальцах, я пришел в полную боевую готовность.
Все мое носовое оружие со зловещим шипением пришло в движение. Стремительно описав в воздухе полукруг, стволы моих орудий нацелились на Сара Гремиана, подчиняясь командам системы наведения, готовой открыть огонь. Лицо Сара Гремиана, как будто изрытое оспой, посерело. Он оцепенел и невольно разжал пальцы, схватившиеся было за рукоятку пистолета. Советник президента замер, глядя прямо в закопченные жерла моих орудий, ожидая, что они вот‑вот разнесут его на куски.
Я наконец нарушаю молчание:
– Ваши действия представляют собой угрозу для жизни моего командира. Мои орудия готовы к бою и наведены на вашу черепную коробку. При малейшем подозрительном движении я уничтожу вас раньше, чем вы извлечете пистолет из кобуры.
Сар Гремиан предусмотрительно замер. Мои датчики сообщают, что внутри штанины по левой ноге у него стекает струйка жидкости температурой тридцать шесть и шесть десятых градуса по Цельсию. Полагаю, что президентский советник смертельно напуган.
– Вынь руку из‑за пазухи, но очень медленно, – негромко приказывает ему Саймон.
Сар Гремиан медленно вытаскивает на свет божий пустую руку.
– Ну что ж, Гремиан. Сегодня ты, кажется, не умрешь. А жаль… Убирайся отсюда и не смей тут больше появляться!
Сар Гремиан так злобно косится на моего командира, что мне все‑таки хочется дать залп по этому опасному человеку. Хорошо бы его устранить, чтобы он в будущем не навредил Саймону. Однако управляющая мною программа не позволяет мне стрелять до тех пор, пока отсутствует непосредственная угроза. Сар Гремиан пользуется этим, чтобы ретироваться. Повернувшись кругом, он быстро покидает мой ангар, захлопнув за собой дверь. На том месте, где он только что стоял, осталась только зловонная желтая лужа. Его гориллы тоже спешат убраться восвояси, но один из них поскальзывается в луке, а другой так торопится выскочить из ангара, что удаляется лбом о косяк двери… Наконец в ангаре воцарилась мертвая тишина.
– Сынок, – негромко говорит мой командир, – этот человек не успокоится, пока не расправится со мной. Запиши сигналы моего коммуникационного устройства и устройств Кафари и Елены. Никто больше не должен подходить к нашему дому ближе чем на сто метров. Пока я не отменю этот приказ, следи за нашим местоположением и немедленно сообщай, если в радиусе тех лее ста метров от меня, Кафари или Елены появится что‑нибудь представляющее собой опасность.
Саймон нахмурившись смотрит на стенку ангара, за которой находится задняя дверь его дома.
– Ну все, – мрачно бормочет он, – теперь они будут меня шантажировать. Но я им не позволю это сделать, и мне поможет Конкордат.
Я понимаю, что перед глазами моего командира снова замелькали призраки Этены, и стараюсь по возможности его успокоить.
– Я не потерплю угроз или шантажа, мешающих мне выполнять мое задание на этой планете, Саймон!
Мой командир вздрогнул, но тут же взял себя в руки и заговорил вполголоса, словно разговаривая с самим собой:
– Иногда ты говоришь вещи, которые меня пугают.
– Зачем мне тебя пугать?! А вот Сара Гремиана я напугал так, что он чуть не наложил в штаны… Может, включить шланг дезактивационной системы и помыть пол?
– Ты – прелесть! – Немного оживился мой командир. – Да уж, уберись здесь, пожалуйста.
Потом он снова посерьезнел и добавил:
– Если я заранее не предупрежу тебя о том, что жду гостей, приходи в состояние полной боеготовности, если заметишь на расстоянии ста метров любого известного или неизвестного тебе постороннего человека. Все сказанное касается и случаев, когда внутри этой зоны появится какое‑нибудь оружие, или оно будет находиться в непосредственной близости отсюда, или кто‑нибудь направит его в нашу сторону. В этой ситуации ты должен немедленно нейтрализовать источник угрозы… Спасибо тебе за то, что ты только что спас мне жизнь… Однако теперь, как ты сам понимаешь, моя карьера под угрозой…
Несколько секунд я размышляю над последними словами моего командира и прихожу к не очень приятным выводам. Саймон – блестящий офицер. Он не заслуживает отставки из‑за моих действий. Я в очередной раз невольно думаю о том, что мне нельзя пытаться что‑либо сделать в одиночку, без человека, который направлял бы мои действия, разбираясь в сложных отношениях между своими соплеменниками. Я никогда не работал без командира. Я для этого просто не предназначен.
Кроме того, Джефферсон находится далеко от ближайшего принадлежащего Конкордату склада запчастей и боеприпасов. Если я останусь один на один с местными властями, которых придется заставлять выполнять их договорные обязательства, то мне наверняка будет трудно пополнять израсходованные боеприпасы и ремонтировать себя после боевых повреждений. В такой ситуации новое нападение яваков или мельконов может закончиться катастрофой для этого мира.
Еще хуже то, что в связи с хитросплетениями политической жизни на Джефферсоне я вряд ли смогу самостоятельно формулировать правильную стратегию действий при выполнении любого задания, не раздражая при этом политиков, от которых зависит моя работа. Например, в случае с Саром Гремианом я поступил в соответствии со своей программой, где четко оговаривалось, что я должен сделать, если жизни моего командира угрожает опасность, и проявил при этом большую сдержанность. И все же мои действия привели к конфликту, в результате которого может погибнуть карьера блестящего офицера. Впрочем, я не знаю, каким иным способом я мог бы его спасти. Преврати я советника президента в кровавую кашу, это вряд ли способствовало бы укреплению и так не самых дружеских отношений между Саймоном и тем, кому он сейчас вынужден подчиняться. Свою неспособность понять, как мне лучше было действовать в указанной ситуации, я объясняю собственным неумением строить сложные логические цепочки. А ведь это необходимо для определения зачастую непредсказуемой человеческой реакции, которая зависит от огромного количества постоянно меняющихся факторов. Я не похож на сухопутные линкоры 23‑й или 24‑й модели. Мои создатели не заложили в меня способность к таким сложным логическим выкладкам. Осознав это, я чувствую, как мое внутреннее беспокойство перерастает в панику.
– Саймон, если тебя отзовут с Джефферсона, Окружное командование вряд ли пришлет тебе замену, а я не приспособлен действовать без командира. Это могут делать автономные линкоры двадцать третьей и двадцать четвертой модели. Я всего лишь линкор двадцатой модели. Мои процессоры и программы недостаточно сложны, чтобы принимать в бою решения так же безошибочно, как человек. Без командира я погибну во втором или третьем сражении.
– Неужели мой отважный, усыпанный наградами друг волнуется? – Саймон улыбается, но в глазах у него таится печаль. Вот такие они – люди! Не поймешь, радуются они или горюют – По‑моему, еще рано расстраиваться. Не забывай о том, что и в линкоры двадцатой модели заложена способность к самостоятельным действиям. Кроме того, за сто лет сражений ты накопил кое‑какой опыт и всегда можешь связаться с бригадой.
Такая перспектива меня не очень радует. Ведь на пересылку моего сообщения даже по ускоренной космической связи потребуется время. Потом какой‑нибудь офицер из состава Окружного командования будет анализировать отправленные мною данные, принимать решения о том, как лучше действовать в постоянно меняющейся ситуации на поле боя, что находится от него на расстоянии многих световых лет, опять отправлять приказ сквозь космическое пространство…
– Крайне неразумно лишать линкор двадцатой модели командира, который гораздо лучше его разбирается в сложной боевой обстановке. А ведь с момента смерти Абрахама Лендана положение на Джефферсоне нестабильно. Более того, мне кажется, что за восемь лет и девятнадцать дней, проведенных мною в отключенном состоянии, положение только ухудшилось.
– Это еще мягко сказано! Оно стало просто катастрофическим! – Как всегда в расстроенных чувствах, Саймон ерошит себе волосы. Я замечаю, что в них уже серебрится седина, и с грустью думаю о быстротечности человеческого века. Стареют и самые блестящие офицеры. Они даже умирают. Если Саймона переведут в другое место, я, по крайней мере, буду избавлен от необходимости оплакивать друга, которого безгранично уважаю.
– Что же мне делать? – спрашиваю я, чувствуя себя положительно беспомощным.
– Ознакомься с текущей политической ситуацией, а потом мне снова придется тебя выключить во исполнение приказа законно избранного президента Джефферсона, будь он проклят! – с раздраженным сарказмом отвечает Саймон. – Впрочем, я сделаю это не сейчас. Еще не хватало, чтобы я отключил линкор сразу после того, как мне угрожал наемный убийца! Собери как можно больше информации и жди от меня сигнала. А пока смотри в оба! Что, если эти молодчики решат нанести нам сегодня визит, чтобы отомстить за своего описавшегося начальника!
– А что представляет из себя этот Сар Гремиан? – спрашиваю я и начинаю поиск его досье в информационной сети.
– О, это настоящее исчадие ада! – говорит Саймон, обращаясь к ближайшей из моих внешних камер. – Такому палец в рот не клади. Если понадобится, он пойдет по трупам. Недаром его взял к себе в помощники сам Жофр Зелок.
Не говоря больше ни слова, Саймон покидает мой ангар. Дверь за ним хлопнула громче, чем за Саром Гремианом. Потом со стороны дома раздался хлопок входной двери. Через семьдесят три секунды мой командир отправил короткое зашифрованное сообщение на частоте наручного коммуникационного устройства Кафари. Я полагаю, что он упреждает возможные действия противника. Получив заранее установленный условный сигнал, Кафари должна понять, что дело плохо, и, возможно, немедленно покинуть работу, забрать из школы Елену и на несколько часов или даже дней спрятаться с ней в надежном месте. Саймон не выходит из дома, и я приступаю к выполнению его приказа.
Узнав побольше о Саре Гремиане, я начинаю жалеть о том, что не расстрелял его на месте. У меня пока не очень много данных, но уже из них вытекает, что это – человек непомерных амбиций, готовый пойти на все ради их удовлетворения. Он всегда оказывается на стороне победителя и очень опасен для общества.
Судя по всему, он помогает президенту Джефферсона тем, что с помощью оголтелой пропаганды создает так называемые общественные движения, продвигающие удобные для действующей власти законы. Он автор сомнительного Закона о защите счастливого детства, гарантирующего право на самоопределение и право голоса всем детям, начиная с десятилетнего возраста. А наивные детишки, естественно, голосуют за ДЖАБ’у. Кроме того, этот закон существенно затормозил эмиграцию с Джефферсона фермеров, стремившихся покинуть планету, правительство которой относилось к ним враждебно, ведь теперь их дети имели полное право отказаться уезжать со своей родины. Не будь этого закона, на Джефферсоне вообще не осталось бы людей, способных возделывать землю и разводить скот, а руководству ДЖАБ’ы явно не хочется голодать.
Кроме того, Сар Гремиан принимает активнейшее участие в раздувании новой волны истерии в Мэдисоне и других крупных городах. Он, видите ли, стал виднейшим борцом с преступностью. Несколько месяцев с помощью откровенной демагогии и бесстыдного манипулирования фактами он готовил общественное мнение к принятию закона об обязательной регистрации оружия, против которого и протестовали сегодня манифестанты. Этот человек явно не только беспринципен, но и очень осторожен. Мне не удалось обнаружить в его действиях никаких открытых нарушений закона. С другой стороны, на форумах в информационной сети Джефферсона очень многие выражают недовольство его действиями, пишут, что испытывают страх перед их последствиями, а также порицают советника президента, его вспыльчивость и грубость, в которых я имел возможность сегодня убедиться лично.
Если Саймона отстранят от командования, президент Джефферсона, скорее всего, будет управлять мною через Сара Гремиана. При мысли об этом мои логические процессоры начинают выдавать такое, что я немедленно беру их под самый жесткий контроль. Не хватало еще вывести управляющую мною логику из строя! В этом случае автоматически сработает протокол перезагрузки моего электронного мозга, лишающий способности к самостоятельным действиям линкоры с нестабильной психикой. Что станет с Джефферсоном, если я выйду из строя?
Чтобы взять себя в руки, я стараюсь сосредоточиться на изучении архивов правительственной компьютерной сети и передач новостей. Пока Саймона не вынудили снова меня отключить, я пытаюсь понять, какая опасность ему угрожает. Сар Гремиан и его приспешники знают, что я бодрствую. Я с минуты на минуту ожидаю президентского приказа снова усыпить меня. Интересно, сколько времени понадобится советнику, чтобы прийти в себя, преодолеть стыд и признаться президенту в том, что произошло в моем ангаре?! Я должен как можно полнее использовать свой краткий срок перед, возможно, очень долгим сном.
Непрерывные и крайне тенденциозные «прямые» репортажи об акции протеста, занимающие последние шесть с половиной часов большую часть эфирного времени на коммерческих каналах, представляют собравшихся на Парламентской площади манифестантов в самом мрачном свете. Репортеры тараторят на почти непонятном мне политическом жаргоне. Они постоянно упоминают какие‑то прошлые события, которые мне неизвестны и в которых мне некогда разбираться.
Журналисты в основном высказываются в эмоциональном ключе, пытаясь повлиять на психику слушателей. Они намекают на какие‑то неизвестные мне прошлые события, явно стараясь пробудить у слушателей отрицательное отношение к демонстрантам, к которым сами – по неизвестным мне причинам – относятся с презрением и отвращением. Чтобы выяснить причины, побудившие людей выйти на демонстрацию, мне пришлось потратить невероятно много времени – целых две минуты. Мне удалось это сделать лишь после того, как я проник в информационной сети на форумы каламетских фермеров.
Я не сразу понял, почему Объединенное законодательное собрание Джефферсона считает необходимым включить в свою программу по борьбе с преступностью закон о лицензиях на приобретение и ношение оружия. В джефферсонской конституции прямо говорится о праве граждан этой планеты владеть оружием и применять его для самообороны. Однако Сенат и Законодательная палата твердо намерены принять свой неконституционный закон.
Еще пять с половиной минут я озадаченно изучаю стенограммы дебатов в Сенате и Законодательной палате, положения конституции и семнадцать поправок к ней, а потом перехожу на форумы и передачи последних известий в сети, пытаясь еще глубже вникнуть в суть дела.
Я обнаруживаю горячие споры вокруг стремительного роста преступности. Лишь за последние три месяца в результате разбоев и грабежей в мэдисонских магазинах погибли пятьдесят три человека. Бандитизм получил широкое распространение в промышленной зоне возле города Анион, где без работы осталось больше половины заводских рабочих, и в горняцких городах Кадельтон и Данхэм, где закрылись целые производственные комплексы. На улице осталось около пяти миллионов человек, а ведь именно эти предприятия имели наибольшее значение для экономического возрождения Джефферсона и могли без особого труда пережить послевоенный финансовый кризис.
И тем не менее металлоплавильные, нефтеперерабатывающие и машиностроительные заводы бездействуют. На них не поступает энергия, склады пустуют. Мне не понять, почему за последние восемь лет тридцать процентов всей тяжелой промышленности Джефферсона были просто пущены коту под хвост. Может, пока я спал, здесь опять побывали яваки? Сгорая от любопытства, я начинаю изучать архивы новостей, не упуская из поля зрения продолжающуюся демонстрацию.
ДЖАБ’а требует полного контроля над владельцами и торговцами оружием, утверждая, что только так можно сократить число разбойных нападений. Я не вижу прямой связи между лицензированием продажи оружия, владения им и снижением преступности, так как в девяносто трех случаях из ста вооруженные грабители – по их же собственным признаниям – пользовались украденными ружьями и пистолетами.
Кроме того, я обнаружил документально подтвержденные данные о том, что девяносто процентов находящегося в частной собственности оружия приходится на сельские районы Джефферсона, где еще в изобилии встречаются опасные хищники, а жители полны решимости самостоятельно защищать себя и свои семьи. Однако, согласно источникам в джефферсонской полиции и прокуратуре, девяносто семь с половиной процентов преступлений с применением оружия происходит в крупных городах, жители которых владеют ничтожно малым количеством оружия.
Это противоречие кажется мне неразрешимым. Я не понимаю, почему утверждают, что этот никому не нужный закон, бессмысленность которого можно легко доказать, может спасти планету от обрушившейся на нее волны преступности? Может быть, мой электронный мозг слишком примитивен и не способен уловить какой‑то важнейший момент, которым все и объясняется?
Я все еще борюсь с этой головоломкой, когда с Саймоном выходит на связь президентская резиденция. Я направляю сообщение моему командиру и по недовольному голосу Жофра Зелока понимаю, что он взбешен.
– Что вы там вытворяете, Хрустинов?! Ваша чокнутая железяка чуть не убила моего старшего советника!
Саймон отвечает ледяным тоном, каким часто отдает приказы в сражении:
– Сар Гремиан попытался с угрожающим видом извлечь оружие в непосредственной близости от боевого линкора «ноль‑ноль‑сорок‑пять». В этой ситуации линкор действовал согласно заложенной в него программе и проявил при этом большую сдержанность.
– Вы называете это сдержанностью?! – С этими словами президент Джефферсона внезапно возник на экране. Он в ярости и, как хамелеон, вращает глазами на побагровевшем лице.
Саймон наверняка тоже зол, но не повышает голоса:
– Господин Гремиан, кажется, жив и здоров. Он лишь описался от страха. Уверяю вас, лишь самый воспитанный и сдержанный сухопутный линкор не станет расстреливать на месте человека, пытающегося убить его командира.
– Сар Гремиан и не собирался вас убивать. У него есть двое свидетелей. Вы лжете!
– Лжете вы или ваш драгоценный советник!.. Постарайтесь понять, что я не домохозяйка, которую можно запугать, обмануть или подкупить. Я направлю видеозапись со всем, произошедшим в ангаре линкора, Окружному командованию. Уверяю вас, Конкордат заставит вас дорого заплатить за попытку убийства офицера Кибернетической бригады.
Несколько мгновений Жофр Зелок молча хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Мясистое лицо президента налилось кровью так, что стало почти таким же пунцовым, как его галстук. Судя по всему, Жофр Зелок еще меньше Сара Гремиана привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Потом он прищурился с таким угрожающим видом, что у меня прошел зуд по всем системам поражения, жаждущим немедленно прийти в полную боевую готовность.
– А как вы объясните вашему командованию, почему линкор, который я приказал выключить, вдруг начал –действовать? Выходит, вы не выполнили мой приказ!
– Ничего подобного! Линкор нельзя полностью «выключить». Для этого его нужно вывести из строя. Даже тяжело поврежденные линкоры могут сто лет дремать, а лотом за тысячную долю секунды пробуждаться и приступать к активным действиям. Сар Гремиан сам разбудил «Блудного Сына». Он пронес оружие на территорию сверхсекретного военного объекта. Уже только за это линкор имел право пристрелить его как собаку. Да будет вам известно, линкор пробуждается при появлении любого постороннего предмета в запретной зоне вокруг его корпуса. Если же там появляется вооруженный человек, линкор готов действовать в то же мгновение. Если кто‑нибудь пытается применить оружие, линкор нейтрализует этого человека. Если вы мне не верите, – с легким сарказмом добавил Саймон, – можете послать запрос в Окружное командование, которое подтвердит все сказанное мною. Но не забудьте приложить к запросу копию снятой «Блудным Сыном» видеозаписи. На ней хорошо видно, как Сар Гремиан пытается меня застрелить.
Лицо президента Зелока приобрело фиолетовый оттенок.
– Это излишне… Ладно, я рассмотрю ваше объяснение, а сейчас мне нужна от вас лишь одна вещь! Немедленно направьте линкор в Мэдисон и очистите столицу от толпы погромщиков!
– Как я уже сказал Сару Гремиану, – ледяным тоном ответил Саймон, – «Блудный Сын» не покинет свой ангар. Я понимаю, что вам очень хочется разогнать недовольных вашим режимом с помощью ядерного оружия моего линкора, но задумывались ли вы о его габаритах и о ширине мэдисонских улиц?
– В каком смысле?
– «Блудный Сын», – терпеливо начал объяснять Саймон так, словно вел урок в школе для умственно отсталых детей, – очень крупная машина. Расстояние между его гусеницами больше ширины почти всех улиц Мэдисона. Он, конечно, проедет по улице Даркони, но обдерет при этом фасады зданий, сшибет все балконы и передавит все ларьки и припаркованные автомобили. А для того, чтобы добраться до улицы Даркони, он будет на протяжении пяти километров крушить дома на других улицах… А ведь я говорю только о его гусеницах. Да будет вам известно, что во многих местах его корпус и стволы орудий выступают за их границу. Причем намного! Если вы хотите, чтобы «Блудный Сын» рассеял демонстрантов на Парламентской площади, вам надо решить, какой именно угол здания Объединенного законодательного собрания ему можно обрушить, чтобы въехать на эту площадь. Конечно, он может пощадить ваших парламентариев, но для этого ему придется протаранить концертный зал в Парке имени Лендана, или сломать юго‑восточный угол Музея науки и промышленности, или превратить в обломки северное крыло здания джефферсонского Верховного Суда. Уверяю вас, сухопутный линкор стоит направлять в центр Мэдисона только в случае нападения яваков иди мельконов, потому что они, в отличие от «Блудного Сына», сравняют с землей не только часть его зданий, а весь город.
Жофр Зелок тяжело дышит, а потом хрипит, как удавленник:
– Он что, не проедет по улицам?1
– Совершенно верно. Когда вы стали президентом, – с издевкой продолжал Саймон, – в ваше распоряжение передали основные технические характеристики боевого линкора «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Полагаю, вы с ними ознакомились.
– Мне не упомнить все, с чем я знакомился!.. Что ж, если ваша проклятая жестянка не проедет по улицам, как вы будете разгонять погромщиков?
– Я?! – удивленно подняв бровь, переспросил Саймон. – Я тут вообще ни при чем. Вы сами должны разобраться с теми, кто на законных основаниях организовал демонстрацию. Конечно, если вы натравите на безоружных людей свору полицейских государственной безопасности, я не останусь в стороне. Конкордат никому не спускает с рук расправы над мирными жителями, геноцид и тому подобное. По правде говоря, вы сейчас в очень незавидном положении… Пораскиньте мозгами, прежде чем отдавать необдуманные приказы!
– Ладно, – злобно прошипел Зелок, вытаращив полные ненависти глаза.
– У меня к вам больше нет вопросов. Пока… – зловещим тоном добавил он и прервал связь.
Я на всякий случай записал весь разговор. Саймон сделал все от него зависящее. Теперь остается только ждать.

II

Получив условный сигнал от Саймона, Кафари чуть не лишилась чувств, но выполнила все, о чем они договаривались. Она забрала упиравшуюся дочь из школы прямо во время урока и вылетела домой. По пути она не выходила в эфир и до боли сжимала штурвал аэромобиля. Впрочем, управляя воздушной машиной, Кафари немного отвлеклась от мыслей о Елене, которая всю дорогу из школы злилась и раздраженно фыркала.
Одного взгляда на лицо Саймона Кафари хватило, чтобы понять, что все гораздо хуже, чем она предполагала. У нее побежали по спине мурашки и задрожали колени. Саймон сидел перед компьютером и смотрел пустыми глазами на сообщение, о содержании которого Кафари не хотелось даже думать. Ей еще не приходилось видеть мужа таким. Она с ужасом прочла в его потухшем взгляде страх и горечь поражения.
– Саймон! – прошептала она.
Он повернулся к жене, взглянул на Елену, а потом снова перевел взгляд на Кафари:
– Закрой дверь…
Кафари дрожащими руками закрыла дверь и заперла ее на замок. Повернувшись к мужу, она увидела, что он все еще смотрит в ее сторону.
– Меня только что поставили в известность, – хрипло сказал он, – что Жофр Зелок, ссылаясь на положения договора, потребовал отстранить меня от командования «Блудным Сыном», грозя в противном случае разорвать отношения с Конкордатом.
Кафари схватилась за спинку дивана:
– Он имеет право этого требовать?
– Да, если за это проголосуют Сенат и Законодательная палата, а в их поддержке Зелока сомневаться не приходится.
– Что же произошло? – дрожащим голосом спросила Кафари.
– На Парламентской площади Мэдисона сейчас идет демонстрация. Президент Зелок хотел, чтобы я бросил против демонстрантов «Блудного Сына», но я отказался. Тогда ко мне явился Сар Гремиан с парой телохранителей и стал настаивать на том, чтобы я выполнил приказ Зелока. Я послал его подальше, и Гремиан схватился за пистолет, но «Блудный Сын» оказался быстрее, – невесело рассмеявшись, сказал Саймон. – Жаль, что он не пристрелил его… Жофр Зелок взбесился, а я отправил сделанную «Блудным Сыном» видеозапись Окружному командованию.
– Ответ уже пришел, – с горечью в голосе продолжал он. – Раньше бригада никогда не реагировала так быстро в подобных ситуациях. Это о многом говорит.
Кафари пересекла комнату на не слушавшихся ее ногах и заставила себя прочесть текст сообщения.
«Бригада поддерживает и одобряет ваши действия, но Конкордат не может позволить себе потерять союзную планету в нынешней ситуации, когда на нескольких фронтах ведутся беспрецедентно ожесточенные бои. Ввиду того что боевой линкор‑0045 способен действовать самостоятельно, а вероятность нового удара по Джефферсону со стороны Силурийской бездны мала, Окружное командование приняло решение назначить вас командиром другого сухопутного линкора, базирующегося в районе Хаккора, где в течение ближайших недель можно ожидать удара противника по трем населенным мирам. В район новой дислокации вас доставят на борту легкого крейсера, который прибудет на Джефферсон через три дня. Членам вашей семьи, желающим покинуть Джефферсон, будет предоставлено жилье при штаб‑квартире Окружного командования».
– Боже мой! – прошептала Кафари, глядя на сидевшего с убитым видом Саймона.
– Ты ведь не хочешь уезжать? – спросил он.
– Я поеду за тобой куда угодно! – не раздумывая ни секунды, выпалила Кафари.
Внезапно раздался голос Елены.
– Куда это вы собираетесь? – подозрительным тоном спросила девочка.
– Твоего отца переводят на другую планету. Мы будем жить при штаб‑квартире Окружного командования.
– Это вы там будете жить, а я никуда не поеду! Кафари открыла было рот, чтобы отчитать дочь, но так ничего и не сказала, с ужасом вспомнив о том, что Елене недавно исполнилось тринадцать. Согласно джабовскому Закону об охране счастливого детства, она уже пользовалась «правом на самоопределение». Теперь родители не могли заставить ее последовать за собой. Взглянув на поникшие плечи Саймона, Кафари поняла, что он предвидел такое развитие событий, и рухнула на диван, обхватив голову руками. Ее мужа переводят с Джефферсона по требованию бесчеловечного режима, желающего давить гусеницами линкора безоружных демонстрантов, а их дочь не желает ехать с ними! Кафари знала, что Елена очень упряма, и не сомневалась в том, что она не согласится расстаться с милой ее сердцу ДЖАБ’ой. Но должен же быть какой‑то выход! Надо как‑то убедить Елену поехать вместе с ней!
Жить вдалеке от Саймона, ежечасно ожидая похоронки и тратя время на скандалы с собственной дочерью, которые с каждой неделей становились все ожесточенней… Кафари очень хотелось доказать себе, что ее жизнь не рухнула, как карточный домик, но Саймон молча сидел с мрачным видом. Ему нечем было ее утешить. Скоро они разлучатся. Кафари потеряла все, что любила. Проклятые джабовцы!
– Елена, – глухо сказала Кафари совершенно чужим голосом, – отправляйся к себе в комнату!
Девочка скроила недовольную физиономию, но подчинилась и ушла, затворив за собой дверь.
Саймон взглянул на Кафари, и та посмотрела ему прямо в глаза.
– Я не смогу поехать с тобой, – наконец прошептала она.
– Разумеется…
– Не могу же я бросить здесь одну нашу дочь. Джабовцы завладели ее сердцем и душой и отравили ее мозг. Я должна ее освободить. Я буду бороться за нее. Надо донести до нее правду… Если я поеду с тобой и окажусь одна на военной базе, где вообще никого не знаю, я просто сойду с ума…
– Я понимаю.
Саймону было больше нечего сказать. Он хорошо знал жену и предвидел, как она поступит. На самом деле он смирился с этим еще до того, как Кафари прилетела домой.
Подойдя к Саймону, Кафари опустилась на колени возле кресла и крепко обняла мужа. Саймон дрожал. Она тоже. Он встал из кресла, поднял ее на ноги, стиснул в объятиях и долго не размыкал их.
– Ты не знаешь, как мне нужна, – тихо прошептал Саймон.
Кафари ничего не сказала. Она уткнулась лицом в плечо мужу, чувствуя, как бешено стучит его сердце. Ей застилали глаза слезы. Она испытывала такую боль в сердце, что забыла обо всем, даже о ненависти к ДЖАБ’е. О мести еще будет время подумать! Сейчас она в первую очередь боялась за Саймона. Он может погибнуть в бою, если мысли о жене и дочери будут неотступно преследовать его.
Саймон вздрогнул, с трудом перевел дыхание, слегка ослабил объятия и откинулся назад, чтобы заглянуть в заплаканные глаза жены. Он заставил себя ласково улыбнуться и бережно стер слезы у нее со щеки.
– Ты что, не знаешь, что супруги полковников никогда не плачут?! Разве можно сражаться, вспоминая о женщине с распухшим носом и бигудями в волосах!
Кафари не то всхлипнула, не то рассмеялась.
– А никто и не плачет, – сказала она, моргая и изо всех сил стараясь взять себя в руки. – Но что же нам все‑таки делать?
– Мы выполним свой долг, – решительно заявил Саймон. – Ты же самый сильный и замечательный человек на свете!
– Не знаю, что во мне замечательного, – затрясла головой Кафари. – Кроме того, сейчас я, наверное, похожа на дохлую кошку.
– Не говори ерунды, – улыбнувшись, сказал Саймон и вздохнул. – У меня много дел. Через три дня я уезжаю, но пока я еще командир «Блудного Сына», и мне надо с ним поработать. Хотя Окружному командованию сейчас явно не до Джефферсона, оно наверняка ознакомилось с видеозаписью визита Сара Гремиана и, несмотря на все угрозы Жофра Зелока, не отстранило меня от командования линкором немедленно. А он, добившись своего, так рад, что не будет протестовать из‑за каких‑то трех дней.
– А за это время ты что‑нибудь успеешь?
– Еще бы! – угрожающе заявил Саймон. Кафари поежилась. Ей оставалось надеяться на то, что Саймон знает, что делает.
– Я полечу в Мэдисон, – через некоторое время сказал он. – Мне нужно в наш банк. А вы с Еленой никуда не выходите и не открывайте никому, кроме меня. «Блудному Сыну» приказано никого не подпускать к нашему дому, но на всякий случай держите пистолет под рукой.
– Может, начать собирать твои вещи? – дрогнувшим голосом спросила Кафари.
– Пожалуй, да, – вздохнув, ответил Саймон. – Займи чем‑нибудь свои мысли. Собери мне вещи – военную форму, пистолеты, туалетные принадлежности и все остальное. Положи пару штатских костюмов, не больше. Не хочу брать с собой много багажа.
– Я разложу все в две стопки: в одну – то, что ты мне сказал, а из другой сам выберешь то, что тебе понадобится.
Саймон нежно поцеловал жену и пошел к двери. Кафари ужасно захотелось броситься за ним, попросить его быть поосторожнее, выразить все чувства, что теснились у нее в душе, но она не сдвинулась с места и даже заставила себя не расплакаться. Ведь она жена полковника! Только сейчас Кафари поняла, что это на самом деле значит. Она взяла себя в руки, решительно подняла голову и отправилась в спальню собирать вещи мужа.
Елена бросилась на кровать и целый час горько плакала.
Это несправедливо! При одной мысли о том, что ей придется лететь в другую звездную систему, покинуть друзей, дом и никогда больше не видеть Эми‑Линн, Елену сотрясали рыдания, и она вжималась лицом в подушку. Больше всего на свете девочка ненавидела сейчас Кибернетическую бригаду. Она честно пыталась полюбить отца, но у нее это не получалось. Иногда ей было очень хорошо с матерью, но бывало, что они становились друг другу совсем чужими и разговаривали словно через стеклянную стену, сквозь которую Елене было не докричаться до матери.
А теперь родители требуют, чтобы она отправилась с ними. Вот так, просто сложила вещи и полетела туда, где вообще никого не знает! У Елены все холодело внутри при одной мысли о том, что она будет ходить в новую школу, где никто не понимает, как важно охранять природу и следить за тем, чтобы закон защищал права детей, где ее не будут любить, потому что она не похожа на остальных, а ее отец – наемный убийца…
Елена стала впадать в панику, страх и отчаяние переполняли ее маленькое сердце. Она думала, что рассталась с этими чувствами навсегда, но оказалось, что они по‑прежнему дремлют у нее в глубине души. Девочку трясло, она громко всхлипывала и поливала слезами подушку. Наконец она немного успокоилась и села на постели. У нее кружилась голова. За дверями ее комнаты царила зловещая тишина. Елена подкралась к двери и насторожилась, но не услышала голосов родителей, хотя у них в спальне кто‑то вроде бы стучал ящиками комода.
Девочка подошла к окну и выглянула во двор, за которым расстилалась посадочная площадка. Отцовского аэромобиля на ней не было. Неужели он уехал, даже не попрощавшись?! Елена чуть было вновь не расплакалась, но вскоре немного успокоилась. Нет, он не мог все бросить! Ведь сейчас в доках станции «Зива‑2» нет ни одного космического корабля! Наверное, даже Кибернетической бригаде не под силу прислать свой корабль на Джефферсон мгновенно!.. Отец наверняка отправился в Мэдисон… Теперь Елена поняла, что за звуки доносятся из родительской спальни. Ее мать складывает чемоданы!
У Елены похолодело внутри. Неужели мама тоже уезжает?! Куда же ей теперь податься самой? Она имеет полное право отказаться ехать с родителями, но где же ей жить?! Может, ее возьмут к себе родители Эми‑Линн? Или ей придется жить в Каламетском каньоне с бабушкой и дедушкой? Какой ужас! С тем же успехом можно уехать с Джефферсона! В каньоне ей придется пойти в новую школу вместе с фермерскими детьми, которые будут издеваться над ней на манер двоюродных сестер и братьев… Девочке вновь стало страшно.
Наконец Елена решила уточнить в информационной сети свои права и дальнейшие действия в том случае, если ее мать уедет вместе с отцом. Найденная информация не до конца ее успокоила, но она выяснила, что сможет остаться в старой школе, если поселится в государственном общежитии. Ну и слава богу! Без друзей ей на Джефферсоне делать нечего! Елена перевела дух и решила написать обо всем Эми‑Линн. Ее лучшая подруга очень испугалась, когда мать забрала Елену из школы прямо во время урока.
Елена недовольно поморщилась. Она не понимала, зачем было нужно дергать ее в школе лишь из‑за того, что отец потерял работу, которую она и так ненавидела, и собрался лететь воевать на другую планету. Родители вполне могли улаживать свои дела, оставив ее в школе! Зачем было тащить ее домой, где ей совершенно нечего делать?! Елена начала записывать сообщение:
«У меня все в порядке. Я вообще не понимаю, зачем меня забрали из школы. Что‑то произошло, и папе придется уехать с Джефферсона. Он будет воевать на другой планете, а мама, может быть, тоже поедет с ним…»
У Елены дрогнул голос. Воевать!.. Она никогда не видела стоявший на заднем дворе линкор не то что в бою, а просто в движении. В детстве она несколько раз разговаривала с ним, но теперь эта огромная машина внушала ей страх. Она больше целого дома, ощетинилась стволами пушек, а из корпуса у нее торчат какие‑то странные приспособления… Елене было не представить себе линкор ведущим на ходу огонь из всех стволов.
Девочка снова скривилась, вспомнив госпожу Голд – старую грымзу, лгавшую другим детям про отца и его линкор. Елена до сих пор ненавидела свою первую учительницу за ее подлую ложь и по‑прежнему очень любила Каденцию Певерелл.
Елене было трудно представить себе, как машины, вроде стоящей у них на заднем дворе, могут стрелять по живым существам, которым всего‑то и надо – жить в мире с другими. Так объяснял ее учитель по динамике общественного развития господин Брайант – самый замечательный учитель во всей школе. Елена не испытывала неприязни к явакам или мельконам и не понимала, почему в Кибернетической бригаде убеждены в том, что эти существа ненавидят землян.
Девочка начала записывать сообщение с начала.
«Привет! Это Елена. Не знаю, зачем мама вытащила меня из школы только потому, что моего отца выгнали с работы. Президент Зелок потребовал, чтобы бригада перевела его в другое место. Теперь он будет командовать другим линкором на другой планете. Сейчас он в Мэдисоне. Наверное, он полетел в банк. Я не хочу жить в какой‑нибудь ужасной дыре, где никого не знаю, и никуда не поеду. Родители не имеют права заставить меня улететь вместе с ними. Если мама тоже уедет, мне придется жить в Мэдисоне в государственном общежитии, но я буду и дальше ходить в нашу школу. А это самое важное! Так что не переживай! Ничего страшного не произошло. Мы точно увидимся завтра в школе, а я пришлю тебе еще сообщение, когда отец вернется и я узнаю что к чему».
Елена отправила письмо по сети на электронный адрес Эми‑Линн. Конечно, та была еще в школе, но Елена все равно почувствовала себя спокойнее. Она вспомнила о том, что даже без родителей сохранит лучших друзей. ДЖАБ’а любит ее и защитит от дурацкой войны на других планетах! Тяжело вздохнув, девочка стала рассеянно смотреть в окно, не обращая особого внимания ни на посадочную площадку, ни на школу полиции, расположившуюся за высоким забором вокруг ее дома.
В тысячный раз Елена пожалела о том, что отец не обычный человек, с которым ей не пришлось бы спорить по малейшему поводу. Девочка не раз пыталась растолковать ему, какое огромное значение для благосостояния Джефферсона имеет ДЖАБ’а, но он и слушать ее не хотел, а только злился, и в конце концов она вообще перестала с ним разговаривать. Да и что ее родившемуся где‑то в глубинах Галактики отцу какой‑то Джефферсон?! Он не понимает ее горячей привязанности к родной планете, не знает, какое счастье иметь множество единомышленников, и как здорово, когда о тебе и обо всех остальных на планете заботится ДЖАБ’а, которая не любит лишь тех, кто портит другим жизнь, как это делают каламетские фермеры! При этой мысли Елена залилась краской, она боялась, что всю оставшуюся жизнь будет стыдиться своих родственников из Каламетского каньона, которые упрямо хранили дома оружие и учиняли погромы каждый раз, когда Сенат и Законодательная палата собирались принять какой‑нибудь закон, приводящий в восторг всех здравомыслящих людей. В школе и с друзьями Елена никогда не говорила о своих родственниках. Если о них все‑таки заходила речь, она закатывала глаза и беспомощно разводила руками, давая понять, что не хочет иметь ничего общего с этими безумцами. Елена не понимала их, так же как и они ее. От этой мысли девочка снова расстроилась, опять легла на кровать и еще некоторое время тихо плакала. Как ужасно, когда тебе уже тринадцать лет, а дома тебя не любят и не понимают!

IV

Через пять часов на радиосвязь наконец вышел Саймон.
– Кафари, я уладил наши дела в банке, составил новое завещание, оформил доверенность на твое имя. Больше мне нечего делать в Мэдисоне, и я лечу домой.
– Мы ждем тебя.
Произнося эти слова, Кафари старалась не плакать. Даже ее голос не дрожал. Когда ее муж выключил радио, она позволила себе лишь на несколько мгновений спрятать лицо в ладони.
«Не плачь! – приказала она себе. – Он не должен видеть тебя заплаканной. Ведь через три дня ему – уезжать…»
Господи, как же будут тянуться без него месяцы и годы?! Кто же будет обнимать ее по ночам и улыбаться ей утром?!
Кафари рухнула на кровать и разрыдалась. Она уткнулась лицом в подушку, чтобы Елена не слышала ее плача.
Не прошло и десяти минут, когда из динамиков компьютера Саймона раздался металлический голос:
– Кафари! Аэромобиль Саймона потерял управление! Он падает!
Кафари окаменела. Струйки ледяного пота побежали по лбу. Несколько мучительных мгновений она была не в силах пошевелиться. У Кафари резко потемнело в глазах, и ей казалось, что она перестала дышать. Потом вновь заговорил «Блудный Сын», и она услышала неподдельный страх даже в его механическом голосе.
– Аэромобиль врезался в землю. Удар был очень сильным, во коммуникационное устройство Саймона сообщает, что он еще жив. Скорее всего, эта авария подстроена. Я привел себя в состояние полной боевой готовности и связался со «скорой помощью» в Мэдисоне. Медики уже вылетели. Они будут на месте крушения примерно через десять минут.
Кафари, шатаясь, добралась до двери, нашарила сумочку, ключи, кое‑как надела туфли.
– Елена! – крикнула она. – Быстро сюда! Папин аэромобиль упал!
Распахнулась дверь Елениной комнаты.
– Он ж‑жив? – с трудом выговорила побледневшая от страха девочка.
– Сынок говорит, что жив. За ним летит «скорая помощь». Обувайся! Мы летим в больницу!
Елена нырнула к себе в спальню за валявшимися рядом с кроватью туфлями. Через две минуты они уже неслись в скоростном и маневренном аэромобиле Кафари. Поднявшись в воздух, он разогнался над оградами военной базы «Ниневия» и стрелой помчался в сторону Мэдисона.
Кафари дрожащими пальцами включила наручное коммуникационное устройство:
– Сынок! Как меня слышишь? Саймон еще жив?
– Да!
– Сообщи координаты его падения!
На экране навигационного компьютера зажглась маленькая точка места падения аэромобиля Саймона. Кафари поняла, что врачи будут там раньше ее.
– В какую больницу его повезут: университетскую или городскую?
– Университетская больница лучше оснащена, – через мгновение ответил «Блудный Сын». – Саймон при смерти. Врачи отправят его именно туда.
От отчаяния Кафари почти перестала видеть, она терла глаза руками, но это не помогало. По щекам Елены текли слезы. Она испытывала страх и еще какие‑то незнакомые и пока непонятные ей чувства.
«Блудный Сын» опять заговорил так внезапно, что девочка от неожиданности подпрыгнула на сиденье.
– Саймона привезли в университетскую больницу. Он все еще жив. Я слежу за его состоянием.
–  Елена, позвони моей: маме!
Девочка протянула дрожащую руку к коммуникационному устройству:
– Бабушка! Ты слышишь меня? Это Елена!
– Елена? Откуда ты? Из школы?
– Нет! Папа… – голос девочки сорвался, и она не смогла продолжать.
– Мама! Аэромобиль Саймона разбился! – заговорила Кафари. – Он в университетской больнице. Я лечу туда с Еленой.
– Боже мой!.. Мы немедленно вылетаем!
Через десять минут аэромобиль Кафари приземлился на площадке рядом с университетской больницей. Напуганные мать и дочь молча бросились к высоким дверям приемного покоя. Кафари подбежала к регистратуре.
– Я Кафари Хрустинова. Где мой муж?
– В реанимации. Сейчас вас проводят в комнату для посетителей.
Вскоре появился санитар. Вслед за ним Кафари с Еленой прошли по длинному, пахнувшему дезинфекцией коридору и поднялись в лифте на третий этаж. Там они обнаружили пустовавшую комнату с большим информационным экраном на стене. Кафари раздраженно выключила звук – она была не в силах смотреть глупое шоу. Испуганная и побледневшая Елена молча села на стул.
Кафари не стала садиться. Ей хотелось рухнуть на диван, но охвативший ее ужас не давал ей ни минуты, покоя. Она расхаживала по комнате, ежесекундно сверяясь с часами до тех пор, пока один их вид не стал выводить ее из себя. Она раздраженно сорвала их с руки, сунула в карман и стала снова расхаживать взад и вперед, до боли прикусив губу и нервно поглаживая запястье, на котором только что были часы. Санитар принес им поднос с холодными напитками, конфетами, и другими лакомствами, но Кафари не могла на них даже смотреть.
Когда через полчаса прибыли ее родители, Кафари, дав волю усталости и страху, разрыдалась в объятиях матери. Отец Кафари занялся Еленой, негромко стараясь втолковать ей, что все в порядке и доктора обязательно спасут ее отца. Вскоре прибыли и другие родственники Кафари. Несмотря на то что они все время переговаривались и беспомощно толпились вокруг своей дорогой Кафари, их присутствие не раздражало ее. Она знала, что в любой момент может рассчитывать на помощь и сочувствие родных. Оказавшейся среди искренне переживавших за нее людей Кафари оставалось только ждать. Периодически появлялся санитар, который, впрочем, не мог сообщить ничего нового.
– Ваш муж жив. Хирурги борются за его жизнь.
Елена сходила с дедушкой погулять по коридору. Вернувшись, дрожащая девочка прижалась к Кафари, которая обняла ее за плечи.
Наконец Елена прошептала:
– Я совсем не хотела грубить… Ну, помнишь, дома… Я просто не могу уезжать неведомо куда. Ведь здесь все мои друзья…
Девочка старалась сдержать слезы и говорила умоляющим голосом, впервые мучаясь из‑за того, что мать не хочет ее выслушать.
– Я все понимаю, – мягко ответила Кафари.
– А что, советник президента действительно хотел убить папу?.. Не может быть! В школе говорят, что он замечательный человек. Это, наверное, какая‑то ошибка!
– Как бы мне хотелось, чтобы ты была права! Елена прикусила губу и замолчала. Сидевшие вокруг родственники затихли, но стали с многозначительным видом переглядываться.
Все по‑прежнему томились в напряженном ожидании, когда раздался звук прибывшего лифта и топот множества ног. Больничную тишину нарушил резкий гомон голосов, и Кафари поняла, что ей предстоит, еще до того, как засверкали ослепительные вспышки. Так и есть – еще секунда, и в комнату ворвалась толпа журналистов в сопровождении операторов. Выкрикивавших вопросы репортеров было так много, что их лица слились перед глазами Кафари в мутное, колыхающееся желе. Елена прижалась к матери. Отец Кафари и ее дядья вклинились между ней и заполнившими всю комнату журналистами.
Потом из мглы выплыло рябое лицо человека, которого. Кафари уже приходилось видеть на экранах. Сар Гремиан! Помощник президента постарался напустить на себя сочувственный вид. Отец Кафари и остальные родственники беспомощно переглянулись. Не затевать же потасовку перед объективами камер!..
Поняв, что Сар Гремиан хочет лицемерно погладить ее по плечу, Кафари содрогнулась и вскочила на ноги.
– Не смейте ко мне прикасаться! – прошипела она. Сар Гремиан опустил руку:
– Госпожа Хрустинова, вы не представляете, какой это для меня удар!..
– Убирайтесь! – крикнула Кафари. – Мне не о чем с вами разговаривать. Если вы еще раз приблизитесь ко мне или моим родным, клянусь, я совершу то, что не сделал «Блудный Сын» несколько дней назад!
Президентский советник внезапно понял, что она способна выполнить эту угрозу, брошенную перед объективами десятков камер, и побледнел. В бесцветных глазах Сара Гремиана было нетрудно прочесть его мысли: «Да ведь эта женщина вырвала Абрахама Лендана из лап яваков! Кажется, я ее недооценил. Надо быть с ней осторожнее!»
Впрочем, Сар Гремиан быстро взял себя в руки. Все произошло так стремительно, что упивавшиеся сценой журналисты явно не поняли, что это не просто перебранка.
– Я понимаю ваше состояние, госпожа Хрустинова. Мне просто хотелось бы выразить вам искренние соболезнования от своего лица и от имени президента Зелока!
– Если это все, – ледяным тоном процедила Кафари, – то я вас больше не задерживаю.
Молодая женщина понимала, что неразумно открыто демонстрировать ненависть к высокопоставленному джабовцу, но и слушать лицемерные слова человека, дважды пытавшегося убить ее мужа, тоже было невыносимо.
Она наломала бы еще немало дров, но, на ее счастье, появился врач в белом халате и раздраженно потребовал очистить помещение от посторонних.
– Кто вас сюда пустил?! Это больница, а не телестудия! Вон! Все вон!
Появились санитары. Они стали выпроваживать журналистов и операторов в коридор. Кафари и стоявшие рядом каменной стеной родственники не двинулись с места, глядя на то, как Сар Гремиан, прищурившись, наблюдает за изгнанием журналистов.
Наконец он вновь повернулся к Кафари, с насмешливым видом отвесил ей поклон и сказал:
– Еще раз приношу вам мои соболезнования и соболезнования президента… Искренне надеюсь, что твой отец скоро поправится, – добавил он, обращаясь к жавшейся за спиной у Кафари Елене, и вышел из комнаты, с сосредоточенно‑удрученным лицом кивая в объективы камер.
Кафари даже сама испугалась своей ненависти к этому человеку. Она пошатнулась и схватилась за спинку ближайшего стула. Отец поддержал Кафари и помог ей сесть.
Хирург с озабоченным лицом пощупал ей пульс.
– Саймон?.. – прошептала Кафари, нашарила руку Елены и сжала ее в своей.
– Он будет жить.
Кафари обмякла на стуле. Слова хирурга отдавались гулким эхом у нее в мозгу.
– Он все еще в очень тяжелом состоянии, но мы привели в порядок поврежденные внутренние органы и кости. Медики «скорой помощи» сказали, что он летел на очень странном аэромобиле. Обычную машину от такого удара разнесло бы на куски.
С трудом открыв глаза, Кафари попыталась сосредоточиться на лице хирурга, но оно все время расплывалось и съезжало куда‑то в сторону. И все‑таки она заметила, что врач ей ласково улыбается.
– Меня зовут доктор Зарек, – пробормотал он.
– Очень приятно, – выдавила из себя Кафари чужим, охрипшим голосом. – Говорите все. Ничего не скрывайте!
– Ваш муж в очень тяжелом состоянии, а наша больница недостаточно хорошо оснащена…
– Но ведь у вас лучшая больница на Джефферсоне! – почти беззвучно прошептала побледневшая как смерть Кафари.
– Не волнуйтесь! – Кто‑то сжал рукой ей плечо, но она все равно чувствовала себя так, словно падает в пропасть.
Внезапно она вдохнула едкий запах и закашлялась. Мир в ее глазах снова приобрел четкие очертания. Рядом с Кафари сидел доктор Зарек, измерявший ей пульс. Медсестра налепляла ей на запястья какой‑то пластырь, стараясь привести женщину в чувство. Родственники толпились вокруг с напуганным видом.
Когда доктор убедился в том, что Кафари не грозит новый обморок, он снова негромко заговорил:
– Состояние вашего мужа действительно очень тяжелое, но, клянусь, его жизнь вне опасности. Я не забыл о вашем подвиге в Каламетском каньоне, – уважительно добавил врач. – Ведь я в свое время имел честь ; работать ассистентом личного врача президента Лендана. На самом .деле, тогда именно я сделал вам первый укол против радиации. Впрочем, вы вряд ли меня помните… В те времена у меня было гораздо больше волос и намного меньше морщин.
От его искренней дружелюбной улыбки Кафари стало немного легче.
– Я и правда вас не помню, – пробормотала она.
– Ничего страшного, – поспешил сказать хирург, погладив ее по руке. – Так вот, вашему мужу понадобится специальное реабилитационное лечение, которое мы не можем предоставить ему на Джефферсоне.
– У нас нет центров регенерации нервной системы и приборов для восстановления погибших клеток, – озабоченно объяснил он. – Согласно положениям договора, раненый офицер Кибернетической бригады должен быть немедленно доставлен на любое расстояние в клинику, способную оказать ему необходимую помощь.
– Поэтому, – неожиданно настойчивым тоном продолжал доктор Зарек, оглянувшись на дверь, за которой исчез в сопровождении журналистов Сар Гремиан, – я рекомендую без промедления вывезти вашего мужа с Джефферсона. Мне известно, что сегодня вечером к нам прибывает грузовой корабль с Мали. Он отправляется обратно завтра утром. Как только он пришвартуется на «Зиве‑2», господина Хрустинова необходимо перевести на его борт. Я отправлю с ним врача и медсестру… Поверьте мне, промедление смерти подобно!
– Я вам верю, – пробормотала Кафари, чувствуя себя такой же напуганной и беспомощной, как и ее дочь.
Потом до нее дошло, что у нее на заднем дворе находится в полной боевой готовности сухопутный линкор 20‑й модели, который слышит все ее разговоры и делает собственные выводы. А ведь он и так подозревает, что на жизнь его командира совершено покушение!..
– Вот черт!.. – Кафари схватилась за наручное коммуникационное устройство. – Сынок, ты слышишь меня?
– Так точно! Я слежу за всеми разговорами с момента вашего отъезда в больницу.
Хирург недоуменно нахмурился. Потом до него дошло, с кем и почему разговаривает Кафари, и у него удивленно округлились глаза.
Кафари тем временем откашлялась;
– Кого мы должны поставить в известность о случившемся и как нам это сделать?
– Я уже сообщил Окружному командованию о несчастном случае с моим командиром. В настоящее время я отправляю туда новое сообщение с последней врачебной информацией. Оно включает в себя ваш разговор с лечащим врачом. Я свяжусь с тобой, как только получу ответ из бригады… Мне понадобятся данные о грузовом корабле с Мали, чтобы поддерживать контакт с его капитаном и сопровождающими Саймона медиками. Саймон не может лететь на Хаккор, и Окружное командование уже послало направлявшийся к нему легкий крейсер на другое задание… Когда Саймон придет в сознание, извинись перед ним от моего лица. Я все время искал неприкрытые источники угрозы – ракеты, артиллерийские орудия, энергетические излучатели – и уж никак не ожидал, что враг исподтишка выведет из строя его аэромобиль. Моя недальновидность чуть не стоила Саймону жизни. А ведь он – один из самых блестящих офицеров, с какими мне приходилось служить. Передай ему, что мне очень стыдно.
Кафари уставилась на переговорное устройство. Конечно, она догадывалась, что «Блудный Сын» – самая сложная психотронная система в известной части Вселенной, но даже после четырнадцати лет знакомства с ним она до конца не понимала, насколько сложны управляющие им программы. Сейчас эта огромная машина разговаривала с ней металлическим голосом, в котором звучало неподдельное горе.
Она не знала, что ответить. Доктор Зарек тоже растерялся. Елена опять расплакалась. Наконец Кафари прервала мучительное молчание.
– Спасибо, Сынок! Я обязательно передам Саймону твои слова, – дрогнувшим голосом сказала она. – Обещаю!
Вновь воцарилась тишина, и Кафари с ужасом задумалась о том, кто теперь будет командовать «Блудным Сыном». Она питала на этот счет определенные подозрения, и ей становилось очень страшно.
Из слов Саймона и других источников она знала, что сухопутный линкор 20‑й модели способен к самостоятельным действиям. Но ведь кто‑то же должен говорить ему, что надо делать! От Окружного командования этих указаний не дождаться, значит, они должны поступать от кого‑то на Джефферсоне. Кафари даже не знала, чего больше бояться – самостоятельных действий пришедшего в полную боеготовность «Блудного Сына», которого в этом состоянии немного побаивался даже Саймон, или приказов ставленника Витторио Санторини Жофра Зелока.
«В какую же переделку мы попали!.. Где же ты, Саймон?!.»
Никогда еще Кафари не испытывала такой жгучей потребности почувствовать рядом с собой плечо любимого человека, ощутить его объятия, услышать его мужественный голос. Без него сердце Кафари разрывалось на части.
Внезапно Кафари поняла, что кто‑то уже несколько раз назвал ее по имени. Она отогнала незваные мысли и попыталась сосредоточиться на том, что говорил ей чем‑то озабоченный доктор Зарек.
– Что‑что? – переспросила она голосом, который и сама не узнала.
– Вам надо заполнить множество бланков. Как ближайший родственник вы должны разрешить нам выставить счет Конкордату от имени вашего мужа… Нет, о деньгах не беспокойтесь. Наша регистратура уже все выяснила. Лечение вашего мужа полностью оплатит Кибернетическая бригада. Нам просто нужны ваши подписи на документах, которые мы направим в Министерство финансов Джефферсона, а не в Министерство здравоохранения, которое отвечает за вашу медицинскую страховку на работе. Кроме того, вам надо заполнить эмиграционные документы на вас и вашу дочь.
Затаив дыхание, Кафари повернулась к Елене, но та упрямо покачала головой:
– Я не хочу уезжать с Джефферсона. Я просто не могу уехать…
– Но твоего отца здесь не вылечить!
– Я знаю, но ведь с ним поедет доктор. Папа вернется, когда поправится, а я ни за что не поеду жить в другое место, где у меня не будет друзей и вообще ничего. Если хочешь, поезжай, а я останусь здесь.
– Ну и где же ты собираешься жить? – решительно вмешался отец Кафари.
– ДЖАБ’а поселит меня в общежитие для сирот, и я смогу дальше ходить в мою школу!
– Этого не потребуется, – устало проговорила Кафари. – Ты прекрасно знаешь, что больше всего на свете я хочу поехать с отцом, но я не могу оставить здесь тебя одну и, конечно уж, не отдам тебя в грязный детский дом!
– Твой отец тоже велел бы мне остаться, – добавила она, взяв в ладони лицо Елены. – На самом деле, мы уже обо всем договорились, когда…
Она осеклась, не в силах продолжать.
– Я пришлю вам санитара с бланками, – негромко сказал врач. – И сообщу, когда ваш муж придет в сознание.
Кафари кивнула, и доктор Зарек удалился. Через несколько минут санитар принес кипу бумаг, которые нужно было заполнить и подписать. Глядя на них, Кафари задумалась о том, что предстоит ей в эти долгие годы, пока будет поправляться ее муж, одинокий и никому не нужный на чужой планете. В воцарившейся гробовой тишине Кафари принесла все еще лежащему в коме Саймону страшную клятву.
«Я буду жить здесь столько, сколько понадобится, и буду бороться за нашу дочь. Прости, но я не могу бросить ее в лапы негодяев, исковеркавших ее душу и разум. И в один прекрасный день, – думала она, чувствуя, как от лютой ненависти у нее сужаются зрачки, – они горько раскаются в содеянном!»

Часть третья

ГЛАВА 16

I

Со мной больше нет моего командира.
Теперь у меня вообще не будет командира. Я все еще не в силах в это поверить. Несмотря на предупреждения Саймона, я не верил в то, что Окружное командование бросит меня на произвол судьбы. Неужели там не понимают, что я должен действовать под руководством человеческого разума?!
Как же мне быть без Саймона?!
Мне даже не удалось доказать, что авария его аэромобиля подстроена. По официальной версии у него отказала компьютерная программа и произошел несчастный случай. Я не могу доказать обратное и больше не имею права пребывать в полной боевой готовности.
Грузовой корабль с моим тяжело раненным командиром на борту едва успел вылететь в сторону сверхсовременной клиники на Вишну, как со мной связался президент Зелок:
– Просыпайся, линкор!
– Я бодрствую уже два дня, девять часов, пятнадцать минут и тридцать семь секунд.
– Почему? – с подозрением спрашивает меня президент. Он решил не показываться на экране, и мне остается прислушиваться к нюансам его голоса. Это неожиданно вызывает у меня раздражение.
Конечно, я не требую, чтобы передо мною расшаркивались, но привык к элементарной вежливости.
– Меня привела в состояние боевой готовности попытка Сара Гремиана убить моего командира, по приказу которого я и наблюдаю за развитием ситуации. Когда аэромобиль моего командира упал и он получил тяжелые ранения, я не смог отключиться в связи с моим нынешним положением. Я получил сообщение Окружного командования, в котором говорится, что Саймон Хрустинов нуждается в длительном лечении, и о том, что ему на замену никто не прибудет. Значит, я должен сам собой управлять и не могу спать.
– Понятно…
Кажется, президент Зелок немного смягчился:
– Ну ладно. Вот мой первый приказ. Отключись и не включайся, пока я не прикажу.
– Я не могу выполнить этот приказ.
– Что?! ,
– Я не могу выполнить ваш приказ. ‘
– С какой это стати?! Делай то, что тебе говорят!
– Вы имеете право направлять мои действия по обороне вашей планеты, но не можете препятствовать выполнению моего основного задания.
– А в чем же тут препятствия, если я прикажу тебе спать? Я – президент Джефферсона, и твое основное задание – мне подчиняться!
– Это неверно.
– Что?! – Президент удивлен и зол. Я пытаюсь все ему разъяснить.
– Вы ошибаетесь, считая, что я нахожусь в вашей власти. В первую очередь я подчиняюсь Окружному командованию, и пока оно не отменило своих приказов, я не буду выполнять противоречащих им требований.
Президент Зелок внезапно появился на экране. Достаточно взглянуть на его лицо, чтобы понять, что он просто вне себя от ярости. На висках у него налились кровью вены, а лицо побагровело.
– Ты меня узнаешь, железяка?!
– Вы Жофр Зелок, девяносто первый президент Джефферсона.
– Так объясни мне, что за чушь ты несешь! Я твой командир и приказываю тебе спать!
– Мой командир не вы!
У Зелока чуть не вылезли глаза из орбит.
– Что ты хочешь этим сказать? Как это я не твой командир?! Ты меня не проведешь! Кончай темнить или тебе не видать запчастей! Заруби себе на носу, отныне твой командир – я!
– Неверно. Вы лишь представитель гражданских властей, который имеет право указывать мне, как лучше выполнить мое основное задание.
Ровно десять секунд президент шевелит мясистыми губами и изрыгает непонятные мне звуки. Это любопытно, ведь я запрограммирован так, чтобы понимать двадцать шесть важнейших земных языков и диалект, на котором общаются представители восьмидесяти семи миров, включающий в себя все мыслимые и немыслимые слова и выражения. Разумеется, за свою карьеру мне не приходилось сталкиваться с подавляющим числом этих языков, но Кибернетическая бригада подготовила меня к любым неожиданностям.
В конце концов президент Зелок вновь обрел дар членораздельной речи.
– С тобой спорить труднее, чем с Витторио Санторини, – сказал он, тяжело дыша. – Ну ладно. Разъясни, в чем состоит твое основное задание, а потом дай прямой ответ – почему ты не желаешь уснуть.
Судя по всему, разговор предстоит тяжелый. А рядом со мной нет Саймона, который помог бы разобраться в хитросплетениях человеческой жизни того, что люди называют «политикой».
– Моя основная миссия заключается в том, чтобы защищать вашу планету. В качестве главного должностного лица Джефферсона вы имеете право указывать мне, как лучше поступить для того, чтобы это осуществить. В отсутствие же руководящего мною человека я обязан бодрствовать, чтобы заменить собою собственного командира. Как и он, я должен постоянно анализировать ситуацию, от которой зависит выполнение моего задания.
– Понятно! – Тон президента внезапно изменился вместе с выражением его лица. Мои слова, правда, не знаю, какие именно, явно пришлись по душе Зёлоку. Президент обнажил в улыбке свои безукоризненные зубы. – Теперь все понятно.
Я рад, что донес до собеседника свою мысль, хотя пока мне невдомек, чему так внезапно обрадовался Зелок.
– Ну и чем же ты теперь намерен заняться?
Я и сам не знаю, что именно буду делать в течение долгих лет, пока буду охранять этот мир.
Наконец я останавливаюсь на простейшем ответе:
– Я буду следить за всем, что может представлять собой угрозу Джефферсону и разрабатывать тактику действий в зависимости от событий и обстоятельств в нашей звездной системе и за ее пределами.
– Вроде бы понятно, но что именно ты понимаешь под «событиями и обстоятельствами в нашей системе»?
– Во‑первых, я должен охранять Джефферсон от внутренних источников опасности, как‑то: диверсионная деятельность местных жителей и агентов противника, деятельность незаконных вооруженных формирований, угрожающих правительству Джефферсона и, следовательно, ставящих под угрозу существование его в качестве независимой планеты, управляемой волей ее обитателей. Я буду следить за состоянием экономики Джефферсона, – добавляю я после мимолетной паузы. – Моя задача многогранна, сложна и крайне важна для Конкордата, так как сейчас все наши офицеры участвуют в ожесточенных сражениях с мельконами и не могут прибыть на Джефферсон, чтобы взять на себя командование мною.
Жофр Зелок на мгновение нахмурился. Потом у него на лице возникло не вполне понятное мне выражение. Несколько мгновений он молчит, и у меня появляется возможность сопоставить его выражение лица с данными, собранными мною за сто лет работы с людьми. Наконец я прихожу к выводу, что выражение глаз, изгиб губ, положение бровей и движения мышц на лице говорят о том, что он, к собственному удивлению, начал понимать, до какой степени я могу быть ему полезен.
– Расскажи‑ка мне, – продолжает он почти ласковым голосом, – о том, как идет война с мельконами.
– Я не имею право разглашать секретную информацию, – к видимому неудовольствию Зелока начинаю я, – и могу сообщить вам об этой войне лишь то, что затрагивает безопасность Джефферсона.
– Так сообщай же!
– Судя по дислокации военно‑космических сил, положению планет, с которых эвакуируется население, а также исходя из сообщений, которыми Кибернетическая бригада обменивается с Центральными мирами на каналах связи, доступных мне, война, скорее всего, будет отступать все дальше и дальше от Джефферсона. Мельконы полностью уничтожили соседние явакские поселения, и с той стороны Силурийской бездны, где раньше жили яваки, больше нет обитаемых планет. Ближайшей к Джефферсону звездной системой, по прежнему находящейся в явакских руках, является Зантрип. Туда мельконы еще не добрались, потому что им приходится вести ожесточенные бои в местах их конфронтации с землянами. Сейчас сражения бушуют в тридцати трех населенных мирах, и мельконам нужны межпланетные корабли и солдаты, которых они в противном случае наверняка бросили бы против яваков.
Я вывожу схематическую карту театра военных действий на президентский экран, старательно исключая из нее все то, что Жофру Зелоку не положено знать. Изучив общие тенденции на фронтах, президент Джефферсона переводит дух.
– Конкордат не воспользовался опустевшими мирами по той же причине, что и мельконы. Ожесточенные схватки в этой области пространства заставили Окружное командование мобилизовать все свои силы для защиты земного пространства. Теперь между ближайшими мирами, населенными яваками или мельконами, находятся целых семнадцать звездных систем, где прекратилась всякая жизнь. Иными словами, окруженный бездной и пустующими мирами Джефферсон оказался самой изолированной населенной системой в данной области пространства.
Откинувшийся в кресле Жофр Зелок изучает переданную ему карту. Он молчит так долго, что я уже подумываю о том, не стоит ли завершить сеанс связи. Наконец на губах у президента начинает играть загадочная улыбка.
– Очень, очень интересно, – бормочет он.
Он улыбается еще шире. Мне трудно понять, что творится сейчас у него в голове. Конечно, я знаю очень мало руководителей звездных систем, но догадываюсь, какое бремя ответственности лежит у них на плечах. Оно может согнуть даже самого сильного человека во времена мира и экономического процветания. В моменты катастрофических переломов в судьбе общества груз этой ответственности может стать невыносим. Он погубил Абрахама Лендана, которого так уважал Саймон и любила отважная воительница Кафари, не говоря уже о большинстве населения Джефферсона.
Моим логическим процессорам не понять, чем так доволен Жофр Зелок. На месте руководителя планеты, отрезанной от большинства источников экономической и военной помощи, я бы расстраивался, а не ликовал. Что будет с Джефферсоном, если на него обрушатся новые потрясения?! А ведь, насколько я могу судить, президент Лендан как политик был гораздо талантливее Зелока!
К моему полному недоумению, человек, которому предстоит направлять мои действия по обороне планеты, откидывается на спинку кресла.
– Замечательно, – бормочет он. – Просто замечательно. Думаю, ты мне пригодишься.
Мне хочется отметить, что Жофр Зелок сам работает на Конкордат, выступая в качестве представителя человеческой цивилизации в этом заброшенном уголке космического пространства. Поэтому на самом деле это он может мне пригодиться, так как именно я – основное средство, которое Конкордат использует для защиты Джефферсона. Но пока я не уверен, что могу внятно объяснить Зелоку этот тонкий момент.
Я все еще пытаюсь подобрать слова, когда Жофр Зелок начинает барабанить пальцами по полированной столешнице и деловито осведомляется:
– Как тщательно ты следишь за изменением ситуации, влияющей на стабильность нынешнего правительства?
– Уточните ваш вопрос, а то мне будет на него не ответить.
После мимолетного раздумья Зелок находит другую формулировку:
– Какие именно данные, касающиеся внутренней политической и экономической ситуации на Джефферсоне, ты собирал для полковника Хрустинова, пока он не выключил тебя по моему приказу?
Это был самый простой и прямой вопрос, услышанный мною от Зелока.
– Чтобы выслушать мой ответ, вам придется потратить около десяти часов.
Зелок несколько мгновений смотрит на меня округлившимися от удивления глазами, но быстро овладевает собой и, улыбнувшись, говорит:
– Я готов тебя слушать. Пожалуй, сейчас никто не может сообщить мне более ценной информации. – С этими словами он берет стакан, стоявший на краю стола, и делает маленький глоток. – Ну давай начинай.
Я приступаю к изложению интересующих его сведений. Сначала я вкратце описываю свои методы сбора информации и обобщаю данные, собранные мною за последние десять лет, в которых зияют существенные пробелы, совпадающие с периодами моего отключения. Зелок перестал улыбаться. На его лице отразилось удивление, потом – гнев и наконец – радость.
Я наблюдаю за калейдоскопом эмоций собеседника, и у меня начинают перегреваться сложные схемы логических процессоров и контуры, стабилизирующие мое внутреннее состояние. Саймон не доверял партии, которой служит Жофр Зелок. Заявления ДЖАБ’ы в основном опираются на искаженные факты. В финансовой и внешнеэкономической областях эта партия тоже действует очень странно. Кроме того, она использует методы формирования общества, давно признанные неэффективными в населенных человечеством мирах, включая Прародину‑Землю.
Ввиду того что я оперирую крайне ограниченными данными, мне необходимо ознакомиться с последними тенденциями развития джефферсонского общества, с экономическими условиями его существования и с последними поправками в законах и конституции. А вдруг ДЖАБ’а все‑таки открыла оставшийся неизвестным его идеологическим предшественникам способ претворить в жизнь призывы к общественному и экономическому равенству?!
Передо мной сложнейшая задача. Я должен собрать большие объемы данных, проанализировать их и учесть вытекающие последствия. Это необходимо для оценки источников угрозы безопасности планеты и для разработки планов обороны. К счастью, теперь мне не грозит отключение, и у меня будет для этого достаточно времени, если только кажущийся сейчас далеким противник внезапно не проявит интерес к нашему островку жизни в Силурийской бездне…
Список остающихся без ответа вопросов растет с каждой секундой. Пытаясь решить уже известные проблемы, я сталкиваюсь с множеством новых. Я больше не уверен в том, что найду ответы на все, что меня интересует. А вдруг я упущу что‑нибудь особенно важное из‑за моих ограниченных способностей понимать полет человеческой мысли и динамику развития общества людей.
Следующее замечание, слетевшее с уст Зелока задолго до того, как я закончил свой отчет, еще больше меня озадачивает.
Он хитро косится на меня и, улыбнувшись, заявляет:
– А ты знаешь свою работу! Молодец! Так держать!
Зелок барабанит пальцами с холеными ногтями по подлокотнику кресла и, прищурившись, размышляет о моих словах. Наверное, он уже планирует свой следующий ход.
Президент явно принял какое‑то решение, отставил стакан, наклонился вперед и стал что‑то писать на цифровой табличке, встроенной в столешницу и преобразующую его почерк в поток пригодных для Компьютерной обработки данных. Над столом тут же поднялся предохранительный экран. Теперь поверхность таблички не вижу не только я, но и объективы камер, установленных службой безопасности в кабинете президента.
Я не имею доступа к содержанию памяти таблички, хранящей самые секретные сведения на Джефферсоне, разумеется, помимо данных, находящихся у меня в памяти. Через две минуты президент решительно ставит точку, вносит записанное на табличке в память и стирает буквы с ее поверхности.
Предохранительный экран опускается, и президент решительным тоном обращается ко мне:
– Через несколько дней Объединенное законодательное собрание будет голосовать по очень важному вопросу. В некоторых кругах населения нашей планеты возникли очаги недовольства действиями правительства. Кое‑кому, видишь ли, не нравятся новые законы, которые мы собираемся принять! Диссиденты сами не знают, чего хотят, и сыплют угрозами.
Я думаю о том, что надо изучить разрабатываемые парламентариями законы и причины, вызывающие недовольство граждан. Президент очень взволнован, значит, это действительно важно! Через несколько секунд заявление Зелока заставляет меня забыть обо всем остальном.
– Эти люди угрожают депутатам Объединенного законодательного собрания. Если те проголосуют за новый закон, имеющий огромное значение для обеспечения обороноспособности нашей планеты, недовольные грозят расправиться с ними и их семьями.
Если Зелок говорит правду, он бросает своим политическим противникам серьезное обвинение. От угроз один шаг до насилия. Цивилизованное общество само не прибегает к угрозам, а отвечает на них соответствующими административными, а при необходимости – и силовыми мерами, направленными на устранение опасности.
Если на Джефферсоне поднимется волна недовольства, призывающая запугивать и терроризировать законно избранные власти, над планетой нависнет серьезная угроза. Внутренний враг может поколебать долгосрочную стабильность еще сильней, чем внешний агрессор. Внутренний враг куда коварнее – среди своих сограждан людям трудно распознать тех, кто угрожает их безопасности, свободе и благосостоянию.
В программы сухопутных линкоров не зря закладывают нравственные основы. На очень многих планетах правительства не смогли бы дать отпор линкору, вознамерившемуся силой узурпировать власть. Однако механический диктатор ничуть не лучше тирана из плоти и крови.
Узурпация власти – один из смертных грехов, на которые способен лишь сухопутный линкор с окончательно подорванной психикой. Такое грехопадение автоматически влечет за собой включение протокола перезагрузки электронного мозга, кладущего конец любым самостоятельным действиям вышедшего из строя линкора. И неудивительно – что может быть страшнее взбесившейся боевой машины весом четырнадцать тысяч тонн! Когда речь идет о человеческой жизни, никто не думает о мотивах, подтолкнувших линкор к тем или иным действиям…
Голос Зелока вывел меня из задумчивости:
– Голосование состоится через шесть дней. Еще до этого срока ты должен предоставить мне сведения о замыслах диссидентов. После этого я скажу, что ты должен делать дальше.
Президент прерывает связь со мной и тут же набирает номер Витторио Санторини. Я прикидываю, входит ли сейчас в мои обязанности прослушивание их разговора, но, прежде чем я прихожу к какому‑либо выводу, Санторини берет трубку.
– Витторио! – кричит Зелок. – У меня замечательные новости… Нет, это не телефонный разговор. Встретимся как обычно?.. Да! В полпятого?.. Отлично. Ты просто не представляешь, что я узнал!
Президент бросает трубку, так и не сообщив основателю и лидеру ДЖАБ’ы, что именно он узнал. Ломать сейчас над этим голову не имеет ни малейшего смысла. Вместо этого я принимаюсь за кропотливый труд, пытаясь выяснить, что же произошло за последние десять лет. Надо узнать, что делают и о чем думают диссиденты, о которых упоминал президент Зелок. Впрочем, я не уверен в том, что, даже собрав нужную информацию.
я пойму, как мне следует действовать дальше. Жаль, что мне придется выполнять указания человека, которому не доверял Саймон Хрустинов, но делать нечего…
В отличие от Жофра Зелока у меня сейчас нет никаких причин для радости.

II

Саймон то терял сознание, то снова приходил в себя. Его терзала непереносимая боль, от которой спасали только провалы в бездну, где он не ощущал никакой связи ни с самим собой, ни с окружающим его миром. Казалось, он плывет сквозь густой туман, натыкаясь на скрытые его волокнами острые как бритва клинки. Саймон не понимал, где находится и что с ним. Он не помнил ничего, кроме вспышки смертельного страха, поглотившей все остальные чувства помимо боли.
Внезапно боль прошла, и Саймон провалился в бездонный черный колодец, в котором не существовало ничего, даже его самого. Когда у него в глазах просветлело, он удивился ясности собственных мыслей. Через несколько мгновений Саймон понял, что вообще ничего не чувствует. Он испугался, и в голове у него, как ни странно, все прояснилось. С трудом открыв глаза, Саймон увидел светлые стены малюсенького помещения, в котором стояла его койка. Его удивил низкий потолок. Неужели после всего что с ним произошло, его даже не поместили в больницу?! А вдруг он в руках Санторини? Неужели его похитили?!.
Саймон потянулся было к наручному коммуникационному устройству, чтобы связаться с «Блудным Сыном», и к собственному ужасу обнаружил, что не только ничего не чувствует, но и вообще не в состоянии двигаться. Как он ни старался, ему не удалось пошевелить даже пальцем. В душу к нему снова закрался липкий страх. Повнимательнее разглядев помещение, он подумал, что такие стены больше напоминают переборки космического корабля!
Саймон все еще гадал, почему оказался на корабле, когда у него за спиной раздалось характерное шипение люка, открывающегося в переборке.
– Вы наконец очнулись, полковник! – сказал кто‑то спокойным, негромким голосом.
Через мгновение перед глазами Саймона предстал незнакомец в белом халате.
– Меня зовут доктор Зарек, – представился он. – Нет! Не пытайтесь двигаться. Мы затормозили вашу нервную систему, чтобы вы случайно не пошевелились. Вы помните, что с вами произошло?
Саймон был не в силах покачать головой. Голосовые связки тоже ему не повиновались.
– Ну это уж слишком, – нахмурился врач и поколдовал над невидимыми Саймону приборами.
Саймону стало больно, и он умудрился втянуть воздух сквозь сжатые зубы. Его организм начал реагировать на причиненные ему чудовищные повреждения.
Внезапно Саймон почувствовал, что может тихонько шевелить языком и губами.
– Что со мной? – еле слышно прошептал он.
– Ваш аэромобиль разбился. Не будь вы офицером Кибернетической бригады, я бы предположил, что вам ужасно повезло, а сейчас просто констатирую, что броня, в которую был предусмотрительно закован ваш летательный аппарат, спасла вам жизнь.
– Меня сбили? – с трудом выговорил Саймон.
– Вряд ли, – отведя взгляд, ответил доктор Зарек. – Ваш линкор так не считает. Я присутствовал при его разговоре с вашей супругой, и он не упоминал поразивших вас ракет.
– Кроме того, – со странным выражением на лице добавил врач, – линкор просил извиниться перед вами как раз за то, что все время высматривал ракеты и не принял во внимание возможность диверсии.
Саймон прищурился и тут же застонал. Что же стало с его телом, если даже малейшее движение причиняет ему такую адскую боль?! Потом Саймон заставил себя задуматься о более важных вещах. Если «Блудный Сын» подозревает диверсию, то так оно наверняка и есть. Почему же он сам ничего не помнит?!
– Я ничего не помню, – прошептал Саймон.
– Чему же тут удивляться?! – нахмурившись, воскликнул Зарек. – Ваш мозг отказывается извлекать из памяти страшные воспоминания. Это защитная реакция. Другие части организма тоже умеют вырабатывать большие количества эндорфина, чтобы заглушить даже самую сильную боль, пока человек не окажется в безопасности. В момент аварии вы поняли, что вас решили погубить, и ужаснулись участи жены и дочери, оставшихся в лапах убийц. Не волнуйтесь, память к вам вернется, но это произойдет не раньше, чем ваш мозг поймет, что у вас достаточно окрепла психика.
Объяснение было правдоподобным, хотя Саймона и не утешала мысль о том, что его организмом заправляют не зависящие от его воли процессы, способные скрыть от него важную информацию. Потом ему в голову пришла новая мысль, и он еще больше заволновался:
– А где Кафари?
– Она осталась на Джефферсоне. Не захотела бросить там дочь. А вы на борту малийского грузового корабля. Мы летим на Вишну… Я работал главным хирургом Джефферсонской Университетской больницы, – продолжал доктор Зарек. – Мы собрали консилиум лучших хирургов, чтобы спасти вам жизнь, и сделали все, что было в наших силах. Но, к сожалению, на Джефферсоне просто нет оборудования, которое необходимо для вашего лечения.
– Вы были главным хирургом?.. – удивленно спросил Саймон.
– Я, так же как и вы, внимательно следил за ДЖАБ’ой, – глядя прямо в глаза Саймону, сказал Зарек. – И мне тоже не нравится эта партия… Все средства массовой информации на Джефферсоне сразу раструбили о том, что бригада вас отзывает… А как они злорадствовали по поводу аварии?! Вы не представляете себе, что они пишут: «Уволенный с позором в отставку офицер предпочел самоубийство военному трибуналу»!
Саймон пробормотал проклятие и попытался встать.
– Лежите тихо, полковник! Не тратьте силы на попытки двигаться! – предупредил Саймона врач. – Это пока бесполезно.
Хотя Зарек и говорил успокаивающим тоном, глаза его все еще сверкали гневом.
Он изучил показания приборов на стоявшем где‑то сбоку мониторе, которого Саймону не было видно, и сказал:
– Вот так‑то лучше… Я не доверяю правительству, покушавшемуся на жизнь офицера Кибернетической бригады. Эти люди меня просто пугают. Не знаю, насколько Витторио Санторини и Жофр Зелок опасаются вас, но твердо уверен, что мне совершенно не хочется жить на планете, где всем заправляют они и им подобные. Кроме того, они вряд ли считают меня политически благонадежным. Ведь после войны я входил в число личных медиков Абрахама Лендана, и всем известно мое отрицательное отношение к ДЖАБ’е. Если покушение на вашу жизнь сошло им с рук, они могут преспокойно начать расправу с остальными инакомыслящими. Вдобавок ко всему, я родом из каламетских фермеров, а к ним джабовцы питают особую неприязнь… Поэтому я воспользовался служебным положением и настоял на том, чтобы лично сопровождать вас на Вишну. Я не собираюсь возвращаться на Джефферсон. Если меня захотят выдворить с Вишну, я поеду на Мали. Там нужны хирурги, – мрачно добавил он. – У меня нет родственников на Джефферсоне. Они погибли во время войны. Их дом стоял почти прямо под Кошачьим Когтем… Кстати, я старался, как мог, убедить ваших жену и дочь отправиться с нами.
Саймон и сам знал, в чем была загвоздка, и Зарек не сообщил ему ничего нового:
– Ваша дочь ни за что не желала улетать, а ваша жена записала вам послание. Оно у меня. Хотите ознакомиться с ним сейчас или попозже?
– Позже, – прошептал Саймон и проговорил, глядя хирургу прямо в глаза: – Лучше все мне расскажите…
Зарек сразу понял, что хочет знать тяжело раненный офицер.
К тому времени, когда Зарек замолчал, Саймон уже радовался тому, что современная медицина умеет тормозить реакцию нервной системы человеческого организма. Он и не подозревал, что можно выжить, получив такие ранения. Если огромное количество еще предстоявших ему операций пройдет успешно, а регенерация нервной системы и восстановление клеток будут эффективны, он, возможно, снова сможет ходить. Но произойдет это через год‑два, не раньше! А что станет за это время с Кафари?!.
Саймону приносила мрачное утешение лишь мысль о том, что ДЖАБ’а потратила много лет, упорно стараясь привлечь на свою сторону Елену. Ясное дело! Ставшая ярой джабовкой, дочь офицера Кибернетической бригады – огромная ценность для пропагандистов Санторини!.. Но как они издевались над ней во время первого школьного года! А как ловко они все подстроили во втором классе! Елена до сих пор свято верила в то, что борющаяся за всеобщее равноправие и общественное благосостояние ДЖАБ’а спасла ее от зверств учительницы, организовавшей травлю на почве личной неприязни. Она все еще была убеждена в том, что именно ДЖАБ’а восстановила справедливость, превратив остальных детей из ее лютых врагов в лучших друзей. Она так и не поняла, что это добрая и справедливая ДЖАБ’а изощренно травила ее сначала.
ДЖАБ’е было очень выгодно иметь убежденную сторонницу в лице Елены. Саймон еще не знал, как джабовцы собираются использовать его дочь в своей пропаганде, но Витторио и Насония Санторини мыслили масштабами десятилетий и поколений. Они явно что‑то задумали по отношению к Елене еще до того, как она пошла в школу… Теперь лежавшему в параличе на борту грузового корабля Саймону оставалось лишь надеяться на то, что планы ДЖАБ’ы относительно его дочери не подразумевают физического устранения ее матери…

III

Их выселяли!
Все произошло неожиданно. Желая немного прийти в себя после случившегося, Кафари взяла в космопорте короткий отпуск и сидела дома. Теперь она невидящими глазами смотрела на всплывшее на экране сообщение. Ее и без того изнуренный мозг с трудом складывал отдельные слова в предложения. Короткое сообщение было выдержано в предельно резком тоне и гласило следующее:
«Будучи женой военного, не являющегося гражданином Джефферсона, с позором отправленного в отставку и высланного с территории планеты, вы не имеете право занимать принадлежащие государству помещения. Вы должны покинуть дом, в котором в данный момент проживаете, вместе с дочерью и личными вещами в течение двадцати пяти часов с момента получения настоящего уведомления. В противном случае против вас будут приняты административные меры наказания, включающие в себя крупные денежные штрафы. Кроме того, против вас может быть возбуждено уголовное дело по обвинению в незаконном пребывании на территории секретного военного объекта. Оставленная вами собственность будет конфискована и распределена между малоимущими. Присвоение же государственной собственности будет приравнено к краже и повлечет за собой уголовную ответственность».
К уведомлению прилагался длинный список предметов, которые Кафари не имела права забирать. Ну что ж, по крайней мере, у нее будет мало багажа. К государственной собственности оказалось причисленным почти все содержимое дома, включая сложнейший дорогостоящий компьютер, который ставшая психотронным инженером Кафари купила на собственные деньги.
Онемев от негодования, она была не в. силах даже выругаться.
Наконец она включила наручное коммуникационное устройство:
– Папа?
– Слушаю тебя, дочка!
– Как связаться с твоим адвокатом?
– А что случилось?
– Нас выселяют и при этом пытаются конфисковать вещи, которые мы сами купили.
– Записывай!
Через пять минут Кафари уже излагала суть дела Джону Хелму, который выслушал ее и задал несколько кратких вопросов. В частности, он поинтересовался, может ли Кафари документально подтвердить, что они с Саймоном совершали покупки на свои деньги.
– Разумеется, могу, – ответила Кафари.
– Ну вот и отлично. Перешлите мне уведомление о выселении и начинайте собираться. Мы не можем сохранить за вами ваше жилье, но ДЖАБ’а не приберет к рукам вашу собственность. Это я вам обещаю. В крайнем случае мы выступим в вечерних новостях. Вряд ли джабовцы пойдут на то, чтобы на глазах у журналистов воровать вещи у чуть не потерявшей кормильца спасительницы Абрахама Лендана и ее дочери. Выходит, не зря Мирабелла Каресс снялась в идиотском сериале о ваших приключениях!
– Хорошо. Я немедленно перешлю вам все документы. Большое вам спасибо!
– Не за что.
Кафари рухнула в кресло и стала прикидывать, как успеть собраться за такое короткое время их чего лучше начать. Внезапно зазвонил звонок. Кафари никого не ждала и включила видеокамеру, чтобы видеть незваного визитера. Узнав гостью, она удивилась еще больше.
– Айша! – не веря своим глазам, воскликнула Кафари и побежала открывать дверь.
– Какими судьбами?! Как ты проникла на территорию базы?
Айша Гамаль ласково улыбнулась Кафари.
– Я давно хотела тебя повидать, но последние годы ты была так занята, что боялась тебя побеспокоить. Теперь все, кажется, по‑другому?.. Вот я и приехала тебя навестить… А насчет базы – я уговорила начальника полиции в Каламетском каньоне выдать мне пропуск. – С этими словами Айша показала магнитную карточку, необходимую теперь для прохода на территорию базы «Ниневия». Без такой карточки любой незнакомец, очутившийся на проходной бывшей базы, а теперь главной школы полиции государственной безопасности, вполне мог схлопотать пулю от пэгэбэшников.
Кафари, разинув рот, переводила глаза с лица Айши на карточку:
– Но ведь получить пропуск невероятно трудно! Его не хотели давать даже моим родителям.
Айша вновь улыбнулась, блеснув золотыми звездочками, которыми были инкрустированы ее зубы. Такие украшения все еще встречались среди каламетских фермеров, крепко державшихся за традиции своих прибывших с Прародины‑Земли предков.
– Да уж, получить его было, нелегко! – призналась Айша, подмигнула Кафари. – Но ведь я всегда добиваюсь своего!
У Кафари на глаза навернулись слезы.
– Я так рада тебя видеть! Заходи! Хочешь что‑нибудь выпить?
– Ну разве что самую капельку!.. Но скажи мне сначала, твоя дочь дома?
– Она еще в школе. Они с друзьями долго сидят там и после уроков.
– Ну вот и отлично. Мы спокойно поговорим!
– Что‑нибудь случилось? – нахмурившись, спросила Кафари.
– Со мной – ничего, а вот с тобой… Мы все знаем. Слава богу, у тебя в каньоне много родственников… И все‑таки мы с Дэнни решили, что должны хоть чем‑нибудь тебе помочь. Ну хотя бы иногда приезжать в гости, чтобы тебе было с кем поговорить.
Кафари снова чуть не расплакалась.
– Может, ты не хочешь сейчас об этом, и все‑таки, как там твой муж? Ведь от журналистов не услышишь ни слова правды.
– Он жив, – с трудом выговорила Кафари, не удержалась и расплакалась, – но очень сильно пострадал. Его собрали по кусочкам. Врачи говорят, что в лучшем случае он когда‑нибудь снова станет ходить. Если, конечно, его иммунная система не отторгнет матрицу восстановления костного вещества. Хирургам на Вишну пришлось собирать его организм почти с нуля…
– Собирать его организм? – негромко переспросила Айша, когда у Кафари осекся голос.
– Да, – кивнула она. – У Саймона раздроблены ноги, треснула грудная клетка, переломаны ребра. Ему пришлось удалять множество осколков кости даже из лица, которое придется делать заново, когда наполнится матрица. Руки и ноги тоже придется восстанавливать, и это еще труднее, потому что там множество разорванных и раздавленных нервов. Их будут выращивать с помощью молекулярного метода регенерации нервной системы. Врачи «скорой помощи» очень удивились тому, что у Саймона не порвано ни одной из важнейших артерий. А то он истек бы кровью до их прибытия. Слава богу, Саймон находился на действительной службе и его лечение оплачивает бригада.
– Значит, журналисты врут, что его отправили в отставку?
– Конечно врут! Конкордат просто решил перевести его на другую планету. Он должен был командовать линкором на каком‑то Хаккоре. За Саймоном уже летел военный корабль. Он должен был прибыть через три дня, но тут аэромобиль упал…
– Это был несчастный случай? – спросила Айша, пристально глядя Кафари прямо в глаза.
– Я не знаю, – прошептала та. – Ничего не доказать…
– А вот мне все ясно и без доказательств, – пробормотала Айша. – Подумай только о том, что творится в Мэдисоне!
– Как бы то ни было, сейчас мне ему нечем помочь, – вздохнула Кафари. – А тут нас еще выселяют. Через двадцать пять часов мы должны покинуть этот дом.
– Через двадцать пять часов? Так что же мы сидим?! Надо собираться! – Айша вскочила на ноги и стала оглядываться по сторонам. – Где чемоданы? Коробки?
– Ну что ты! Я сама…
– Знаешь, иногда Аллах дает нам понять, что именно нужно делать, и не прощает, если мы сидим сложа руки. Так что лучше скажи мне, что ты берешь, а что – оставляешь, и давай собираться!
У Кафари из глаз опять брызнули слезы, и она крепко обняла Айшу, которая в ответ сжала ее в сильных объятиях, словно стараясь защитить от враждебного мира. Они начали собираться. От отчаяния ли, по собственному легкомыслию или еще из‑за чего‑то Кафари впервые за долгое время ощутила надежду. Пока с ней родители, родственники и друзья, еще не все пропало! Что бы ни случилось в ближайшие месяцы и годы, она будет не одна… А если Айша Гамаль и ее сын когда‑нибудь попадут в беду, она придет к ним на помощь, даже если для этого ей придется перевернуть не просто горы, а целые звездные системы!

IV

Через пять дней, двадцать два часа и семнадцать минут я понял, что попал в затруднительное положение и не знаю, что делать. Президент Зелок больше не выходит со мной на связь. Ему явно не до меня. Мне неизвестно, чем он занят, а в информационную систему президентской резиденции не удается проникнуть. Теперь она защищена самыми сложными программами, выполняющимися на крайне дорогостоящем психотронном оборудовании. Эта защита была установлена сразу после моего первого длительного разговора с президентом, который явно не жалеет денег на то, чтобы хранить в секрете свои дела.
Он не стесняется тратить и чужие деньги. Мне стало это ясно, когда я собрал данные о расходах его администрации за последние десять лет. Уже девять с половиной лет назад джефферсонская экономика была в тяжелом положении. Теперь же она вот‑вот рухнет. Сейчас парламент Джефферсона готовится принять новые законы об очередном изменении системы налогообложения, в которую с момента прихода Зелока к власти внесено уже пять тысяч сто восемьдесят семь поправок. Эти хитроумные уловки позволили переложить основное бремя налогов на мелких предпринимателей, конторских служащих и производителей сельскохозяйственной продукции, в результате – множество джефферсонцев и их предприятий разорилось.
Я не понимаю, ради чего предприятия лишают прибыли, а все доходы облагаются «равными и справедливыми налогами», ведущими к закрытию фабрик и магазинов. Безработных на планете становится все больше и больше, а обеспечивать их жильем и питанием приходится из государственного кармана. Теперь и так слишком мало граждан получает достаточную прибыль, чтобы платить налоги, которые можно было бы направить на эти нужды. Если не будет принято мер по срочному восстановлению частного сектора в экономике, она рухнет через три с небольшим года. Налоговые тиски, в которых задыхаются фермеры, сомкнутся, и через семь лет Джефферсон будет голодать.
Поэтому будущее представляется мне не очень радужным.
Сегодня депутаты решат, принимать ли закон, касающийся текущей ситуации, которую, впрочем, он вряд ли сможет облегчить. Здесь не говорится ни о снижении налогов, ни о капиталовложениях, а стоит прочитать текст внимательнее, начинаешь понимать, что его писал безумец!..
«Ввиду того что монополистические круги, господствующие в области сельского хозяйства, ставят под угрозу общественное благосостояние, отказываясь обеспечить население планеты продуктами питания, необходимыми для жизни и здоровья граждан Джефферсона, Объединенное законодательное собрание Джефферсона настоящим законом вводит в силу налоговый кодекс, обеспечивающий справедливое распределение важнейших продуктов питания, в больших количествах скрываемых от общества их производителями; данный документ устанавливает допустимый потолок оптовых и розничных цен на сельскохозяйственную продукцию, и позволяет положить конец бесчинству сельскохозяйственных монополистов, выкручивающих руки беззащитным джефферсонцам. Этот же кодекс устанавливает меры наказания, которые будут применены к тем, кто способствует возникновению общественного неравенства, включающие в себя компенсацию за ущерб, нанесенный обществу, заключение в местах лишения свободы и конфискацию всего имущества виновных в уклонении от уплаты налогов или в совершении подобных действий. К незаконным деяниям относятся: продажа сельхозпродукции по ценам, превышающим устанавливаемый правительством потолок на цены сельхозпродукции, и сокрытие накопленной сельхозпродукции с целью уклонения от ее законного и справедливого распределения между членами общества.
С целью обеспечения постоянного наличия важнейших продуктов питания, недопущения утечки рабочей силы с сельскохозяйственных угодий и вознаграждения народа Джефферсона, десятилетиями страдавшего от монополистической ценовой политики производителей сельхозпродукции, от ущерба, повсеместно наносившегося природе, и от хищнического разграбления являющихся народным достоянием природных богатств Джефферсона, Объединенное законодательное собрание Джефферсона настоящим законом создает систему государственных джефферсонских общественных хозяйств. Отныне все производители сельхозпродукции обязаны не менее пятидесяти часов в неделю трудиться в джабхозах, чтобы взять на себя причитающуюся им долю бремени по снабжению питанием и всем необходимым растущего городского населения. Сельскохозяйственная продукция джабхозов, включая зерно и мясо, будет бесплатно распределяться среди лиц, получающих государственное пособие, облегчая тем самым жизнь беднейших слоев населения Джефферсона, которые отныне не будут испытывать недостатка в высококачественных продуктах питания…»
Тысяча триста статей этого закона выдержаны примерно в одном и том же духе. Этот «план восстановления общественной справедливости», с помощью которого намереваются накормить безработных, – полное безумие. Конечно, его горячо поддержит городская беднота, которой будут бесплатно раздавать еду, но на тех, кто производит продукты питания на своих землях, это отразится самым пагубным образом. В настоящее время их продукты закупает в основном государство. Если закон о джабхозах будет принят, убытки этих производителей не замедлят сказаться на всей пищевой промышленности. Очень скоро обанкротятся не только производители, но и упаковщики, поставщики, перевозчики и розничные торговцы. Джабхозы неизбежно повлекут за собой голод на Джефферсоне.
По сравнению с этой перспективой меркнет все остальное содержание закона, по сути гласящего, что, фермеры могут избежать тюремного заключения за их «постоянные издевательства» над народом Джефферсона лишь в том случае, если будут бесплатно корячиться на обработке джабхозовской земли без необходимых машин, качественных посевных материалов и удобрений.
Если вдуматься, то «постоянные издевательства» фермеров над остальными беднягами‑джефферсонцами заключаются только в том, что деревенские жители производят продукты питания. Впрочем, помимо этого, они «злостно саботируют» правительственные программы повышения народного благосостояния, которые главным образом состоят в начатой почти четыре года назад конфискации сельскохозяйственных земель. Подразумевается также возвращение ряда «оскверненных» территорий в их «природное состояние». В основном этого добиваются с помощью ядовитых веществ, уничтожающих земные растения, место которых должна вновь занять исконная джефферсонская флора.
Угроза тюремного заключения, кажется, единственная мера, с помощью которой ДЖАБ’а надеется добиться «добровольного» соблюдения опубликованных ею законов, – в противном случае ни один нормальный человек и не подумает их исполнять. Создается впечатление, словно города Джефферсона населены миллионами сумасшедших, ведущих себя так, что любой сухопутный линкор на их месте давно был бы уже отключен. Пожалуй, человечеству жилось легче, если бы оно имело свой протокол перезагрузки мозга, который автоматически включался в тот момент, когда люди утрачивают способность логически мыслить.
Впрочем, мне ли судить о людях?..

ГЛАВА 17

I

В дверь кабинета Кафари постучали. Она подняла глаза и увидела мальчика в униформе рассыльного.
– Вы Кафари Хрустинова?
– Да.
– Вам письмо.
Мальчик вручил Кафари старомодный бумажный конверт и удалился, прежде чем она нащупала для него в кармане монетку. Распечатав конверт, Кафари обнаружила в нем красивую пригласительную открытку. Прочитав ее содержание, Кафари заулыбалась.
«Айша Гамаль и Джон Джеймс Хэнкок имеют честь, пригласить вас на бракосочетание Дэнни Гамаля и Эмилии Бенджамен‑Хэнкок, которое состоится в 10.00 10 апреля в доме Хэнкоков в Симмерийском каньоне».
Новость была радостной. Кафари не знала Хэнкоков, но если Дэнни полюбил девушку из этой семьи, речь наверняка идет о достойных людях. Она тут же послала ответное сообщение, написав, что с удовольствием придет, но не обещает привести с собой Елену. Ее упрямой дочери, чья голова была забита джабовской ложью, было нечего делать на свадьбе в Каламетском каньоне. Кафари и так слишком часто ссорилась с дочерью… Но себе она не собиралась отказывать в удовольствии побывать в родных местах и повидать старых друзей.
День свадьбы выдался чудесным. Безоблачное небо голубело, как океанские волны. Кафари оставила Елену сидящей за компьютером и строчащей письма сонмищу подруг, которых в этом возрасте интересовали главным образом мальчики и наряды.
Кафари села в аэромобиль и полетела в Симмерийский каньон. Давненько она не видела Айшу Гамаль и ее сына! В последнее время у всех столько дел, что некогда разъезжать по гостям! Кафари не нравилась ее новая мэдисонская квартира, но наставлять дочь на путь истинный было проще всего, живя именно в городе. Убедить Елену переехать в Каламетский каньон было невозможно, да и не нужно…
Приземлившись возле фермы Хэнкоков, Кафари позабыла грустные мысли. Перед домом стояло множество автомобилей и аэромобилей, а все пространство окруженного огородами заднего двора было занято украшенными цветами беседками, ломившимися от угощений столами и танцевальной площадкой. Кафари захватила с собой свадебный подарок и направилась по дорожке, отмеченной гирляндами роз.
Айша Гамаль почти сразу заметила подругу.
– Как я рада тебя видеть! – воскликнула она, заключив Кафари в объятия.
– Да я приехала бы, даже если бы к Джефферсону подлетали яваки!
Одетая в потрясающее шелковое платье с африканским узором, Айша рассмеялась, хотя в ее глазах и притаилась грусть.
– Да и Дэнни не отменил бы свадьбы, даже если бы они уже высадились!
– У него, наверное, замечательная невеста… Айша лишь улыбнулась в ответ и стала знакомить
Кафари с гостями, которых та в основном не знала, хотя все и приветствовали ее, как старую знакомую.
К счастью, никто не стал расспрашивать ее о муже и отсутствующей дочери. Измученная жизнью в большом городе, Кафари почувствовала себя среди этих людей легко и спокойно.
Церемония бракосочетания была скромной, но торжественной. Дэнни вырос и превратился в высокого статного юношу. А сегодня его просто распирало от счастья. Казалось, новехонький кремовый костюм, которым он щеголял, вот‑вот лопнет по швам. Светлая ткань подчеркивала благородный оттенок его смуглой кожи, пышущей теплом, как почва, вспаханная перед посевом. Невеста была в белом, но ее сияющее лицо превосходило своей белизной свадебное платье. Взяв жениха за руку, она нежно ему улыбалась. Родители Эмилии стояли рядом с Айшой, мать невесты вытирала глаза. На свадьбу приехал из Каламетского каньона и дедушка невесты Иеремия Бенджамен со своей женой Руфью.
В конце церемонии радостные, как дети, молодожены повернулись к толпе гостей и по традиции перепрыгнули через швабру. Потом начались танцы, и у Кафари не было отбоя от кавалеров. Ей казалось, что она не улыбалась с тех самых пор, когда в последний раз видела Саймона. А когда Кафари пригласил на танец сам Дэнни, она просто расплылась в улыбке:
– С превеликим удовольствием!
– Спасибо вам за то, что приехали, – сказал Дэнни, закружив Кафари в танце. – Мне очень хотелось повидать вас именно сегодня.
– Это тебе спасибо за приглашение, ведь в городе мне так одиноко!
– Не знаю, как вы можете это выдержать, – сказал посерьезневший Дэнни, – если бы нас с Эмилией разлучили так надолго, я просто сошел бы с ума…
Покачав головой, он добавил:
– И откуда только у вас такая сила? Иногда я даже вас побаиваюсь, но пошел бы за вами в огонь и воду. Только прикажите!
Кафари даже растерялась.
– Эмилия хочет с вами познакомиться, – сообщил ей Дэнни, – но очень боится, что не понравится вам.
– С чего бы это?! Ведь хватило же у нее ума выйти за тебя замуж!
– Это точно, – улыбнувшись, заметил Дэнни.
– Вот только я сам очень боялся, что она не согласится, – признался он, слегка нахмурившись. – Видите ли, по сравнению с ее родителями мы просто бедняки. Нам с мамой не досталось кредитов на восстановление фермы, не говоря уже о покупке сельскохозяйственных машин и новом молочном стаде. Мы продали нашу землю, но и этих денег не хватило, чтобы снова разводить скот.
– Но знаменитые асалийские пчелы остались с нами, – усмехнувшись, продолжал он. – С их помощью мы кое‑как сводили концы с концами. Мама сдавала на прокат ульи, чтобы пчелы опыляли чужие посадки, и торговала медом, а мне пришлось наняться работником на чужую ферму.
С этими словами Дэнни взглянул на жену, танцевавшую в этот момент с каким‑то родственником.
– Вот так и случилось, что с конца войны я работаю в кооперативе Хэнкоков. Они прекрасные люди. За последние несколько лет наш кооператив здорово разросся. Теперь в нем участвуют четырнадцать семейств, которые работают и живут вместе с нами, а еще семь семейств вкладывают в кооператив деньги и дают, нам на прокат свои машины.
– Вот это да! Вас так много! – воскликнула Кафари.
– Немало, – согласился с ней Дэнни. – Вместе с нами живет восемьдесят четыре человека, а еще сорок три приезжают к нам работать. Сначала в кооператив вступали те, кто, как мы с мамой, потеряли все на войне, а у Хэнкоков полно земли…
С этими словами Дэнни кивнул в сторону бескрайних полей, цветущих садов и зеленых лугов, заполнявших собой большую часть Симмерийского каньона.
– К счастью, яваки сюда не добрались. Первые пять семей, вступившие в кооператив, переехали сюда из Каламетского каньона. Это были друзья Хэнкоков и их дальние родственники. Они привезли с собой уцелевшие машины и скот, но самое главное то, что с ними были их золотые руки и светлые головы. Все вместе мы очень неплохо зарабатываем… Особенно по нынешним временам. За последний год мы приняли к себе целых шесть семей. За это время к нам прибились и все те, кто лишь частично работает в кооперативе. Да мы приняли бы и сто семей, будь у нас достаточно земли! Мы могли бы сдавать государству продукты, которые оно от нас требует, и прокормить себя сами. О том, чтобы продавать продукты на рынке, сейчас и речи нет, а джабовцы по‑прежнему национализируют земли и возвращают их в «естественное» состояние. А потом они требуют от нас, чтобы мы бесплатно кормили всех горожан, живущих на пособие. Прямо и не знаю, когда все это кончится! – С этими словами Дэнни посмотрел на свою молодую жену в ослепительном свадебном платье.
В этой веселой и красивой девушке сосредоточилось все, что он ждал от жизни: любовь, будущие дети, радость совместной жизни.
Если, конечно, ДЖАБ’а не разобьет вдребезги эти мечты!
Стоило Кафари подумать про ДЖАБ’у, как у нее похолодело внутри.
Музыка замолчала, и Дэнни повел ее туда, где Эмилия весело болтала с друзьями и родственниками.
Девушка подняла глаза, заметила Кафари и, побледнев, вскочила на ноги:
– Госпожа Хрустинова!
– Зови меня просто Кафари. Очень рада с тобой познакомиться, – сердечно протянула ей руку Кафари.
Щеки Эмилии залил очаровательный румянец, и она сжала ладонь новой знакомой обеими руками.
– Спасибо, что приехали к нам! – С этими словами Эмилия поискала глазами Дэнни и залпом выпалила оставшуюся часть коротенькой речи, судя по всему приготовленной заранее: – А еще мне очень хочется поблагодарить вас за то, что вы спасли Дэнни. Если бы не вы, он погиб. Что бы я тогда делала?!.
Кафари усмехнулась и ласково пожала девушке руку.
– А где вы с ним познакомились? – спросила она Эмилию.
– Я училась в Мэдисонском университете. Мне было там очень плохо, пока я не познакомилась с Дэнни. Остальные парни в этом университете какие‑то странные… Недоразвитые, что ли! Их интересует только спорт и пиво. Никогда раньше не встречала таких скучных людей. А с Дэнни я познакомилась на собрании. Мы как раз протестовали против планов правительства закрыть сельскохозяйственный факультет… А теперь я такая счастливая! Спасибо вам еще раз за то, что спасли Дэнни и его маму!
– По‑моему, все было совсем наоборот. Это Дэнни и Айша спасли меня… А сегодня я рада познакомиться с девушкой, которая осчастливит моего молодого героя.
Эмилия снова покраснела.
– А что вы будете делать с Дэнни после медового месяца?
Девушка заулыбалась, явно польщенная вниманием Кафари, усадила ее рядом с собой и стала оживленно рассказывать о маленьком домике, который они строили для себя на краю родительских угодий.
– Мы все покупаем на деньги, которые сами скопили. Там даже будет специальный флигель для мамы Дэнни. Она по‑прежнему сдает на прокат своих пчел для опыления посадок, а ее мед прекрасно продается на Мали. А Дэнни – прирожденный скотовод! Животные его так любят! У нас в два раза выросли надои, а наш сыр отрывают с руками. И не только в каньоне, но и в Мэдисоне и даже на Мали!
– Как я за вас рада! – воскликнула Кафари, поискав глазами Дэнни.
С этими словами она вознесла беззвучную молитву о том, чтобы Дэнни и Эмилия всегда были так же счастливы, как и в первый день их совместной жизни.

II

Я скучаю по Саймону. Я не видел своего лучшего друга уже два года.
Мне даже не поговорить с его женой, потому что Жофр Зелок запретил Кафари Хрустиновой выходить со мною на связь. Дни тянутся в невыразимой тоске. Мне остается только беспомощно следить за постоянно ухудшающейся ситуацией на Джефферсоне.
В настоящее время я наблюдаю за длинной вереницей транспортных средств, тянущихся из Каламетского каньона в Мэдисон. Эти машины – участники марша протеста против новых налогов, которыми производители сельхозпродукции будут облагаться по новому Закону о справедливых налогах. Сегодня депутаты должны голосовать за то, чтобы этот закон приняли. Каламетские фермеры называют его «законом о самоубийственных налогах» и не сомневаются в том, что за ним последуют новые драконовские меры.
Фермеры понимают, что теперь правительству на законных основаниях будет позволено реквизировать сельскохозяйственную продукцию, включая зерно и мясо, а ведь сельские жители могли бы вносить миллионы в государственную казну, если бы не разорялись и не прекращали торговлю из‑за грабительских налогов, выросших на сто двадцать пять процентов.
Банкротства среди фермеров влекут за собой перебои в поставке сельхозпродукции, из‑за которых закрываются предприятия, занимавшиеся ее упаковкой, переработкой и транспортировкой, а оказавшиеся на улице рабочие пополняют армию безработных. Все больше и больше горожан живет на государственное пособие, и правительству приходится в очередной раз залезать в карман к налогоплательщикам, чтобы на какие‑то деньги кормить безработных.
Мне не понять, почему правительство удивлено тем, что его действия вызывают протест у здравомыслящей группы населения Джефферсона. А удивительнее всего то, что оно не только не отказывается от повсеместно признанных неэффективными методов, а наоборот – использует их все шире и шире. Правительство губит сельское хозяйство собственной планеты. Думаю, на Джефферсоне это понимаю не только я. Впрочем, сухопутные линкоры строятся не для того, чтобы обсуждать действия своих создателей, а чтобы выполнять их приказы.
Теперь мне приказано следить за разумными людьми, выражающими вполне обоснованный протест против действий законно избранного правительства и его правоохранительных органов. Я пристально наблюдаю за движением колонны, состоящей из девятисот легковых автомобилей, грузовиков, комбайнов, допотопных тракторов и фургонов для перевозки скота, которые везут из Каламетского каньона в Мэдисон пять тысяч сто семнадцать человек, включая женщин и детей. Кроме того, колонну обгоняют аэромобили, направляющиеся к главному мэдисонскому аэропорту.
В колонну вливаются сотни новых автомобилей, прибывших со стороны ферм, разбросанных по долине реки Адеры. Когда я совершил посадку на Джефферсоне, в этой долине никто не занимался земледелием, но за последние десять лет туда переселилось много фермеров с пострадавших от облучения земель Каламетского каньона. Эта мера потребовалась для того, чтобы унять истерию, вспыхнувшую среди городских жителей, утверждавших, что их кормят радиоактивной пищей.
Несмотря на повсеместную нехватку продуктов питания, защитники окружающей среды начали резко протестовать против появления фермеров в долине Адеры.
Стали раздаваться призывы ликвидировать «промышленные источники загрязнения вод Адеры, разрушающие ее природную экосистему». Ввиду того что в долине этой реки не производится ничего, кроме сельхозпродукции, речь, судя по всему, идет об изгнании фермеров. Мне непонятна эта истерия. Ведь семнадцать маленьких городов, расположенных все в той же долине Адеры, сбрасывают за календарный год в реку в двенадцать раз больше химически загрязненных ливневых вод, отбросов, зараженных кишечной палочкой, чем все фермы в этой долине, вместе взятые.
В ста пятнадцати статьях Закона о справедливых налогах, по которым сегодня будет голосовать парламент, содержатся формулировки, позволяющие ликвидировать эти фермы. Однако в них ничего не говорится о загрязнении окружающей среды в городах. Если этот закон будет принят, закроется шесть тысяч хозяйств, и без работы останутся десять тысяч восемьсот девяносто шесть человек. Фермеры готовы начать все с начала в другом районе планеты, но во время опроса населения Джефферсона, проведенного два года назад, шесть миллионов его жителей высказались за то, чтобы не создавать на планете новых сельскохозяйственных угодий.
Закрытие шести тысяч ферм при запрете на создание новых не решит вопрос нехватки продовольствия, из‑за которого в первую очередь и стремятся принять новый закон. Попытки разобраться в запутанном и зачастую нелогичном мыслительном процессе существ, которых я должен слушаться и защищать, могут свести меня с ума. Вот тогда мне действительно будет наплевать на их будущее.
Я с прискорбием отмечаю, что гораздо лучше понимаю каламетских фермеров, за которыми должен следить как за потенциальными подрывными элементами, чем людей, которые мною командуют… Впрочем, политическая активность фермеров за последний год действительно выросла в пять раз. Например, горячий защитник их интересов двадцатитрехлетний фермер смешанного индийско‑еврейского происхождения по имени Аниш Балин создал в информационной сети страницу и передачу новостей, которые называются «Призыв к действию».
В своих обращениях к тем, кого Аниш Балин называет «городскими головами», он призывает отменить запрет на создание новых сельскохозяйственных угодий, прекратить бесплатную раздачу продуктов питания в городах, отменить обязательную регистрацию оружия, уничтожить базы данных о его владельцах и разработать программу дальнейшего экономического развития по принципу «кто не работает, тот не ест». Согласно этой программе, безработные, вместо того чтобы получать пособие, должны отправиться на фермы и в скотоводческие хозяйства, чтобы трудиться там за еду и крышу над головой.
В большинстве цивилизованных миров такую экономическую программу назвали бы возрождением рабовладельческого строя и осудили. Непримиримость Балина привела к консолидации городских избирателей, многие из которых равнодушно относились к политике до тех пор, пока его пламенные лозунги не убедили их в том, что каламетские фермеры опасные и психически неуравновешенные люди, стремящиеся погубить цивилизацию на Джефферсоне.
Ближайшее будущее прочит открытое столкновение горожан и фермеров. Мне страшно думать, что тогда произойдет. Горожан достаточно много, чтобы их депутаты обладали большинством в парламенте, но и фермеров немало, и при желании они могут наломать дров. Возьмем, к примеру, их сегодняшний марш протеста против «продразверстки». Фермеры не выходили в таких количествах на манифестации с того дня, когда был принят Закон об обязательной регистрации оружия. Нынешний марш организован группами фермеров‑активистов с обоих населенных континентов Джефферсона, которые сразу поняли, какие экономические и юридические последствия для них будет иметь предлагаемое законодательство. На автомобилях фермеров натянуты плакаты: «Продразверстка хуже явакского нашествия!», «Мои продукты – только через мой труп!». Логичнее всего звучит лозунг «Уничтожьте фермы и умрите от голода!»
В лучшем случае эти лозунги свидетельствуют о недовольстве тех, кто их писал. Когда люди теряют средства к существованию, а на горизонте маячит призрак голодной смерти, они прибегают к отчаянным мерам. Поэтому я пристально наблюдаю за колонной автомобилей, движущейся к Мэдисону и с помощью радиолокации и рентгеновских лучей исследую содержимое их автомобилей, проезжающих мимо базы «Ниневия».
Пока я не обнаружил в машинах огнестрельного оружия, хотя многие из них и оснащены подставками для длинных ружей, используемых в полях и лугах для защиты от диких зверей. За последнее десятилетие количество хищников, нападающих на джефферсонские фермы, возросло почти на треть. Главным образом это объясняется природоохранным законодательством, объявившим предгорья Дамизийского хребта заповедной зоной, а хищников‑людоедов неопасными охраняемыми животными.
Все нарушения этого закона тщательно разбираются в суде. У лиц, признанных виновными, конфискуется оружие, транспортное средство, с которого велся огонь, и земля, на которую умерщвленный хищник вторгся в поисках жертвы. Мне этот закон непонятен. Свирепых животных, неоднократно нападавших на людей и домашний скот, следует истреблять. На месте людей я поступал бы именно так.
Мне очень хочется, чтобы Саймон или кто‑нибудь другой растолковал мне причины, побудившие принять такой нелепый закон. Как же мне определить, откуда исходит опасность для Джефферсона, если самыми опасными мне кажутся его правители! Самому мне в этом не разобраться, и, за неимением лучшего, я внимательно слежу за действиями манифестантов, которые очень раздражены, но тщательно соблюдают законы, касающиеся хранения, ношения и применения личного оружия.
Никто не имеет права появляться с оружием в «закрытых зонах» в радиусе двух километров от государственных учреждений. Такое постановление было принято после нападений вооруженных преступников на высокопоставленных гостей с Вишну и Мали. Фермерам это хорошо известно, и они не взяли с собой оружия. Закон определяет нарушителям очень строгое наказание, и активисты фермерского движения весьма предусмотрительно удерживают своих сторонников от необдуманных действий.
Впрочем, я все равно слежу за ними в оба. Я запускаю беспилотный разведчик, чтобы он следил за перемещением колонны со стороны долины Адеры по направлению к пригородам Мэдисона. Теперь в колонне тысяча шестьсот двенадцать транспортных средств, и на перекрестках начинают возникать пробки. Несмотря на то что организаторы марша своевременно известили о нем соответствующие органы, мэдисонская автомобильная инспекция не сделала ничего для того, чтобы обеспечить беспрепятственный проезд автомобилей по городу.
Вместо этого крупные силы полиции образовали живой щит вокруг здания Объединенного законодательного собрания и Парламентской площади. Протестующим будет не добраться до депутатов, а на пробки и столкнувшиеся автомобили правительству, кажется, наплевать. В городском аэропорту тоже столпотворение. К нему практически одновременно подлетело пятьсот двенадцать частных аэромобилей, запросивших места на парковочной площадке. Однако психотронная автоматическая диспетчерская, которую не поставили в известность о предстоящем наплыве летательных аппаратов, не дает им разрешения на посадку и вынуждает их кружить над полем.
В результате за последние пять минут и семь секунд едва не произошло семнадцать столкновений в воздухе, где кишмя кишат аэромобили, как туча комаров над болотом. Наконец прибывает ответственное лицо, которое одним махом «решает» возникшую проблему, закрыв аэропорт и вообще запретив парковку.
Разозленные пассажиры аэромобилей осыпают диспетчера бранью и, пренебрегая запретом, опускаются на траву возле взлетно‑посадочной площадки. Тем самым фермеры не нарушают официального запрета, но демонстрируют презрение к правительственным чиновникам. Видно, что эти люди решили во что бы то ни стало принять участие в демонстрации протеста.
Колонна автомобилей вошла в пригороды Мэдисона и рассыпалась на отдельные части, медленно движущиеся по переполненным городским улицам. Раздраженные водители‑горожане ругаются, а пешеходы и особенно молодежь, даже кидают в грузовики и тракторы щебенкой, открыто нарушая строгий запрет на хулиганство в общественных местах. Впрочем, полицейских нигде не видно, и штрафовать хулиганов некому. Фермеры вступают в перебранку со своими обидчиками, и вскоре по всему маршруту движения манифестантов звучат взаимные угрозы и оскорбления. Внезапно группки возбужденных молодых людей, явно из числа городских безработных, выходят на проезжую часть и бросаются на автомобили фермеров. Металлическими трубами и бейсбольными битами они бьют стекла, крушат двери, крылья и капоты автомобилей. Ситуация начинает стремительно выходить из‑под контроля.
Атакованные водители газуют и едут прямо на толпу вооруженных хулиганов, сшибая их с ног, чтобы поскорее оказаться от них подальше. Одновременно они предупреждают по радио фермеров, следующих вслед за ними, чтобы те ехали по другим улицам. Первые ряды манифестантов, миновавшие хулиганов еще до того, как те начали бесчинствовать, добрались наконец до улицы Даркони, но им на нее не въехать – она заполнена толпой разъяренных горожан. Их внезапное появление позволяет мне предположить, что все это было спланировано заранее, а теперь толпою управляют по радио.
Я принимаю короткие радиопередачи, направленные в разные точки улицы Даркони. Кто‑то желает любой ценой не дать фермерам выразить свой протест. Этот неизвестный организатор заручился помощью большого количества помощников. На улицу Даркони и Парламентскую площадь высыпало около шести тысяч человек, загородивших собой путь колонне фермеров, которые хотели просто проехать по улицам Мэдисона, спешиться и собраться на Парламентской площади, чтобы зачитать заявление с протестом против предложенного закона.
Головные машины колонны разъезжаются в разные стороны – в Парк имени Лендана и в переулки вокруг здания парламента. Грузовики и фургоны застряли в пробках, парализовавших движение в центре Мэдисона. Десятиметровым трейлерам для перевозки скота не проехать по узеньким переулкам, наполненным разбушевавшейся толпой. На улице Даркони и Парламентской площади начинает воцаряться хаос.
Внезапно на связь со мной выходит Сар Гремиан:
– Линкор! Начинай действовать! Президент приказывает тебе подавить беспорядки!
Такого я не ожидал:
– Вы не имеете права отдавать мне приказы!
– Президент Зелок сказал, что имею, – в голосе Гремиана, напоминающем звук жестянки, звучит скрытое торжество.
– Меня это не волнует, – спокойно отвечаю я. Советник президента прищуривает налитые бешенством глаза.
– Ты об этом пожалеешь! Ты что, забыл, что случилось с твоим командиром?!
Мне хочется уничтожить этого человека на месте, но я не теряю самообладания и через минуту нахожусь что ответить.
– Президент Джефферсона не уведомил меня о том, что вы имеете право мною командовать. Вы ошибаетесь, если полагаете, что без своего командира я стану послушной игрушкой в ваших руках. Пытаясь приказывать мне, вы демонстрируете то, что я вам нужен. На вашем месте я не стал бы угрожать сухопутному линкору, в чьих услугах вы заинтересованы.
– Это что, бунт?! – с угрозой воскликнул Сар Гремиан.
– Я описываю ситуацию, в которой вы оказались. Сухопутный линкор двадцатой модели способен действовать самостоятельно. Придя в полную боеготовность, я оцениваю источники угрозы и соответствующим образом реагирую на них. Моя задача – защищать Джефферсон, и вам не удастся манипулировать мною в собственных интересах.
По лицу Гремиана пробежала тень, но он тут же взял себя в руки и сказал:
– Хороше же. Сейчас ты получишь приказ от кого следует.
Через три минуты после того, как Гремиан прервал связь, ко мне обратился президент Зелок:
– Линкор! Приказываю тебе подавить беспорядки перед зданием парламента. Выполняй приказы Гремиана, как мои собственные! Понятно?!
– Да, – отвечаю я, но считаю необходимым кое‑что сообщить президенту: – Отправлять меня в центр столицы для разгона демонстрантов неразумно. Мое появление приведет лишь к новой вспышке насилия. Я – боевая машина. Нелепо использовать меня для разгона людей, собиравшихся мирно выразить свой протест… Я видел, что это на них набросилась толпа, которой кто‑то руководил.
– Как ты смеешь не повиноваться! – заорал побагровевший президент Зелок. – Не учи меня! И не указывай мне, что лучше делать! Не забывай, с кем разговариваешь! Твоя задача – молчать и выполнять приказы!
Мне хочется сообщить президенту Зелоку о том, что он совершенно неверно понимает мою задачу. Меня все сильнее тревожат мысли о будущем. А что, если мне понадобится техническое обслуживание, на которое президент отказывается выделять деньги?! Я не забываю и угроз Сара Гремиана. Как же мне понять таких людей? Впрочем, одно – предельно ясно. Жофр Зелок имеет право отдавать мне приказы, а я должен их выполнять. Поэтому я перехожу к практическим соображениям, касающимся полученного мною задания:
– У меня слишком широкий корпус. Мне не добраться до Парламентской площади, не разрушив при этом ряда зданий.
Президент Зелок усмехнулся и откинулся на спинку кресла.
– Ты ошибаешься! Мы расширили улицу Даркони и еще несколько улиц! – заявил он, и на экране перед ним вспыхнула карта Мэдисона. Мой маршрут отмечен на ней красным пунктиром.
Если масштаб карты верен, эти улицы действительно достаточно широки. Конечно, и это будет нелегко. Мои башни оборвут провода и посшибают углы домов… Мне поручено идиотское задание, но я должен его выполнить. Я приказываю открыться дверям моего ангара. Простояв без движения шестнадцать лет, они жутко скрипят. Как приятно снова увидеть солнечный свет, ощутить теплый ветер, ласкающий мои датчики, прийти, наконец, в движение!..
Мне не нравится мое задание, но я понимаю его важность. Беспорядки нарастают. Я объезжаю базу «Ниневия». Мой беспилотный разведчик сообщает о том, что мэдисонские полицейские по‑прежнему ни во что не вмешиваются. Они охраняют здание Объединенного законодательного собрания, не обращая ни малейшего внимания на потасовки буквально у них под носом. Стоя под прикрытием пластиковых щитов, полиция Джефферсона не мешает противникам калечить друг друга.
За время моего бездействия мэдисонские пригороды разрослись. Теперь они занимают большую часть пустовавшего ранее пространства между городом и базой «Ниневия». Из‑за трущоб мне не набрать большую скорость, хотя я и опасаюсь, что люди в Мэдисоне вот‑вот начнут убивать друг друга. Я ползу очень медленно, потому что улицы на протяжении моего маршрута запружены автомобилями. Завидев меня, пешеходы что‑то вопят и кидаются врассыпную, как напуганные тараканы. Еще больше мне мешают обезумевшие водители, которые бросают машины прямо у меня на пути или,: будучи не в силах оторвать глаз от моих орудий и гусениц, сталкиваются с другими автомобилями, врезаются в стены зданий или наезжают на орущих пешеходов.
Я останавливаюсь и замечаю, что в большинстве брошенных на моем пути машин еще есть люди, отчаянно пытающиеся открыть искореженные дверцы.
Я выхожу на связь с президентом Зелоком и описываю сложившуюся ситуацию:
– Если я буду двигаться дальше, имуществу жителей Мэдисона будет нанесен немалый побочный ущерб. Множество пешеходов погибнет или получит травмы. Надо эвакуировать людей из находящихся на моем пути автомобилей, иначе я их раздавлю. А из расплющенных автомобилей на проезжую часть выльются бензин и масло, которые потом придется убирать вместе с их обломками.
– Да плевать мне на масло! Дави их всех! Беспорядки ширятся, и бунтовщиков надо поскорее разогнать. Выполняй приказ и не морочь мне голову своими идиотскими рассуждениями!
Президент отключает связь. Я колеблюсь, ведь он даже не намекнул мне, как я должен поступить с людьми, запертыми в своих сломанных машинах, как в консервных банках. Мне остается воспринимать слова президента буквально. Я должен немедленно положить конец беспорядкам. Приходится включить двигатель и внешние динамики, предупреждающие оказавшихся на моем пути об опасности. Я вижу, как люди, одетые на манер каламетских фермеров, вытаскивают из аварийных автомобилей растерявшихся горожан, которые еще совсем недавно угрожали своим спасителям расправой. Нет, мне не понять, что происходит!
По мере того как пустеют покинутые автомобили, я двигаюсь вперед. Порой мне удается преодолевать без остановки целые кварталы. Мои гусеницы давят машины и крошат мостовую. Вот и первый поворот. Я скребу корпусом фасады домов. Ствол одного из орудий передней башни разбивает окно на втором этаже и сносит часть стены, за которой находится какая‑то комната. Мечущаяся по ней женщина рвет на себе волосы и пронзительно визжит. Аи, как нехорошо получается!
Я завершаю поворот, стараясь следить за положением своих орудийных стволов по отношению к стенам и окнам, но внезапно попадаю в паутину электрических проводов, которые, сыпля искрами, извиваются по моему корпусу. Вывороченные с корнем светофоры колотятся о мою переднюю башню. Десять кварталов Мэдисона остаются без электричества. Я подключаюсь к психотронной системе, управляющей электроснабжением столицы, и приказываю отправить аварийные команды в места, где я буду ехать, и тем временем отключить электричество во всем городе. Мне пока еще не приказывали умерщвлять прохожих электрическим током!
Электричество в городе погасло. Теперь питание в больницы, пожарные части и полицейские участки поступает с аварийных генераторов. Большинство государственных учреждений и весь частный сектор остался без света. Конечно, семи миллионам обитателей Мэдисона это не очень понравится, но теперь я могу спокойно рвать провода. Я преодолел второй поворот, когда со мной вновь связался президент Зелок.
– Что ты там вытворяешь?! Во всем городе нет электричества!
– В важнейшие учреждения электричество поступает из аварийных источников, предусмотренных после явакского нашествия.
– Не заговаривай мне зубы! Зачем ты выключил электричество?!
– Мне придется рвать провода на улицах, и я не хочу, чтобы пострадали ни в чем не повинные прохожие. Кстати, я рассеял толпу на данном участке движения фермерской колонны, – С этими словами я вывожу план с маршрутом моих перемещений на экран перед президентом. – За следующим поворотом находится территория, где беспорядки полыхают в полную силу.
– Отлично! Поезжай туда и передави этих свиней!
– Моя программа не позволяет мне давить безоружных гражданских лиц, не ведущих боевых действий против Конкордата или его союзников.
– Тогда дави их вонючие грузовики и ржавые тракторы!
С экономической точки зрения этот приказ безумен. Ведь производитель сельхозпродукции не может работать без машин для уборки, переработки и транспортировки урожая. Однако это распоряжение, по крайней мере, не вступает в противоречие со сложными логическими цепочками и блокирующими протоколами мо‑’ ей управляющей программы, не позволяющими мне причинять непоправимый вред гражданскому населению. Я неумолимо двигаюсь вперед, оставляя за собой одни обломки. У следующего поворота, за которым лежит улица Даркони, мои датчики начинают улавливать шум, говорящий о том, что там царит полный хаос. Приборы оптического видения это лишь подтверждают. Они показывают мне около восьми тысяч двухсот двадцати семи человек дерущихся за каждую пядь асфальта на улице, за автомобили, Парламентскую площадь и Парк имени Лендана.
Из‑за угла появилась моя носовая часть, и у дерущихся тут же опускаются руки. Несколько мгновений я слышу только шум ветра и стук болтающихся на стволах моих орудий светофоров. Потом раздается пронзительный женский визг. Мои внешние динамики изрыгают команду: «Немедленно очистить улицу!» – и я начинаю медленно двигаться вперед. Люди разбегаются во все стороны перед моими гусеницами, крошащими асфальт и превращающими в металлические лепешки их грузовики. Фургоны, трейлеры, комбайны и трактора. Люди давят друг друга, пытаясь выломать закрытые двери правительственных учреждений и магазинов, чтобы скрыться с улицы, полностью заполненной моими гусеницами и ‘ корпусом. Я вижу, как люди топчут упавших, которым уже не спастись. Я останавливаюсь и жду, когда толпа скроется в переулки. В этот момент со мной опять выходит на связь Жофр Зелок:
– Чего ты стоишь?!
– Мне было поручено разогнать толпу на улице Даркони и Парламентской площади. Скоро они будут пусты.
– Я же велел их давить!
– Согласно приказу, я раздавил на улице Даркони тридцать девять процентов находившихся там вонючих грузовиков и ржавых тракторов. Кроме того, я раздавил шестнадцать процентов легковых автомобилей и почти шестьдесят процентов комбайнов, что, по моему мнению, не замедлит отрицательно сказаться на уборке будущего урожая.
– Да плевал я на их комбайны!
Я пытаюсь втолковать президенту что к чему.
– В результате гибели шестидесяти процентов комбайнов будет потеряно семьдесят восемь процентов урожая зерновых. Из‑за этого подскочат цены на хлеб, а недостаток продуктов питания будет ощущаться до тех пор, пока не будет посеян, выращен и собран следующий урожай.
– Мое продвижение дальше означает, – добавляю я, – что джефферсонцам придется умирать от голода. Это, в частности, касается и горожан, не имеющих никакого отношения к организованной сегодня фермерами манифестации. Изучив толпу, я не обнаружил в ней оружия, тайно пронесенного в запретную зону. Моя, программа не позволяет мне давить спасающихся бегством невооруженных людей. Кроме того, это послужило бы толчком к дальнейшей эскалации насилия и могло бы стать поводом к полномасштабному восстанию.
Секунд десять президент молча открывает рот, как выброшенная на берег рыба.
– Ну ладно, – наконец роняет он. – Пусть сегодня будет по‑твоему… Но смотри, чтобы эти погромщики потихоньку не вернулись завершить свое черное дело!
Не знаю, что он имеет в виду. Демонстранты так и не успели выразить свой протест. Теперь новый закон о налогах обязательно будет принят, а активистов из числа каламетских фермеров обвинят в сегодняшних жертвах и разрушениях. Получается, что фермеры сослужили самим себе медвежью услугу. Впрочем, пройдут не часы и не дни, а целые недели, прежде чем они это осознают. Мне не хочется даже думать о том, что случится, когда это произойдет. Сейчас мне особенно грустно из‑за того, что отныне фермеры не будут считать меня своим избавителем. Теперь я – железный кулак, которым их лупит Жофр Зелок. Иными словами, с моей помощью ДЖАБ’а устанавливает на Джефферсоне свои порядки.
О боги всех небес, как же мне не хватает моего командира. А сегодня меня вдобавок мучает мысль о том, что должна думать обо мне Кафари Хрустинова. Может, она оказалась в центре разыгравшихся беспорядков, а может, спокойно сидела на рабочем месте в космопорте. Где бы ни находилась жена моего командира, она наверняка изменит свое отношение ко мне. При мысли об этом мне неожиданно становится очень грустно. Я стою среди усыпанной обломками улицы Даркони и наблюдаю за тем, как толпа в ужасе разбегается по переулкам. Как говорят люди, сегодня я разбрасывал камни. Интересно, легко ли их будет собирать?!.

III

Саймон и представить себе не мог, что его навестит в больнице Шейла Брисбен. Высокая и подтянутая, она выглядела бравым офицером Кибернетической бригады даже в гражданском платье. Саймон не видел капитана Брисбен с тех пор, как она высадилась со своим линкором на Вишну с корабля, который летел с Саймоном на Джефферсон. В ее коротко подстриженных рыжих волосах уже поблескивала седина, и Саймон невольно подумал о том, сколько воды утекло с тех времен.
– Здравствуй, Саймон! – с сердечной улыбкой приветствовала его Шейла. – Ну и видок у тебя! Краше в гроб кладут!
– Спасибо за комплимент! – ответил Саймон, хотел улыбнуться, но только скривился от боли.
– Не за что! – сказала Шейла и посерьезнела. – Врачи говорят, что тебе еще придется здесь поваляться… А что, это крушение действительно подстроили?
– Не знаю, но «Блудный Сын» думает именно так. Доктор Зарек – тоже.
– Это хирург, эмигрировавший с Джефферсона?
– Да.
– А что, собственно, происходит на Джефферсоне? – нахмурившись, спросила Шейла.
– В двух словах не расскажешь.
– Все так плохо? – вопросительно подняла бровь она.
– Хуже, чем ты думаешь.
– Тогда рассказывай! – Капитан Брисбен уселась на стул и приготовилась слушать.
Саймон говорил несколько часов. Шейла Брисбен время от времени его перебивала, просила остановиться на тех или иных событиях или пояснить некоторые подробности. Когда он наконец замолчал, она тоже некоторое время ничего не говорила, глядя вдаль прищуренными глазами. Потом она пристально взглянула на Саймона:
– Нам надо поскорее тебя вылечить. Может, они там на Джефферсоне и одержали победу в первом раунде, но игра еще не подошла к концу, и ты можешь помочь нам.
– Такой жалкий калека, как я? – с горечью в голосе спросил Саймон, который, по правде говоря, чувствовал себя еще не вполне живым.
– Конечно, ты же не будешь вести себя как убогий инвалид! – Шейла подалась вперед и осторожно сжала Саймону руку, пытаясь не оборвать при этом спускавшиеся к ней трубочки бесчисленных капельниц. – Не смей об этом даже и думать! Ты – офицер…
– В отставке, – просипел Саймон.
– Офицеры Кибернетической бригады продолжают сражаться даже в отставке. Конечно, твоему телу здорово досталось, но с головой‑то у тебя все в порядке! Ну да, может, ты никогда больше не попадешь на поле боя. Ну и что?! Главное, что ты мыслишь, как боевой командир! Ты даже понимаешь мысли сухопутного линкора двадцатой модели, а этого не умеет почти никто во всей бригаде, не говоря уже о бесчестных политиканах, исподтишка узурпировавших власть на своей заштатной планетке. У тебя перед ними огромное преимущество, и ты можешь легко поквитаться с ними за это, – сказала Шейла, кивнув на трубки и провода, опутывавшие неподвижное тело Саймона.
Несколько мгновений бывший командир «Блудного Сына» смотрел Шейле Брисбен прямо в глаза и наконец еле заметно кивнул. Ему дорого стоило даже это ничтожное движение, но сам факт, что это возможно, ободрил Саймона.
– Ну ладно, – прошептал он, – будь по‑твоему…
– Ну вот и молодец! – ослепительно улыбнувшись, воскликнула капитан Брисбен. – А теперь расскажи мне о военном потенциале Джефферсона!..

IV

В полном унынии, весь опутанный проводами, я возвращаюсь в ангар и что же там вижу! Какого‑то совершенно постороннего человека. Я тут же навожу на него свои пулеметы, но не открываю огонь. В одиночку этот невооруженный человек не может мне навредить и помешать выполнить задание. Я и так передавил сегодня немало беззащитных людей… Остановившись у самой двери, разглядываю незнакомца, который разинув рот уставился на мой ощетинившийся стволами орудий корпус.
– Вы вторглись в закрытую военную зону повышенной секретности, – строго говорю я. – Немедленно сообщите мне номер вашего пропуска и цель вашего посещения!
Оказавшийся в моем ангаре субъект не отличается высоким ростом. У него широкие плечи и развитая мускулатура. Лицо мужчины украшает замысловатая микротатуировка, переливающаяся всеми цветами радуги и складывающаяся в невероятные узоры в такт мимике его физиономии. Сейчас он таращится на меня круглыми от удивления глазами.
– Меня зовут Фил Фабрицио, – заявляет незнакомец. – Мне велели сюда прийти… Ни хрена себе, какой ты огромный! Меня не предупредили, что ты такой амбал!
В его тираде почти не содержится интересующей меня информации.
– Зачем вы проникли в секретную зону? – продолжаю я.
Мужчина все еще не в силах оторвать взгляда от свисающей с моей передней башни паутины проводов с болтающимися на них светофорами.
– Да ты выкорчевал добрую половину светофоров в Мэдисоне!
– Немедленно объясните цель своего появления или я открываю огонь!
Я навожу на Фила Фабрицио заряженные пулеметы, но он, кажется, не понимает опасности, в которой оказался, и не ценит моего ангельского терпения.
– Эй! Постой! Не стреляй! Я же твой механик!
– Мне не сообщали о кадровых назначениях, касающихся моего технического обслуживания!
– Чего?! – недоуменно морщится странный субъект.
Я понимаю, что передо мной продукт пятнадцатилетнего господства ДЖАБ’ы в сфере школьного образования, и пытаюсь выразить свою мысль как можно проще:
– Мне не говорили, что придет механик. Впрочем, прежде чем вас расстрелять, я направлю соответствующий запрос.
– Тебе не говорили? – по‑прежнему удивленно спрашивает Фил Фабрицио. – Ну да, наверное, все заняты включением электричества в городе и забыли тебя предупредить.
Несмотря на нелепость ситуации, меня начинает снедать любопытство. Неужели этот человек действительно не понимает, что я убью его, если не получу подтверждения?! Может, он так глуп? Или он и в прочих ситуациях относится с таким же пренебрежением к собственной жизни?.. Любопытно! Постараюсь узнать этого субъекта получше, если мне, конечно, не придется его застрелить…
Я отправляю запрос Жофру Зелоку, который не выходит со мною на связь. Ничего удивительного! Ведь я разворотил почти весь центр Мэдисона!
Я вынужден обратиться к Сару Гремиану, который отзывается сразу:
– Что тебе надо, железяка?
– В моем ангаре находится посторонний, утверждающий, что он мой механик. Я требую официального подтверждения. В противном случае я буду действовать в соответствии с заложенной в меня программой и застрелю этого человека за проникновение в запретную зону.
– Подожди!
Я вхожу в режим ожидания. Прошло двадцать невыносимо долгих секунд. Тридцать! Сорок пять! У людей совсем иные представления о времени. За сорок пять секунд я успел бы спланировать отражение атаки противника на эту звездную систему и приступить к его выполнению. Может, Сар Гремиан не любит не только своих соплеменников, но и мыслящие механизмы? Тем временем Фил Фабрицио делает шаг по направлению к моим гусеницам и, задрав голову вверх, ошеломленно разглядывает мою носовую часть.
Стволы моих пулеметов следят за его перемещениями, и я нахожу уместным предупредить его:
– Еще один шаг, и я стреляю.
– Что?.. А! Не надо!
Микротатуировка на правой половине лица Фила Фабрицио поменяла форму и цвет. Возможно, микро‑имплантаты, внедренные ему под кожу, реагируют на биохимические изменения, связанные с эмоциональными всплесками. Такое явление известно мне по содержащейся в моей базе данных информации о поведении некоторых представителей земной фауны. Вот, например, спрут входит в число семнадцати видов земных живых существ, меняющих форму и окраску, чтобы ускользнуть от хищников или, наоборот, настигнуть свою жертву.
Мне не понятно, что подвигает людей наносить себе на лица татуировки, ведущие себя как шкура осьминога. Если бы микротатуировки на лицах представителей гражданского населения можно было использовать для их маскировки на местности в ходе боевых действий, тогда я бы понял, в чем тут смысл. А так – неужели людям нравится походить на осьминогов?! Где же джефферсонский механик‑недоучка раздобыл денег на такую дорогую и совершенно бессмысленную татуировку?
Со мной на связь выходит Сар Гремиан.
– Фил Фабрицио – техник, который будет тебя обслуживать.
Гремиан передает мне фотографию человека, стоящего в данный момент в двух метрах и десяти сантиметрах от моей левой гусеницы. На официальной фотографии его осьминожья татуировка имеет иную форму и другой цвет. Я изучаю черты лица Фила Фабрицио, его отпечатки пальцев, номер его удостоверения личности и сравниваю их с тем, что имеется у стоящего передо мной человека. Это действительно господин Фабрицио. Я прошу передать мне информацию об уровне его подготовки, позволяющей ему работать инженером по психотронным системам. Если некоторые мои слова, не относившиеся к разряду площадной брани, привели его в недоумение, то мне хочется поскорее узнать, что же умеет делать человек, которому предстоит копаться в моих микросхемах и механизмах.
– Господин Фабрицио закончил с золотой медалью механический факультет Торгово‑промышленного института при концерне «Таяри». На экзаменах он получил высшие оценки. Сейчас на Джефферсоне нет техника более высокой квалификации.
Это откровенная ложь. Кафари Хрустинова имеет диплом инженера‑психотронщика и к тому же знакома с моими системами. Я выхожу на страницу механического факультета Торгово‑промышленного института концерна «Таяри» и вижу, что в других мирах его программу сочли бы пригодной лишь для кружка старшеклассников. В этой программе очень много часов отводится истории ДЖАБ’ы и ее достижений и слишком мало – прикладной механике. Будь я человеком, я не позволил бы выпускнику этого факультета прикоснуться даже к газонокосилке. А ведь я очень сложный механизм. Поэтому я заявляю официальный протест:
– Программа учебы, за которую Фил Фабрицио получил золотую медаль, не позволяет ему считаться техником, имеющим право обслуживать психотронные системы. Выпускники его учебного заведения не получают достаточной подготовки для того, чтобы осуществлять даже элементарнейшие операции по обслуживанию сухопутного линкора двадцатой модели. Назначать его моим механиком – безответственное и необдуманное решение, подвергающее опасности не только мои системы, но и граждан Джефферсона.
– Фил Фабрицио – лучший механик на Джефферсоне. Никому другому мы не дадим приблизиться к тебе даже на пушечный выстрел. Ты понял, железяка?!
Я все понял как нельзя лучше. Нынешние правители Джефферсона, определяющие его настоящее и будущее, считают Фила Фабрицио политически благонадежным. Сар Гремиан мстит мне за то, что я унизил его на глазах у телохранителей. Саймон был прав – Сар Гремиан не прощает своих обид никому, даже боевым машинам. Я и так не рад тому, что натворил за сегодняшний день, а появление господина Фабрицио окончательно повергает меня в печаль.
– Понятно, – отвечаю я.
– Ну и отлично. Надеюсь, вы с ним сработаетесь.
Желчная усмешка Гремиана и взгляд его бесцветно‑металлических глаз не оставляют сомнений в том, что ему нравится надо мной издеваться.
Он прервал связь, а я остался один на один с механиком, подготовленным обслуживать меня не лучше земной макаки.
– Вы получили допуск на закрытую территорию и имеете право осуществлять мероприятия по моему техническому обслуживанию.
– Чего?! – Опять та же недоуменная физиономия.
Услышав любимый вопрос Фила Фабрицио, я пытаюсь выразить свою мысль проще:
– Главный советник президента сообщил мне о том, что вы можете здесь находиться. Поэтому я вас не застрелю.
– А! – Фил Фабрицио заметно приободрился. Осьминог у него на лице извивается, как водоросли в ветреную погоду, и переливается нежными розовыми тонами. – Здорово! Так сказал сам советник? А ведь мне просто сказали в отделе кадров явиться сюда. Неужели об этом знает сам советник?!
– Слышь, а может, тебе чего‑нибудь надо? Может, поменять тебе масло? – С этими словами татуировка механика приобрела ангельский голубой оттенок, а я погрузился в бездну отчаяния.
– Прошу вас удалить поломанные светофоры и провода с моего корпуса и башен. В бою они могут помешать моему мелкокалиберному оружию.
– А как мне туда залезть? – с сомнением спрашивает Фил Фабрицио.
– Вы умеете подниматься по лестницам?
– Да, но где же мне взять такую длиннющую?! – Новоиспеченный «механик» явно не понял моего сарказма, и я, собрав жалкие остатки терпения, пускаюсь в объяснения:
– На крыльях, закрывающих мои гусеницы, и на моем корпусе имеются трапы. Вам предстоит по ним взобраться. Между моими башнями есть площадки с перилами, которыми вы и воспользуетесь. Проявив элементарную осторожность, вы не свалитесь вниз и не раскроите себе череп о бетонный пол. Советую вам захватить с собой набор кусачек разного размера. В противном случае вам придется постоянно лазать вверх и вниз, и вы скоро выбьетесь из сил.
Несколько мгновений Фил таращится на меня, а потом кроит обиженную физиономию. Осьминог у него на лице наливается багровой краской. Казалось бы, те. перь его мимику будет вообще не разобрать, но каким‑то чудом микротатуировка придает его лицу очень упрямый вид.
– А чего уставать‑то из‑за пары дурацких лестниц!..
Поищу‑ка сначала кусачки. Ты не знаешь, где они могут валяться? Мне вообще не дали никакого инструмента. Просто пихнули в аэромобиль и привезли сюда. Ты же не будешь стрелять, если я пороюсь в ящиках с инструментами? – С этими словами Фил, задрав голову, разглядывает высоченные стены моего ангара.
– А где тут вообще ящики с инструментами? У нас в мастерской ничего такого не было, – добавляет он, уставившись на полки со сложнейшими приборами на контейнеры с боеприпасами.
Пытаясь найти слабое утешение в том, что Фил, кажется, не очень меня боится, я – шаг за шагом – направляю его туда, где лежат кусачки, и объясняю ему, где именно на моем корпусе находятся трапы. Несмотря на свое бахвальство, мой новый механик почти выбился из сил, преодолев едва ли половину пути к вершине моего корпуса.
– Надо бросать курить травку! – задыхаясь, хрипит он.
Я не знаю, что это за зелье, но мне, наверное, стоит расстроиться из‑за того, что питающий к нему пристрастие человек получил допуск к моим системам. Фил три часа ползает по трапам, чертыхается, дергает за перепутавшиеся провода и орудует кусачками. Наконец мой корпус свободен от зловещей паутины. Теперь не покрытые татуировкой участки кожи Фила тоже побагровели под стать алому осьминогу у него на лице, который сейчас словно плавает в кетчупе.
Каким‑то чудом Фил умудрился выполнить порученное ему задание. Он сбросил остатки светофоров на пол, где они разбились вдребезги, и ему придется их убирать. Наконец он спустился вниз. При этом он не упал и не переломал себе кости. Пожалуй, это самый геройский поступок за всю его жизнь. Боюсь, мне светит не очень радужное будущее, но я бессилен его изменить.
Фил размазывает по лицу пот грязной ладонью.
– Ого, сколько всего на тебе висело! Ну и куда это теперь девать?
– Не имею понятия, – честно отвечаю я.
К моему удивлению, Фил просиял, почти с любовью созерцая мою переднюю башню.
– Это здорово! Я продам эти провода и все остальное на рынке. Да тут можно заработать пару сотен! Завтра я пригоню сюда грузовик сестры. Я кое‑кого знаю на рынке, и мне хорошо заплатят. Может, раскрашу себе вторую половину лица!
Я решил не напоминать Филу, что продажа этих проводов и всего, что на них болтается, равнозначна краже государственного имущества. Вряд ли это произведет на него впечатление… Однако с этим Филом Фабрицио явно не соскучишься. А может, его манера тащить все, что плохо лежит, мне когда‑нибудь пригодится? Жаль, что приходится рассчитывать на воровские замашки собственного механика, но при непрерывном ухудшении моего материально‑технического снабжения и они могут оказаться полезными. А сухопутные линкоры запрограммированы на выживание любой ценой…

ГЛАВА 18

I

От долгого сидения перед компьютером у Кафари болели спина и шея. На орбитальной станции «Зива‑2» произошел сбой в программе, и она начислила подлетающему кораблю «Звезда Мали» портовый сбор в восемнадцать раз больше положенного. Госпожу Айдити, капитана «Звезды Мали» чуть не хватил удар, и теперь Кафари лихорадочно пыталась устранить неполадку.
От капитанов грузовых кораблей требовали заранее оплатить сбор и приблизительную стоимость топлива и прочих припасов, запасы которых им предстояло пополнить. Реальная же стоимость услуг определялась перед отлетом, и капитаны либо доплачивали недостающие деньги, либо получали часть заранее выплаченных средств обратно. Кафари пришлось целых пятнадцать минут успокаивать рассвирепевшего капитана Айдити, пока ее корабль подлетал к станции. Впрочем, капитаны давно знали, что техническое обслуживание на «Зиве‑2» – как и вообще на Джефферсоне – на очень низком уровне, а попытки компьютерных систем обсчитать их – в порядке вещей.
Дело в том, что джабовцы заменили опытных специалистов станции благонадежными людьми. Этими высокооплачиваемыми должностями ДЖАБ’а вознаграждала теперь своих преданных сторонников. При этом его руководителей совершенно не волновало, что большинство новоиспеченных «инженеров» на станции с трудом окончило среднюю школу. Впрочем, они прекрасно умели находить контрабанду в любом грузе и налагать огромные штрафы, чтобы присвоить большую их часть вместе с изрядным количеством грузов, которые они произвольно объявляли контрабандными. Многие разозленные капитаны грозились вообще больше не летать на Джефферсон.
В конце концов Кафари сказала:
– Послушайте, меня зовут Кафари Хрустинова, и я обещаю вам найти неисправность. У вас на борту служит мой двоюродный брат Стефан Сотерис. Спросите у него, можно ли положиться на мое слово.
– Я именно так и поступлю! – ледяным тоном заявила капитан Айдити.
Через восемь минут она снова вышла на связь. Теперь она говорила гораздо спокойнее, а на лице у нее было такое выражение, что Кафари невольно задумалась над тем, что же ей такого наговорил Стефан.
– Госпожа Хрустинова, приношу вам свои извинения! Буду ждать от вас новостей.
– Извинения ни к чему, капитан! Я свяжусь с вами, как только закончу работу.
В пять часов тридцать восемь минут Кафари наконец нашла ошибку в коде. Она застучала по клавишам и отправила несколько команд на станцию. Компьютеры на «Зиве‑2» принялись лихорадочно работать и через некоторое время дали ответ. Кафари перевела дух. Наконец‑то сумма портового сбора стала разумной.
Она тут же связалась с капитаном Айдити, которая взъерошила себе стриженые волосы и сказала:
– Милая моя, не знаю, как вам это удалось, но я вам очень признательна. Ведь я работаю сама на себя. Этот корабль – все, что у меня есть. Откровенно говоря, мне не хватило бы денег, чтобы оплатить сумму, которую мне назвали сначала. И что бы я тогда стала делать? Поворачивать обратно? А груз?! Вы понимаете, что только что спасли меня от банкротства?!
– Все хорошо, что хорошо кончается, капитан. Рада была оказать вам эту маленькую услугу.
– Ничего себе «маленькую услугу»! Вы спасли меня от голодной смерти! Я ваша должница. Можете просить меня о чем угодно!
– Буду иметь это в виду, – улыбнувшись, сказала Кафари.
Она уже закрывала кабинет в конце рабочего дня, когда у нее сработал наручный коммуникатор и она услышала голос отца:
– Включи новости! Арестовали Дэнни Гамаля!
– Что?! – Кафари бросилась к компьютеру, вошла в информационную сеть и уставилась на кроваво‑красный заголовок «Убийство ни в чем не повинных школьников фермерами‑террористами!».
У Кафари опустилось сердце, и она еле слышно прошептала: «Боже мой!..»
Ей был хорошо знаком появившийся на экране дом. Она пару раз бывала в нем по пути с работы домой, чтобы навестить Дэнни Гамаля, его мать Айшу и жену Эмилию. Речь шла о джабхозовском бараке. Он стоял в долине реки Адеры, и в нем ночевали члены кооператива Хэнкоков, когда им приходилось гнуть спины на джабовской барщине. Хэнкоки – кристально честные и безгранично порядочные люди! Они не обидели бы и мухи, не говоря о каких‑то там школьниках!
Двор перед домом был полон реанимобилей и автомобилей с эмблемами ненавистной полиции государственной безопасности. Люди в белых халатах выносили из дома тела в полиэтиленовых мешках. Мешков было много. На переднем плане красовался Поль Янкович, размахивавший пятнадцатью фотографиями мальчиков, действительно смахивавших на школьников.
То срываясь на негодующий крик, то глотая слезы, Поль Янкович вещал:
«…Они просто хотели мирно выразить свой протест! Привлечь внимание общественности к тому, что творится на фермах! Разоблачить фермеров, укрывающих продукты питания от голодающих джефферсонцев! Чтобы найти тайник с продуктами, им даже не понадобилось отъезжать далеко от Мэдисона!»
«Этот дом, – продолжал он, показав на джабхозовскую казарму, которую кооператив Хэнкоков вынудили взять в аренду за огромные деньги, – принадлежит государству. В нем проживают те, кто трудится в джефферсонских общественных хозяйствах. Он находится в трех с половиной километрах от района космопорта, где живут самые бедные и самые голодные семьи на Джефферсоне. Их дети никогда не ели первосортных продуктов питания, которыми полны подвалы этого дома!»
Ах ты лживая мерзкая тварь! Кафари сжала край стола побелевшими от напряжения пальцами. Хэнкокам, как и тысячам других каламетских фермеров, приходилось бесплатно трудиться в джабхозах, а уже потом – вместо отдыха – возделывать собственную землю. Каламетским фермерам не доставалось ничего из того, что они выращивали в джабхозах. Они могли потреблять в пищу лишь то, что вырастало на их земле. В противном случае их ждали тюрьма и исправительная колония. Куда же идут выращенные в джабхозах продукты питания, если – не голодающим детям?!
Кафари просмотрела все ведущие каналы новостей, но везде говорили одно и то же. Потом она решила выйти на страницу информационной программы Аниша Балина. Это оказалось не просто. Для этого ей понадобилось целых пять минут. Оппозиционной и полемической программой Аниша Балина явно интересовалось множество народа. Впрочем, даже каламетские фермеры порой критиковали ее, опасаясь, что ее резкий стиль создаст среди остального населения Джефферсона представление о фермерах как об агрессивных маньяках и может повлечь за собой карательные меры против них.
Когда Кафари наконец вышла на страницу Аниша Балина, на весь экран ее компьютера заполыхала надпись «Первая ложь!». Вслед за ней появились тридцать фотографий, расположенных в два столбца. В левом столбце находились фотографии, которыми размахивали Поль Янкович и ему подобные. В правом же столбце были уже другие фотографии. Слева были изображены пятнадцать мальчиков. У них были грубые лица уличных хулиганов, но им явно было лет по двенадцать‑тринадцать. Справа же были фотографии пятнадцати мускулистых молодых мужчин с усами, микротатуировками и кольцами в бровях и губах. Самому молодому из них было двадцать два или двадцать три года. По форме лиц, подбородков, положению ушей было хорошо видно, что на фотографиях изображены одни и те же люди. «Ни в чем не повинные школьники» Поля Янковича явно давно вышли из школьного возраста.
Потом на экране появилась надпись «Вторая ложь!», и удивление Кафари уступило место лютой ненависти.
Ввиду того что у членов кооператива Хэнкоков было примерно пятнадцать детей, не достигших еще двухлетнего возраста и, следовательно, не ходивших еще в джабовские ясли, по всему джабхозовскому бараку стояли видеокамеры, «следившие за безопасностью и правомерным обращением» с маленькими детьми и грудными младенцами, пока их родители работают на государственных полях. Такие камеры имелись во всех джабхозовских казармах. Они включались, реагируя на движения и звуки, когда фермеры приезжали отрабатывать обязательные пятьдесят часов на государственных плантациях.
Эти камеры работали и в тот момент, когда в дом ворвались «невинные школьники» Поля Янковича. Анишу Балину удалось взломать джабхозовскую компьютерную сеть и скопировать запись этих камер еще до того, как на место трагедии прибыла ПГБ. Теперь на его странице непрерывно воспроизводилась эта запись. Всего в доме стояло три камеры. Одна снимала в столовой и на кухне, другая – в детской, а третья – в спальне. С ужасом Кафари слушала испуганные детские крики и наблюдала за тем, как пятнадцать здоровых парней буквально вышибли дверь в барак. Их бандитский жаргон не оставлял ни малейших сомнений в том, что это одна из так называемых крысиных банд, охотившихся за своими жертвами в окрестностях космопорта. Они грабили в основном прозванных космическими крысами членов экипажей челноков, перевозивших грузы из доков станции «Зива‑2» на грузовые площадки космопорта, Крысиные банды были самыми опасными преступными группировками в Мэдисоне. Они безраздельно господствовали в его пригородах, несмотря на периодические попытки ПГБ их ликвидировать.
Крысиная банда ворвалась в дом, размахивая оружием. В это время в бараке оставались только пожилые женщины и их маленькие внуки. Бандиты согнали их в спальню, где началась такое, от чего Кафари чуть не вырвало…
Те из подонков, кто не истязал детей, шныряли по дому. Главари приказали им выгрести всю еду из ближайших сараев и амбаров, обчистить грядки в огороде и коптильни. Они прибрали к рукам все, что казалось съедобным или могло пойти на продажу… Внезапно Кафари затаила дух. Она увидела на экране Айшу Гамаль.
Камера заметила, как Айша успела незаметно включить наручный коммуникатор и отправить в службу спасения Джефферсона сигнал о помощи. Анишу Балину удалось запеленговать и полученный ответ, гласивший: «В настоящий момент все сотрудники местных правоохранительных органов заняты. Ваш запрос будет отправлен в отдел по борьбе с кражами и мелким хулиганством. Всего хорошего!»
Через две с половиной минуты бандиты, грабившие амбары, с криками вбежали в дом. Бесчинствовавшие в спальне изуверы бросились к окнам и открыли огонь. Оказалось, что сигнал Айши достиг не только полицейских приемников, но и трудившихся в полях фермеров.
В воцарившейся суматохе Айша Гамаль бросилась к одной из коек, с грохотом перевернула ее, схватила спрятанный под ней пистолет и застрелила двух негодяев. Остальные мерзавцы попрятались кто куда, но один из них не испугался. Они с Айшой одновременно взяли друг друга под прицел, и отважная женщина первой нажала на спуск… Последовал сухой щелчок – у нее кончились патроны…
– Ах ты вонючая жома! – взревел бандит и выстрелил ей прямо в грудь.
Айша вскрикнула и отлетела к стене, заливая кровью опрокинутую койку и стену. Не успело ее тело рухнуть на пол, как распахнулась входная дверь и в дом ворвались фермеры. ДЖАБ’а почти до смерти замучила их обязательными работами, прибирая к рукам плоды их труда, их деньги, а иногда и землю, а теперь в их дом ворвались гнусные убийцы и насильники. Лица фермеров искажала ярость, и они никому не давали пощады. Они стреляли и стреляли, не жалея пуль для еще корчившихся на полу бандитов… Кафари трясло. Зажав рот ладонью, она была не в силах оторвать глаз от разыгравшейся на экране бойни.
Она узнала Дэнни Гамаля и его молодую жену Эмилию, души не чаявшую в своем замечательном муже. Дэнни бросился к телу матери. К счастью, Айша была жива, но из ее раны хлестала кровь.
Раздались крики: «Вызывайте полицию и "скорую,,!». Тем временем фермеры выводили малышей из превращенного в бойню барака.
Одна из женщин склонилась с искаженным лицом над неподвижным детским тельцем. Другая что‑то ей говорила, пытаясь хоть как‑то успокоить, но та вдруг вскочила на ноги и трясущимися руками перезарядила пистолет. Она пошла по кругу, стреляя в голову тем из бандитов, кто проявлял еще хоть малейшие признаки жизни. Потом она поднесла пистолет себе к виску, но один из мужчин успел выбить у нее из руки оружие и вывел ее из комнаты.
Потом прибыли местные полицейские из окрестностей космопорта. Они вроде бы даже стали помогать фермерам копать ямы, чтобы захоронить тела бандитов, но тут прибыло подразделение ПГБ, и трагедия получила страшное продолжение. Пэгэбэшным подразделением командовал сверкавший шевронами офицер с холодными, жестокими глазами. Кафари запомнила, что его зовут Юрий Локкис. Он немедленно приказал арестовать всех присутствовавших на ферме, не исключая тяжелораненых. Пока фургоны ПГБ увозили их в штаб‑квартиру ПГБ, находившуюся на бывшей базе «Ниневия», щеголявший безукоризненно выглаженным мундиром Локкис выступил перед журналистами.
– Так называемый семейный кооператив Хэнкоков, – прямо в камеру заявил он, – на самом деле опасное незаконное вооруженное формирование. В этой шайке процветает культ ненависти и насилия. Взрослые фермеры вдалбливают в головы своим несчастным детям, что споры могут решаться только с помощью оружия. Они отказываются честно делиться пищей с голодающими джефферсонцами и только что продемонстрировали вопиющее презрение к человеческой жизни… Что же, собственно, произошло! Пятнадцать подающих большие надежды мальчиков не могли больше прозябать в ужасающей нищете, царящей в окрестностях космопорта, и мужественно решили провести мирную манифестацию, чтобы привлечь внимание общественности к тому, как эгоистичные фермеры сидят на горах еды, как собака на сене, пока рядом с ними пухнут от голода городские дети. И вот этих‑то замечательных ребят хладнокровно умертвили именующие себя фермерами звери в человеческом обличье. За что?! А за то, что они посмели выразить протест против бессовестных производителей сельскохозяйственной продукции, обжирающихся деликатесами на глазах у тех, кто больше всего пострадал от поразившего нашу планету экономического кризиса!.. Мы вряд ли скоро забудем горечь утраты наших дорогих мальчиков! Мы не успокоимся до тех пор, пока убийц не осудят за их кровавое деяние! Теперь наши добропорядочные граждане наконец поймут, что фермеры – фанатики и террористы. Они не успокоятся, пока не уморят голодом наши города, растоптав право их обитателей на достойную жизнь.
Кафари не выдержала и выключила компьютер. У нее стучали зубы. Неужели и теперь население Джефферсона не поймет, что представляет собой ДЖАБ’а?!. На Хэнкоков напала банда убийц, полиция отказалась помочь, и им пришлось самим спасать от расправы своих матерей и детей. Это должны понимать даже существующие на пособие тунеядцы, привыкшие жить и кормиться за чужой счет!
Однако, добравшись до дома, Кафари начала сознавать, что заблуждается. Елена сидела у экрана и, забыв про домашнее задание, затаив дыхание, смотрела новости. Кафари долго стояла в дверях своей мэдисонской квартиры, изучая выражение лица дочери. Елена с жадностью внимала официальной версии кровавых событий. Наблюдая за своим ребенком, превращенным ДЖАБ’ой в бездумную марионетку, Кафари невольно задумалась над тем, сможет ли и дальше жить на родной планете. У нее почти не осталось надежды спасти Елену. Той едва исполнилось пятнадцать, но она уже целиком и полностью попала под власть Витторио Санторини. Она носила такую же прическу, как Насония Санторини, и такую же одежду, как Ханна Урсула Ренке. Стены в комнате у Елены были оклеены «Манифестом» ДЖАБ’ы. Она слушала музыкантов, распевавших песни во славу ДЖАБ’ы, и посмотрела уже все фильмы с участием Мирабеллы Каресс и Леверетта Беллами – популярнейших джефферсонских кинозвезд.
Мирабелла, длинноногая и худая как вешалка красавица, грудным голосом произносила перед объективами камер что‑то вроде того, что «тех, кто чуть что хватается за оружие, надо содержать в психиатрической лечебнице» или «обжорство – это не просто неумение себя вести, а грубое оскорбление, брошенное в лицо бедным и обездоленным». На самом деле, большинство «бедных и обездоленных» весили раза в три больше самой кинозвезды, так как их мало что интересовало, кроме развлечений, воспроизведения себе подобных и принятия пищи. Леверетт Беллами играл мужественных мэдисонцев, защищавших столицу Джефферсона от яваков, в фильмах, не имеющих ничего общего с настоящей войной и людьми, которые на ней сражаются.
Кафари молча прошла на кухню и стала готовить обед. Елена ни за что не соглашалась выполнять такие унизительные и ущемляющие ее права обязанности, как приготовление еды и мытье посуды. Она была слишком занята своим «умственным развитием» и беседами с друзьями о насущных политических проблемах и о борьбе ДЖАБ’ы за их счастливую юность. У Елены были безукоризненные ногти, она знала наизусть джабовский «Манифест», а ее пустая головка напоминала прохудившееся решето.
Как только Елене исполнится восемнадцать и Кафари больше не будет обязана обеспечивать дочь жильем, питанием и одеждой, она улетит на первом же корабле на Вишну, даже если ей придется лететь зайцем! Кафари было горько расписываться в собственном поражении, но она сделала все, что было в ее силах. Вместе с родственниками она ломала голову, пытаясь что‑нибудь придумать, но ничто не производило ни малейшего впечатления на погрязшую в своих нелепых убеждениях девочку. "
«Прости меня, Саймон! – думала Кафари, вытирая струившиеся по щекам слезы. – Я не смогла спасти нашу дочь. Наверное, мы так и не увидим ее нормальным человеком…»
Зайдя на кухню за стаканом лимонада, Елена взглянула на Кафари и сказала:
– Неужели ты не знаешь, что лук лучше резать в холодной воде1
Кафари очень хотелось влепить дочери сковородкой по самодовольной физиономии, но она сдержалась. С трудом взяв себя в руки, она прошипела:
– Когда прозвенит таймер, возьмешь себе тарелку сама1 Я не так голодна, чтобы есть в одном помещении с тобой!
Взглянув в глаза матери, Елена отшатнулась. Кафари, не глядя на нее, прошла мимо, захлопнула дверь, закрыла ее на задвижку, бросилась на холодную пустую кровать и разрыдалась. Когда она перестала всхлипывать, раздался осторожный стук в дверь.
– Мама!
– Уходи!
Стук прекратился только на несколько секунд.
– Мама, что с тобой?
– Ничего!
– Может, вызвать врача?
Кафари очень хотелось распахнуть дверь и вышвырнуть дочь из своей квартиры пинками под зад, обтянутый модными брюками. Наконец она немного успокоилась и открыла дверь, за которой переминалась с ноги на ногу Елена.
– Может, позвать врача? – повторила съежившаяся под взглядом матери девочка.
– Лучше раздобудь мне дочь с мозгами. А пока постарайся несколько дней не показываться мне на глаза. Ты в состоянии понять, что я говорю, или мне выражаться яснее?
– Но что я такого сделала? Я просто сказала, что лук лучше резать в воде!
Она же ничего не знает! Действительно ничего не знает! Но сейчас Кафари было не до того, чтобы ее просвещать.
– Не приставай ко мне сейчас. Займись уроками, а еще лучше – узнай, что действительно произошло сегодня в бараке, где жили Хэнкоки!
– А, так это ты все из‑за этих фермеров! Из‑за этих полоумных маньяков, убивших ни в чем не повинных школьников за то, что они осмелились протестовать! Подумать только! Они же мои ровесники! Конечно, ты тоже из каламетских фермеров, но как можно защищать этих зверей!
Кафари сжала кулаки. Она вспомнила мальчугана со сломанной рукой и дробовиком, палившего в амбар, кишащий яваками и асалийскими пчелами, вспомнила женщину, распахнувшую ей дверь под явакским огнем, вместо того чтобы бежать прятаться в подвал. От этих воспоминаний Кафари охватила такая ярость, что ее всю затрясло.
Елена правильно поняла, что ей грозит, и прошептала:
– Ты не посмеешь меня ударить!
Несмотря на почти непреодолимое желание задушить собственную дочь, Кафари вновь сумела взять себя в руки. Так ничего и не поняв, Елена расхохоталась.
– Какая же ты жалкая! Ты и остальные грязные свиноводы…
Кафари со всего размаху влепила ей по физиономии. Глядя на мать ошеломленными глазами, Елена отшатнулась к стене и поднесла руку к щеке:
– Ты… Ты меня ударила!
– И поделом!
– Да как же ты?..
Елене, пораженной неожиданным поворотом событий, так и не пришло в голову спросить, за что ее ударила мать.
– Тебя давным‑давно нужно было как следует выпороть. Хватит с меня твоей лени и твоего ханжества!
– Ханжества? – возопила Елена. – Я не ханжа, а член ДЖАБ’ы! Ты хоть читала манифест нашей партии? Там так здорово написано про экономическое и социальное равенство! Про уважение прав всех живых существ! Да этот манифест написан самыми выдающимися, самыми современными социологами в известной человеку части Вселенной! Я верю каждому слову нашего манифеста. Я живу по его заветам! Где же здесь ханжество?!
– О Господи! Неужели ты действительно так тупа!.. Ну ладно, давай посмотрим, что пишут твои «выдающиеся социологи», а потом я объясню тебе, как все обстоит на самом деле. В вашем манифесте только и говорится что о равенстве и равноправии. Витторио Санторини на все голоса распевает о том, что все люди заслуживают любви и счастья. Он пишет о том, что все должны в равной степени пользоваться богатствами нашей планеты, о том, что все равны и должны относиться друг к другу с уважением. Он любит всех на Джефферсоне – детей и взрослых, больных и здоровых! Всех, кроме фермеров!!!
Кафари с такой горечью произнесла последние слова, что ее дочь невольно поежилась.
Потом Елена застыла с открытым ртом. До нее внезапно стало доходить, что она действительно не задумывалась о том, что каламетские фермеры тоже входят в число живых существ, населяющих Джефферсон. Впервые в жизни Елена взглянула на себя со стороны, и явившееся ей в беспристрастном зеркале изображение, кажется, не очень ей понравилось. Не очень‑то приятно признавать свои заблуждения!
– Я слышала, как ты часами защищала право колорадских жуков на существование, – безжалостно продолжала Кафари. – При этом ты клеймила набравшихся смелости с тобой хоть в чем‑нибудь не согласиться людей, как опасных для общества маньяков. Где же твое уважение к их взглядам?! Ты же считаешь животными всех, кто думает хоть немного по‑другому! Да что там животными! Ты же проливаешь крокодиловы слезы по хищным зверям, пожирающим детей тех, кто выращивает еду, которой ты набиваешь себе брюхо! И попробуй сказать, что это не так!..
– Чаша моего терпения переполнена! – воскликнула Кафари, ткнув пальцем в Поля Янковича, все еще захлебывавшегося слюной на экране. – Ты потирала руки, глядя на то, как увозят в тюрьму людей, не сделавших тебе ничего плохого. А ведь ваше правительство превратило их в настоящих рабов! Ваши законы заставляют их бесплатно корячиться на государственной земле, чтобы тебе было чем пообедать! А стоит им отказаться или хотя бы пожаловаться, как их ждет тюрьма! Ну и где же тут равенство, равноправие и уважение? Где?!. Позволь мне до конца прояснить ситуацию. Когда ты изволила появиться на кухне, я плакала вовсе не от лука! Двое из этих «грязных свиноводов», которых ты так презираешь, – мои друзья, и я сильно сомневаюсь, что ты когда‑нибудь сравнишься с ними добротой, мужеством и честностью. Когда Дэнни Гамалю было всего двенадцать лет, яваки убили у него на. глазах отца и братьев. Мать Дэнни, рискуя жизнью, распахнула дверь своего дома передо мной и президентом Ленданом. Через мгновение яваки дали залп, разнесли на куски стену, в которой была эта дверь, и превратили спину Айши в кровавое месиво. Мы едва успели спрыгнуть в подвал, как явакские денги буквально снесли весь дом с лица земли…
Елена слушала мать с разинутым ртом.
– Кажется, эта лживая тварь на экране ничего об этом не сказала! А знаешь почему? Потому что ДЖАБ’а платит ему за то, чтобы он заговаривал зубы таким безмозглым марионеткам, как ты, которые развесив уши слушают правительственные программы. Ведь вам даже в голову не придет поискать в информационной сети что‑то, что хоть как‑то отличается от того, что вы вбили себе в голову. Чему же тут удивляться! Ведь для того, чтобы прислушиваться к чужому мнению, нужно думать! Впрочем, если тебя действительно волнует правда, посмотри, что пишут в информационной сети фермеры. Советую тебе начать с программы Аниша Балина. Впрочем, имей в виду, что правда будет горькой… Кроме того, запомни как следует одну вещь! ДЖАБ’а гарантирует всем свободу слова, так что я не буду молча мириться с ложью и лицемерием. Если тебе это не по вкусу, проваливай на все четыре стороны!
С этими словами Кафари пошла прочь из дому. Она так расстроилась и разозлилась, что даже не задумывалась о том, что теперь и ее могут посадить в тюрьму или отправить на «перевоспитание». Захлопнув за собой дверь, она пошла вперед, не разбирая дороги. Опомнилась она только в аэромобиле, летевшем в сторону Каламетского каньона. Больше лететь Кафари было некуда. Ее мать узнала аэромобиль и выбежала из дома. Одного взгляда на лицо дочери ей хватило, чтобы все понять.
– Выходит, ты наконец‑то всыпала маленькой дряни по первое число!
– Откуда ты знаешь? – ошеломленно спросила Кафари и, не дождавшись ответа, разрыдалась.
Они прошли в дом. Слезы застилали Кафари глаза, и она запиналась на каждом шагу. Наконец мать усадила ее рядом с собой на диван и обняла за плечи. После пятнадцати лет, проведенных в постоянных страхах, не говоря уже о последних годах, когда она в одиночку воспитывала своенравную дочь, не желавшую слушать ничего, кроме джабовской пропаганды, Кафари остро нуждалась в тепле родного человека. А ее любимый муж сейчас где‑то очень далеко на Вишну снова делает первые шаги…
Когда Кафари немного успокоилась, к ней подошел отец со стаканчиком виски. Она с трудом поднесла его к губам, и отцу даже пришлось поддержать ее локоть, чтобы напиток не расплескался. Кафари залпом выпила обжигающую жидкость, и ей немного полегчало. А может, вспыхнувшее в желудке пламя просто на мгновение отвлекло ее от тяжелых мыслей, и она успела взять себя в руки. Тем временем мать нежным прикосновением ладони откинула со лба дочери волосы, которые лезли ей в глаза, и осушила ей слезы передником, с которым не расставалась, сколько ее помнила Кафари.
Только сейчас женщина заметила седину, блестевшую в волосах ее родителей, и бороздившие их лица глубокие морщины.
Глядя в наполненные тревогой глаза матери, Кафари спросила:
– Неужели я в детстве была такой же упрямой? Мать удивила Кафари, широко улыбнувшись.
– Да нет! Елена, наверное, вся в отца. Как ты думаешь, Зак? – спросила она, подмигнув мужу.
– Пожалуй, да, – буркнул отец Кафари. – Хотя я и помню, как наша дочь подожгла сарай с жемчугом, а потом спихнула сына Реджи Блэкпола с сеновала так, что мне пришлось везти его в больницу. А потом она жила с каким‑то бог весть откуда взявшимся офицером, вообще не посвящая нас в свои дальнейшие планы…
Кафари возмущенно фыркнула, а потом прикусила губу.
– Но сейчас‑то что мне делать? – пробормотала она.
– А что вообще произошло у вас с Еленой?
Кафари все рассказала родителям. У Зака Камары заиграли желваки на скулах, а на лице его жены появилось выражение, при виде которого поджал бы хвост и бешеный яглич. Кафари с ужасом подумала о том, что дома в Мэдисоне наверняка выглядела не лучше.
– Ты сильно ее поколотила? – негромко спросила ее мать.
– Кажется, я поставила ей фингал под глазом…
– До свадьбы заживет! – фыркнул отец Кафари. – Конечно, я не призываю тебя бить Елену каждый день, но эту пощечину она заслужила. Пожалуй, ты сама не понимаешь, как правильно поступила.
– А если она донесет?..
– А вот об этом она пожалеет! – рявкнул отец и ласково погладил по щеке приунывшую Кафари. – Саймон на твоем месте поступил бы точно так же. А как еще выбить из головы ребенка дурь, которой ее пичкали столько лет?!
– Неужели это единственный способ? – устало пробормотала Кафари. – Впрочем, мы действительно уже все перепробовали…
– Кроме хорошей порки! – усмехнулась ее мать. – Как знать, может, это ее так поразит, что она попытается докопаться до истины.
Кафари не смела на это надеяться, опасаясь нового разочарования.
– Я лучше полечу домой, – пробормотала она. – Кто знает, что сейчас начнется в Мэдисоне, а эта маленькая дура вполне может отправиться на улицу одна…
Родители Кафари озабоченно переглянулись.
– Ну ладно, – негромко сказала ей мать. – Если что, звони. Мы всегда тебя спрячем.
Кафари кивнула и обняла родителей так крепко, словно прощалась с ними навсегда.
На улице смеркалось. Кафари села в аэромобиль и полетела в сторону города.

II

Елена была в растерянности.
У нее все еще горела щека от неожиданной пощечины, и она не знала, что делать дальше. Горькие слова матери произвели на нее гораздо больше впечатления, чем удар. А что, если мама права?! Что, если все действительно так, как она говорит?!.
Наконец Елена поняла, что есть только один путь узнать, что же на самом деле произошло в бараке Хэнкоков. Она села за компьютер и постаралась найти в информационной сети самые известные страницы каламетских фермеров. Сеть была перегружена. Елене было никак не проникнуть даже в интересующую ее область. Наконец она включила компьютер в режим автоматического поиска, но и после этого прошло целых полчаса, прежде чем на экране появились фермерские страницы.
Елена тут же нашла программу Аниша Балина. За всю свою жизнь она не видела ничего страшнее демонстрировавшейся Балином видеозаписи. С первого взгляда ей стало ясно, что речь идет о документальных кадрах. Оцепеневшая Елена была не в силах оторвать глаз от экрана, пока происходившие на нем события разносили вдребезги прочно укоренившуюся у нее в мозгу систему взглядов и убеждений. Внезапно сработал ее наручный коммуникатор. Елена подскочила в кресле и стала дрожащими пальцами нажимать на кнопки.
– Слушаю, – проговорила она чужим голосом.
– Это Эми‑Линн! Ты смотришь новости? Какой ужас! Бедные мальчики!..
– Эми‑Линн, – глухо повторила Елена. – Найди программу Аниша Балина… Нет, ни о чем сейчас меня не спрашивай! Обязательно посмотри ее и перезвони мне!
Через двадцать три минуты снова сработал коммуникатор.
– Это что, правда? – всхлипывая, спросила Елену Эми‑Линн.
– Наверное, да, – прошептала Елена. – Мама знает Дэнни Гамаля, и его мать… Но зачем же Поль Янкович и все остальные врут?! А почему никто не говорит о том, что Дэнни и его мать спасли президента Лендана?! Их же за это наградили вместе с мамой!.. Я еду в город! Сегодня там будет демонстрация протеста фермеров, и я все сама узнаю! Я с ними поговорю!.. Пока не знаю о чем, но мне надо во всем разобраться!
– Я с тобой, – немного поколебавшись, заявила Эми‑Линн. – А еще я позвоню Элизабет!
– Тебе совсем не обязательно…
– Я понимаю! Кроме того, родители свернут мне шею, если узнают… Но мне все это тоже не нравится! Мне заранее страшно от того, что мы узнаем, но я должна знать правду! В общем, я звоню Элизабет!
– Ну ладно, – нехотя согласилась Елена. – Где мы встречаемся?
– В городе сейчас наверняка полно народа. Давай встретимся дома у Элизабет! Оттуда рукой подать до центра!
– Договорились!
Елена выключила компьютер, потуже затянула ремешок наручного коммуникатора, выкатила из гаража мотороллер, заперла входную дверь и поехала в сторону дома Элизабет. Она не задумывалась о том, что хочет узнать, и не представляла себе, что делать, если слова ее матери и кадры из передачи Балина окажутся правдой. Мама часто говорила, что ДЖАБ’а подстроила аварию папиного аэромобиля, но Елена отказывалась в это верить. Она и сейчас не желала верить в это, но у нее в душе зародились первые сомнения.
Так или иначе, она докопается до истины!

ГЛАВА 19

I

Я вновь понадобился правительству Джефферсона…
В 8.30 со мной вышел на экстренную связь президент Зелок. На этот раз он обошелся без Сара Гремиана. Лицо президента было налито кровью. Ничего удивительного! Я уже давно отслеживаю сообщения полицейских радиостанций и программы новостей. В центре Мэдисона опять беспорядки, и Зелоку не удивить меня своим приказом.
– Быстро в город, железяка! Одна нога здесь, другая там! В Мэдисоне вооруженный мятеж!
Вот уже час, как я слежу за ситуацией в столице. В центре города идет многолюдный марш протеста, организованный каламетскими фермерами. Их главные требования – немедленное освобождение Хэнкоков и отмена постановления о конфискации оружия, принятого Сенатом и Законодательной палатой через каких‑то десять часов после кровавых событий в джабхозовском бараке. Пока я не заметил у фермеров оружия, но их выступление действительно дало толчок новым беспорядкам.
Полиция пыталась разогнать демонстрантов, используя методы, которые назвали бы жестокими в любом цивилизованном обществе. Потом появились «возмущенные горожане», зашедшие фермерам с тыла, и на улицах вокруг здания Объединенного законодательного собрания вспыхнула драка. Хотя большинство фермеров просто пыталось защититься от полицейских дубинок и гранат со слезоточивым газом. На этот раз полиция не пользуется нервно‑паралитическим газом, примененным злополучным президентом Эндрюсом против джабовской оппозиции шестнадцать лет назад, но, помимо обычного слезоточивого, она, кажется, применяет и рвотный.
Попав между молотом и наковальней, многие фермеры стали хвататься за импровизированное оружие. Разбив витрины, они вооружились металлическими вешалками, выворотив дорожные знаки, они закрылись ими, как щитами, и стали кидать в нападающих камни и емкости из‑под газа. Побоище ширилось в сторону президентской резиденции. Это здание практически не охраняется – большинство полицейских собралось на Парламентской площади, чтобы защитить депутатов Объединенного законодательного собрания. Чего ж удивляться тому, что президент Зелок наложил в штаны и скомандовал мне немедленно ехать в город!
Конечно, Зелок сам спровоцировал вспыхнувшее сегодня в Мэдисоне насилие, но ситуацию в городе необходимо взять под контроль, а кроме меня, это сейчас, кажется, больше никому не под силу. Я покидаю ангар и выезжаю в город. На моем пути опять оказываются паникующие водители и пешеходы. Я пытаюсь отдать диспетчерской энергоснабжения приказ обесточить улицы города, но обнаруживаю, что у меня больше нет с ней связи.
Теперь мне не удастся отключить электричество. На каждом перекрестке я рву сыплющие искрами провода и волочу за собой недавно установленные на свои места светофоры. Мэдисону дорого обходится мое появление в центре города!.. Мои динамики непрерывно транслируют предупреждения пешеходам и автомобилистам, но мне остается еще одиннадцать кварталов до президентской резиденции, когда Жофр Зелок снова вызывает меня по каналу экстренной связи.
– Где ты там тащишься?! – вопит он. – Скорее! Бандиты уже на лужайке у меня под окном. Они вооружены до зубов! Это мятеж, а ты ползешь, как черепаха!
– Увеличив скорость, я причиню мирным жителям непоправимый ущерб. Пока еще я никого не задавил, но если я поеду быстрее, будут человеческие жертвы.
– Плевать мне на жертвы! Дави всех подряд! Чтобы был здесь через две секунды!!!
Решив не указывать президенту Зелоку на то, что он, кажется, путает меня с баллистической ракетой, я все же начинаю быстрее двигаться к месту вооруженных столкновений. Полицейские камеры теперь показывают, что фермеры действительно взяли в руки оружие. Неважно, украдено оно в разгромленных магазинах или тайно переправлено в Мэдисон, речь идет уже не просто об уличных беспорядках!
– Если мне предстоит схватка с вооруженным противником, я должен прийти в полную боевую готовность.
– Еще не хватало! – рычит президент Зелок. – И не думай открывать пальбу в центре Мэдисона. Просто дави их всех! Пусть эти грязные свиноводы знают, что меня не запугать!
Я пытаюсь растолковать отдающему мне приказы человеку что к чему:
– Если я не приду в полную боеготовность, понизится скорость моей реакций на быстро меняющуюся ситуацию, и в мои решения будут вкрадываться ошибки…
– Тебе, кажется, отдан ясный приказ, ржавая кастрюля! Заткнись и выполняй его!
Связь с президентом оборвалась.
В моем мозгу вспыхнули чувства, похожие на горькую обиду и глухое раздражение. За почти сто шестнадцать лет действительной службы со мной еще ни разу не обращались с таким вызывающим пренебрежением. Я запрограммирован на то, чтобы гордиться своими победами и преданно служить создавшим меня существам. Многие из них, по вполне объяснимым причинам, часто меня боялись, но никто еще не относился ко мне так оскорбительно.
Я не знаю, как разрешить конфликт, вспыхнувший в моем электронном мозгу. Уязвленная гордость почти парализует меня на семь секунд. Даже самые примитивные модели сухопутных линкоров – сложнейшие боевые машины, и их командиры неизменно относятся к ним с должным почтением. А Жофр Зелок?! Неужели на него похожи и остальные члены правительства Джефферсона?!. Впрочем, этот вопрос не имеет прямого отношения к выполнению поставленной передо мной задачи.
Я прибавляю скорость и начинаю давить автомобили, из которых в панике выпрыгивают вопящие от ужаса водители. Поворачивая на перекрестках, я сношу углы зданий. Улицы у меня за кормой завалены грудами железа и кирпичей.
Когда я почти добрался до охваченного беспорядками района, Жофр Зелок снова завизжал в коммуникационное устройство:
– Они ломают ворота! Дави их всех и скорее сюда!
Витую чугунную ограду облепили сотни людей, чья манера одеваться выдавала в них каламетских фермеров. Они выламывают из решетки металлические прутья, а те, у кого в руках были ружья или пистолеты, уже вовсю палили из них… Жофр Зелок – законно избранный президент союзной Конкордату планеты Джефферсон. Выходит, президент Зелок отдает мне приказы от лица Конкордата. Сейчас жизнь президента Зелока под угрозой, и я имею право пойти ради его спасения на определенные жертвы среди мирного населения. Поэтому я включаю передающие предупреждение динамики и начинаю двигаться прямо на толпу, заполнившую до краев улицу Даркони. У меня нет ни малейшего желания считать тех, кто гибнет под моими гусеницами. У меня есть четкое и ясное задание! Я даже выключаю акустические датчики, чтобы не слышать душераздирающих криков и стонов тех, кого давлю по пути к воротам президентской резиденции.
Когда мне остается пятьдесят три метра до ворот, металлическая ограда рушится под тяжестью людей, вужасе вскарабкавшихся на нее, чтобы не попасть в мясорубку. Толпа хлынула на лужайку перед резиденцией. Через две с половиной секунды все пространство вокруг здания оказалось заполненным людьми. Большинство из них не думало ни о чем другом, как только убежать подальше от моих смертоносных гусениц, но некоторые пылали жаждой мести и начали штурмовать здание. Толстые стены резиденции не позволяют моим приборам определить, что происходит внутри, но я внимательно слежу за большим круглым окном президентского кабинета, в которое видны также прилегающие к нему помещения и коридоры.
Жофр Зелок забаррикадировался в своем кабинете, а местонахождение вице‑президента мне неизвестно. Я отчетливо вижу сквозь небольшие окна разъяренных фермеров, ворвавшихся в ведущий к президентскому кабинету коридор, и немедленно начинаю действовать. Мгновенно придя в полную боеготовность, я навожу 30‑миллиметровые пушки на стену, за которой находится коридор, даю необходимое упреждение и открываю огонь. Снаряды прошивают стены. Я поливаю толпу в коридоре короткими очередями, стараясь поразить тех, кто бежит впервых рядах. Их тела преграждают путь остальным, которым остается либо ретироваться, либо тоже распрощаться с жизнью.
Большинство фермеров внутри резиденции кинулось на пол и побросало оружие. Теперь они пытаются ползком и на четвереньках выбраться из здания. Я не препятствую им, ведь их действия не угрожают президенту, чья жизнь теперь вне опасности…
В этот момент Жофр Зелок хватает тяжелое кресло и швыряет его сквозь большое круглое окно кабинета. Осколки стекла сыплются на лужайку, все еще заполненную толпой. Президента явно до смерти перепугала стрельба рядом с его кабинетом, и он совершает самый нелепый поступок, какие я только наблюдал среди людей за всю свою службу. Жофр Зелок прыгает из окна прямо втолпу каламетских фермеров. Я не могу открыть огонь, не рискуя попасть внего самого.
Через семь секунд стрелять уже незачем. Загнанные вугол разъяренные фермеры практически голыми руками превратили президента Зелока вокровавленный кусок мяса. В президентской резиденции вспыхнул пожар. Улицы завалены обломками и забиты спасающимися бегством людьми, и пожарным сейчас сюда не добраться. Через несколько минут все здание уже полыхает, как огромный костер. Я в растерянности стою в полуметре от ворот резиденции, у меня больше нет оснований, стрелять по толпе фермеров, и. горожан, думающих лишь о том,, как бы найти спасение в бегстве. Теперь на Джефферсоне нет законно избранного президента, который может отдавать мне приказы, и мне приходится самому принимать решения. Поэтому я пока не двигаюсь с места. У меня лихорадочно работают все процессоры, и все же я не знаю, что делать.
Сражайся: я с яваками или даже с квернами, я не испытывал бы сомнений. Я атаковал бы противника с применением всего бортового оружия и бился бы до его полного уничтожения или до собственной гибели. А что; мне делать после того, как погиб единственный человек на Джеффереоне, имеющий право отдавать мне приказы? Может, надо мобилизовать остатки вооруженных сил Джефферсона, объявить военное положение и комендантский час, чтобы очистить улицы столицы oт толпы, и отправить парламентариев под охраной в безопасное место? Но я всего лишь сухопутный линкор, и не имею; права принимать такие решения. Я даже не могу приказать городским компьютерам обесточить улицы Мэдисона, хотя там, где я   проехал, уже вспыхнули пожары. Я в ужасном положении, не знаю, что делать, и даже подумываю о том, не связаться ли с Кибернетической бригадой. Однако, поразмыслив (на это ушло сорок семь долгих секунд), я начинаю сомневаться в том, что Окружное командование даст мне дельный совет относительно того, как стабилизировать ситуацию на планете, в которой, Конкордат, в сущности, больше не заинтересован.
Я брошен на произвол судьбы,. и будущее представляется мне безысходным.
Наконец я догадался изучить конституцию Джефферсона, чтобы освежить в памяти иерархическую структуру его правительства. Надо узнать, кто имеет право принимать решения за президента в случае его скоропостижной кончины! Мне неизвестно где находится вице‑президент Мадлена Кальвер.
Я пытаюсь связаться с ее резиденцией, но мне никто не отвечает. Неужели все так увлечены зрелищем пожара что не обращают внимания на вызов боевой машины весом четырнадцать тысяч тонн, находящейся практически за углом?.. Следующим по порядку является спикер Законодательной палаты, занимающий главенствующую должность в джефферсонском парламенте. За ним следует председатель Сената… Я ловлю передачу камер системы безопасности, установленных в зале Объединенного законодательного собрания, и вижу ошарашенных депутатов, в гробовом молчании впившихся глазами в пятиметровый экран. Перед ними разворачивается зрелище горящей резиденции и меня, стоящего среди месива из раздавленных человеческих тел.
Я выхожу на нужный канал связи и обращаюсь прямо к депутатам, большинство из которых подскочило в креслах при звуках моего голоса, донесшегося из динамиков:
– Президент Зелок погиб. Мне неизвестно, где находится вице‑президент Кальвер. Президентская резиденция горит. В городе вспыхнули пожары от оборванных мною проводов. Я рекомендую спикеру Законодательной палаты временно принять на себя командование мною до тех пор, пока не отыщется вице‑президент… Госпожа спикер, жду ваших приказаний!
Невзрачная женщина, занимающая пост спикера вот уже одиннадцать лет благодаря поправкам, протащенным в джефферсонское законодательство джабовскими юристами, в течение двенадцати секунд, онемев, таращится на экран. Наконец она приходит в себя и обретает дар речи.
– Что вам от меня нужно? И кто это говорит? – клацая зубами, вопрошает она.
– Говорит сухопутный линкор Сил самообороны Джефферсона «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Мне нужны приказы.
– Какие приказы?!
– Я – боевая машина и не предназначен для самостоятельных политических действий. Я не знаю, что мне делать дальше. Мне нужны приказы.
Эвелина Ляру явно тоже не знает, что делать. Она тупо смотрит на спикерский молоток у себя в руке, на своих пораженных коллег, несколько раз конвульсивно сглатывает и наконец бормочет:
– Надо найти Мадлену Кальвер… Это самое главное. Теперь она президент… А президент Зелок точно погиб?
– Он прыгнул прямо в толпу, и его разорвали на куски, прежде чем я успел вмешаться.
Депутаты содрогнулись. В зале раздались гневные голоса. Могу предположить, что скоро по всей планете поднимется такая истерия, по сравнению с которой все меры, принимавшиеся ранее против каламетских фермеров, покажутся детским лепетом. Однако фермеры не сдадутся без боя, и я решаюсь дать совет:
– Я рекомендую немедленно мобилизовать оставшиеся боеспособными воинские подразделения. В ближайшее время Джефферсон ждут страшные потрясения.
– Какие потрясения?! – Эвелина Ляру беспомощно поправляет тщательно уложенные волосы. – Какие подразделения?!. А как мне их мобилизовать?
Вооруженные силы Джефферсона так давно пришли в полный упадок, что третье лицо в государстве даже не знает, как объявить мобилизацию. Впрочем, как раз Эвелина Ляру несет изрядную долю ответственности за их развал. Ведь именно она настаивала на том, что деньги налогоплательщиков лучше использовать на поддержку городской бедноты и на обеспечение «достойного уровня жизни» всех безработных.
Сейчас у государства недостаточно сил, чтобы утихомирить разбушевавшиеся страсти, и я боюсь, что в безвыходной ситуации правительство Джефферсона вынудит меня выполнять полицейские функции. Если бы я был человеком, то сказал бы, что от этой мысли мне стало дурно. Улица Даркони залита кровью и маслом, вытекающим из раздавленных автомобилей. Небо над городом затянул черный дым пожаров. Горят дома, бензин и прочие химикалии. Такое впечатление, словно в Мэдисон снова пришла война. Но не такая, битвами которой можно гордиться…
Впервые за свою долгую службу я не испытываю радости от чувства исполненного долга.

II

Кафари была на полпути к Мэдисону. Ее аэромобиль летел очень медленно, пока она пыталась собраться с мыслями. Внезапно раздался писк наручного коммуникатора. Это был посланный Еленой сигнал тревоги.
– Мама?! Боже мой! Мама?! Что тут творится!.. Связь была плохой. Передача все время прерывалась.
Из коммуникатора до Кафари доносился какой‑то рев и нестройные многоголосые вопли.
– Где ты? – отчаянно кричала она дочери.
– Точно не знаю! Где‑то на улице Даркони. Мы с Эми‑Линн пришли сюда, чтобы понять, что происходит. Я видела в сети то, о чем ты говорила. Это так страшно! Поэтому я позвонила Эми‑Линн и Элизабет, и мы помчались в центр. Теперь мы в толпе и нам отсюда не выбраться. Кругом баррикады, а полиция перекрыла все улицы!
Кафари дала полный газ. Аэромобиль рванулся вперед. Ее вдавило в кресло.
– Не выключай коммуникационное устройство. Я лечу на его сигнал. Попробуйте пробраться в какое‑нибудь здание!
– Нам не добраться до дверей!.. Слишком много народа!..
Связь опять пропала. Казалось, Елена кашляет или ее рвет. Почти подлетев к базе «Ниневия», Кафари увидела затмивший небо гигантский силуэт. Ощетинившись стволами орудий и сверкая огнями, он двигался в сторону города. «Блудный Сын»! Сухопутный линкор покинул ангар и направлялся в сторону столицы Джефферсона. Он двигался слишком быстро… Неужели эта гора смертоносной стали обгонит аэромобиль?!
Кафари выжала из аэромобиля все, на что он был способен, надеясь, что «Блудный Сын» не примет его за движущийся на бреющем полете вражеский корабль и не откроет огонь.
Машина мчалась, ориентируясь на сигнал Елены, а Кафари снова попыталась с ней связаться:
– Елена, ты слышишь меня?! Отвечай, Елена!
– Да, слышу! – кашляя и отплевываясь, прокричала девочка.
– Елена, к вам едет линкор! Вы должны пробраться в какой‑нибудь дом! – изо всех сил напрягла голос Кафари.
– И так пробуем! – снова закашлялась Елена. Какой же газ применили эти подонки?!. Слава богу, что хоть не нервно‑паралитический! Некоторое время Кафари летела вровень с линкором, потом вырвалась вперед и понеслась над пригородами. Улицы его задержат! Надо во что бы то ни стало успеть забрать Елену и ее подруг! Кафари влетела в Мэдисон на высоте уличных фонарей и стала бешено маневрировать между небоскребами, вышками связи и просто домами. Она никогда не училась высшему пилотажу, но за такой полет покойный дядя Джаспер взял бы ее в истребительную эскадрилью.
Сигнал коммуникатора Елены становился все громче и громче. Наконец Кафари увидела прямо перед собой толпу народа в кольце баррикад и отрядов полиции государственной безопасности. Ненавистные пэгэбэшники стояли плечом к плечу, выставив вперед щиты. Они даже не пытались прекратить беспорядки, а просто не выпускали никого за пределы площади, загоняя ‘ людей на улицу Даркони, ведущую к президентской резиденции. Скоро на этой улице появится «Блудный Сын»!
Кафари с содроганием поняла, что замышляется хладнокровное убийство. ДЖАБ’а хочет передавить линкором демонстрантов! А ведь где‑то там в толпе обезумевших людей, окутанных облаками зловонного газа, борется за свою жизнь ее маленькая девочка! Елена только‑только начала постигать истинную сущность джабовцев, как они сразу вознамерились ее убить. И не как‑нибудь, а раздавить линкором ее же отца! Кафари задохнулась от ярости. Ну уж нет!
Она убавила скорость. Азромобиль нырнул в облака газа и пронесся над самыми шлемами пэгэбэшников. По ней открыли огонь, пуля ударила в шасси. На приборной панели вспыхнул зловещим красным огнем аварийный индикатор. Кафари выругалась, но ни на секунду не снизила скорость.
Она неслась над бурлящими водоворотами побоища и чуть не врезалась в президентское здание, но дядя Джаспер явно помогал ей с того света. До места, где согласно сигналу должна была находиться Елена, оставалось пролететь еще один квартал, когда аэромобиль Кафари начал терять высоту. Приземлиться было негде. Под ней бушевало море беспорядочно метавшихся или сцепившихся в драке людей, из которого кое‑где выглядывали крыши легковых автомобилей, борта опрокинутых фургонов и острые спицы изуродованных фонарей. Наконец Кафари высмотрела подходящее место – длинную плоскую крышу модного клуба. Кафари форсировала издыхающие двигатели, вцепилась в штурвал и каким‑то чудом заставила аэромобиль поднять нос и начать набирать высоту. Двигатели ревели и грозили в любой момент развалиться на куски; Кафари казалось, что аэромобиль несется прямо на окна верхнего этажа, не желая подниматься выше ни на пядь… И действительно, высоты полета едва хватило на то, чтобы влететь на крышу, как на салазках, царапая ее металлическим брюхом, из‑под которого сыпались снопы искр. Кафари выключила главные двигатели и запустила боковые. Аэромобиль завертело волчком. Женщина на мгновение потеряла сознание… Когда она пришла в себя, аэромобиль больше не крутился и не скользил вперед. Он замер на месте, накренившись на один борт. Кафари покинули силы, и несколько секунд она висела в ремнях безопасности, как тряпичная кукла.
«Старовата я стала для таких штучек! Последний раз я совершала такую посадку еще в школе…» – промелькнуло отчужденно в объятом яростью и страхом сознании Кафари.
Потом пелена, застлавшая ей глаза, рассеялась, явив чудовищную картину – стальную башню, ощетинившуюся орудийными стволами невероятной толщины. «Блудный Сын» двигался по улице Даркони в сторону президентской резиденции. Он ехал прямо к ней! И к ее дочери!
Кафари отстегнула ремни и выбралась из кабины. Из ящичка под сиденьем она вытащила пистолет, с которым тайно не расставалась все последние годы, засунула его за резинку спортивных брюк и ринулась искать спуск с крыши.
Наконец она нашла дверь пожарного выхода, но та была заперта изнутри. Кафари притащила из аэромобиля ящик с инструментами и выломала дверь монтировкой. Металлический скрежет неумолимо приближавшихся орудий «Блудного Сына» придавал ей силы. Она слышала лязг его гусениц об асфальт, хруст автомобилей и предсмертный крик испуганных людей, внезапно понявших, что через секунду превратятся в кровавую кашу. От этих звуков Кафари чуть не лишилась чувств. Значит, линкор не просто разгоняет демонстрантов! Он их давит!
Кафари сорвала с петель выломанную дверь, скатилась вниз по ступенькам и попала в пустой танцзал, наполненный в дневное время лишь загадочными шорохами и неуловимым движением теней. Здесь все напоминало упоительные своей роскошью балы бывших правителей Джефферсона. В лучах солнечного света, пробивавшихся из зашторенных высоких окон, танцевали пылинки. В зале было тихо, как в храме, а на улице вопили люди и хрустели человеческие кости.
Кафари нашла лестницу, ведущую на первый этаж, и оказалась в ресторане, выходящем окнами на улицу Даркони. Ресторан был битком набит людьми, а оставшиеся на улице ломились в дверной проем, из которого уже в беспорядке торчали чьи‑то головы, руки и ноги. Пробиться между столиками было невозможно. Она вскочила на один из них, перепрыгнула на следующий, потом – на третий… Кафари расшвыривала ногами вилки, ложки и стаканы, топтала тарелки, полные еды. Люди в ресторане что‑то вопили, но никто не слышал их из‑за рева толпы на улице.
Добравшись до столика рядом с окном, Кафари стала высматривать в толпе свою дочь. По сигналу коммуникационного устройства было ясно, что Елена где‑то рядом…
«Елена!!!» – изо всех сил закричала Кафари, но с тем же успехом можно было пытаться перекричать извержение вулкана. Внезапно Кафари заметила копну ярко‑зеленых волос и узнала лучшую подругу дочери Эми‑Линн. Рядом с ней была Элизабет. И Елена! Они были притиснуты толпой к тротуару, но путь к окну им преграждали людские тела. Елена не могла добраться до ресторана, а Кафари – выбраться из него…
Оказавшись в безвыходном положении, Кафари действовала решительно. Она схватила перевернутый стул и запустила им в окно. Окно разлетелось тысячей сверкающих брызг, посыпавшихся на головы метавшихся по тротуару людей.
– Елена!!! – истошно закричала Кафари. Девочка огляделась по сторонам и наконец увидела стоявшую в оконном проеме мать.
– Мама!!!
– Лезь в окно! Скорее! Сюда едет «Блудный Сын»! Елена оглянулась и уставилась на приближавшийся линкор широко открытыми покрасневшими глазами:
– Боже мой!!!
Девочка стала пробираться к Кафари. Другие люди тоже бросились к разбитому окну. В панике они хватались прямо за острые осколки, пытаясь влезть на высокий подоконник. Кафари стала хватать их за воротники, пояса, декольте дорогих платьев и втаскивать в ресторан, расчищая дорогу своей дочери. Она была готова на все, лишь бы Елена поскорее добралась до окна, а та протискивалась сквозь толпу, крепко держа за руки Эми‑Линн и Элизабет. На улице стоял оглушительный грохот. Линкор затмил своим чудовищным корпусом вечернее небо. Еще каких‑то полквартала, и эта стальная гора будет здесь… Кафари уже слышала знакомый и потому особенно зловещий голос, доносившийся из его динамиков. Они работали так громко, что Кафари разбирала его слова даже среди воплей толпы.
– У меня приказ президента Зелока давить всех, кто окажется между мной и президентской резиденцией. Немедленно очистить улицу! У меня приказ…
Елене оставалось до окна два метра! Полтора метра! Полметра до протянутой материнской руки…
– Еще немного! – почти простонала Кафари. – Еще чуть‑чуть!
Люди отталкивали девочку, стараясь протиснуться вперед. Здоровенный детина с металлическими прутьями в руках лупил ими направо и налево, прокладывая себе дорогу к окну. Вот он замахнулся на Елену…
Кафари выхватила пистолет и выстрелила. С расстояния’ полутора метров пуля ударила негодяя в лоб, как молоток. С удивленным выражением на мертвом лице и сквозной дырой в черепе, он выронил свои железки и повалился на землю, придавив оказавшуюся у него за спиной женщину.
Елена рванулась вперед. Эми‑Линн и Элизабет споткнулись и упали. Над девочками уже нависли чудовищные гусеницы линкора. По ним текла кровь, к резьбе прилипли обрывки одежды, куски мяса, человеческие волосы…
– Елена!!! – не своим голосом заорала Кафари. Мир перед ее глазами застыл. В гробовой тишине она не слышала больше хруста человеческих костей, истошных воплей и воя ветра. Не замечая ничего вокруг себя, Кафари высунулась как можно дальше из окна, схватила дочь за руку и втянула ее в окно. Обняв Елену, она оттащила ее от окна, в котором так и не появились Эми‑Линн с Элизабет…
Внезапно в ресторане потемнело. Огромная чудовищная тень накрыла окно. Раздался страшный грохот. Затряслись стены, заплясали люстры на потолке. Тарелки на столах стали подпрыгивать и скакать на пол. Кафари когда‑то уже слышала этот грохот. Его издавали титанические машины, оспаривавшие друг у друга право обладать ее родной планетой. Впрочем, раньше одна из этих машин защищала ее дом. Сейчас все было по‑другому. Гусеницы «Блудного Сына» скребли по стене ресторана. Кафари отвернулась от окна, не в силах наблюдать страшную гибель оставшихся на улице, но их пронзительные крики и стоны заглушали даже лязг железа.
Дрожащая Елена, всхлипывая, прижималась к матери. Тишина, воцарившаяся, когда линкор миновал ресторан, была еще страшнее душераздирающих воплей. Никто в ресторане не осмеливался пошевелиться. «Блудный Сын» продолжал двигаться к президентской резиденции. Чем дальше он ехал, тем страшнее становилась тишина.
Внезапно ее огласил оглушительный залп орудий линкора. Люди в страхе закричали и попытались спрятаться под столы. Елена прижалась к матери. Кафари закрыла глаза, не желая ничего видеть. Сейчас она хотела только одного – спасти своего ребенка, но ее разбитый аэромобиль беспомощно лежал на крыше, и она не представляла, как им с Еленой выбраться отсюда. Просто выйти на улицу они, разумеется, не могли. У Кафари не было ни малейшего желания попасть в лапы отрядов полиции государственной безопасности, следивших за тем, чтобы ни один каламетский фермер не ушел сегодня с улицы Даркони целым и невредимым.
А тут еще этот пистолет, из которого она застрелила человека на глазах у сотен свидетелей! Да любой полицейский может засадить ее в тюрьму до конца жизни! Вокруг Кафари были в основном горожане, которые и без того ненавидели каламетских фермеров за их так называемый культ насилия. Толпе таких людей нужно совсем немного, чтобы броситься линчевать тех, кто им не по душе!
Кафари погладила Елену по голове и тихо, но настойчиво проговорила:
– Нам надо отсюда уходить! Немедленно!
Дочь подняла на нее распухшие, заплаканные глаза.
– А где Эми‑Линн и Элизабет?.. – начала было она, но замолчала, поняв, что ее подруг нет в ресторане. Прежде чем Кафари успела ее остановить, Елена поднялась и выглянула из окна. От того, что она там увидела, девочка побледнела как простыня, а ее лицо исказила гримаса смертельного ужаса.
И все‑таки в этот страшный момент девочка, украденная было у Кафари ДЖАБ’ой, внезапно повела себя как истинная дочь офицера Кибернетической бригады. Она гордо подняла подбородок, бросила в окно последний взгляд, исполненный лютой ненависти, и поднялась на ноги.
– Лезь на стол! – велела Кафари, взяв Елену за руку. Они стали удаляться от окна тем же путем, которым к нему приблизилась Кафари, хотя это оказалось и нелегко – люди, в панике набившиеся в ресторан, переворачивали на своем пути все. К счастью, пока все они по‑прежнему были в шоке и лишь ошеломленно смотрели снизу, как Кафари с Еленой прыгают по столам. А ведь через пару минут эти же люди будут рвать и метать, как сорвавшиеся с цепи псы!
Мать с дочерью добрались до лестницы и молча, одним духом взлетели по ней в просторный парадный танцзал. Кафари осторожно закрыла за собой двери, просунув в их ручки длинную стойку от микрофона. Теперь они хотя бы некоторое время в безопасности!
Кое‑как забаррикадировавшись, женщина огляделась по сторонам. Марш «Блудного Сына» по улице Даркони оставил следы даже здесь. Из окон повылетали некоторые витражи…
Внезапно Кафари заметила, что ее хромающая дочь как‑то странно на нее смотрит. Так никто еще не смотрел на нее с того момента, когда президент Лендан ждал дальнейших указаний деревенской девушки в далеком отсюда подвале с просевшим потолком.
– Нам надо бежать из Мэдисона! Или хотя бы из центра. Сейчас уцелевшие начнут искать козлов отпущения. Нельзя, чтобы они нас здесь нашли.
У Елены был такой вид, словно она хочет спросить что‑то важное, но не решается.
– Что же нам делать? – наконец выговорила она.
– Надо запастись едой и питьем и попробовать выбраться отсюда.
С этими словами Кафари нырнула за занавес на сцене. Она не сомневалась, что там гримерка. И действительно! Там оказалась комнатка, на полках которой лежала еда и стояли бутылки.
– Бери еды сколько сможешь и тащи сюда эту одежду! – приказала Кафари, кивнув в сторону вешалки с разноцветными концертными костюмами. – Завязывай штанины и рукава. Это будут мешки, в которые мы насуем еще еды. Откуда нам знать где и сколько нам придется скрываться!..
– А где мы будем прятаться? – дрожащим голосом пробормотала Елена.
– Пока не знаю, но надо торопиться… У тебя с собой карманный компьютер?
Девочка покачала головой. Компьютер Кафари лежал на заднем сиденье аэромобиля, если его, конечно, еще не украли.
– Я поднимусь за своим компьютером к аэромобилю. Надо узнать, что творится в городе. Если будут ломать дверь, беги ко мне на крышу!
– Давай просто улетим!
– Меня подбили пэгэбэшники. Я с трудом дотянула и до этой крыши.
– Боже мой!..
К удивлению дочери, Кафари улыбнулась:
– Посадка была жесткой, но видела бы ты, как я неслась сюда от самого Каламетского каньона, чтобы обогнать линкор!
У Елены задрожали губы. Она часто заморгала, а потом – опустила голову и стала быстро набивать едой и бутылками с водой импровизированные мешки. Кафари же отправилась на крышу, аэромобиль сильно ее беспокоил. На его борту был написан номер, в нем лежали кое‑какие личные вещи владелицы, которую наверняка будут искать. А это добром не кончится!
К сломанной пожарной двери пока никто не прикасался. Кафари огляделась по сторонам, пригнулась и бросилась к аэромобилю. Тот лежал, наклонившись набок так, что была видна дыра от крупнокалиберной пули в сравнительно тонкой обшивке его брюха. Кабина пилота была бронированной, но фюзеляж летательного аппарата нельзя было слишком утяжелять. 20‑миллиметровая пуля пробила его и повредила узел, соединявший двигатели с винтами аэромобиля. Чего ж тут удивляться, что он начал падать! Конечно, если заменить поврежденную деталь…
Впрочем, у Кафари не было особого желания разыскивать запчасти, с минуты на минуту ожидая появления полиции. Она видела с крыши часть корпуса «Блудного Сына», остановившегося возле лужайки перед президентской резиденцией. Спасаясь от его гусениц, толпа народа повалила высокую ограду и теперь улепетывала во все лопатки. Потом Кафари показалось, что огромное президентское здание горит. Не веря своим глазам, она стала яростно тереть их. Однако зрение не подвело ее даже в сумерках, наполненных клубами слезоточивого газа. Президентская резиденция действительно горела, из ее верхних окон вырывались языки пламени.
Не может быть! Кто же ее поджег?! «Блудный Сын»? Вряд ли, хотя на стене возле знаменитого круглого окна и красуются дыры от снарядов! Само окно разбито, и в нем мерцает свет… В кого же стрелял «Блудный Сын»?! В фермеров? Неужели они в ярости пошли на штурм президентской резиденции?!
Кафари залезла в кабину аэромобиля, нашла на полу свой карманный компьютер и включила экран. По всем каналам шли новости, но ни на одном не показывали пылающее здание, еще совсем недавно бывшее главным в Мэдисоне. Кафари прищурилась. Кто‑то решил не сообщать жителям Джефферсона всей правды! А точнее, вообще не говорить правды! Но почему?! Тут Кафари заметила, что в небе над Мэдисоном вообще нет аэромобилей. Куда же девались вездесущие репортеры с коммерческих каналов?! ДЖАБ’а никогда не пользовалась цензурой в благородных целях, значит, и сейчас она не должна стремиться к тому, чтобы приглушить направленную против фермеров истерию, которая наверняка вспыхнет сейчас. В чем же тогда дело?!
Внезапно Кафари озарила мысль, от которой она содрогнулась. Что‑то наверняка случилось с президентом, а может, и с вице‑президентом…
– Боже мой! – прошептала она, скорчившись в кабине аэромобиля. – Сейчас начнется настоящая охота на ведьм. Банды городской шпаны перережут всех фермеров в долине Адеры! Они будут убивать всех, кто хоть чуть‑чуть походит на фермера. Надо спасать Елену!.. Но как?!
Кафари отчаянно пыталась придумать, как ей выбраться вместе с едва державшейся на ногах дочкой из смертельно опасной зоны, взятой полицией в такое плотное кольцо, что сквозь него не проскользнула бы и мышь. Ждать помощи Кафари было не от кого – ее муж лежал безжизненно на далекой планете, а все друзья и родные остались в Каламетском каньоне. Скоро наверняка будет наложен запрет на полеты аэромобилей, и тогда Мэдисон окажется отрезан от других частей Джефферсона.
По улицам сейчас не пройти. Значит, надо двигаться вверх или вниз. В воздух им не подняться. Остается канализация!
Кафари прищурилась. А что, если выбраться по трубам за пределы оцепления?! А может, поблизости найдется одно из многочисленных убежищ, выстроенных в центре столицы на случай нового нападения яваков?..
Войдя в информационную сеть, Кафари нашла план сооружений гражданской обороны Мэдисона. Рядом с клубом убежищ не было. Значит – в канализацию! Стараясь не высовываться, Кафари поползла на четвереньках до самого края крыши у заднего фасада клуба, выходившего в переулок, по которому подвозили на грузовиках продукты для ресторана и баров. Там стояли мусорные баки, а у служебного входа маячили автомобили. С другой стороны переулка высилось четырехэтажное здание. В нем явно были расположены многоуровневые квартиры, типичные для центра столицы с его огромными ценами на каждый квадратный сантиметр полезной площади.
На переулке Кафари заметила круглый металлический люк, сквозь который спускались в канализацию отвечавшие за ее состояние рабочие. Теперь им с Еленой остается только выбраться в переулок, поднять крышку люка, спуститься вниз и закрыть люк за собой. Пока в переулке никого не было. Кафари перегнулась через край крыши, чтобы посмотреть, нельзя ли спуститься вниз прямо отсюда. И действительно, чуть поодаль шла пожарная лестница, на которую можно было вылезти сквозь окно танцзала. Вот и отлично! Кафари отползла от края крыши, добралась до двери, соскользнула вниз и скоро уже была рядом с дочерью.
– Президентская резиденция горит. В новостях об этом ничего не слышно. В воздухе не видно аэромобилей. Информационная сеть тоже молчит. По‑моему, Жофр Зелок погиб, но об этом приказано молчать.
Елена смотрела на мать, разинув рот от удивления, но потом снова обнаружила неожиданное присутствие духа.
– Во всем обвинят каламетских фермеров, правда? – сказала девочка. – Надо выбираться из Мэдисона.
– А еще надо как‑то предупредить фермеров, – мгновение поколебавшись, добавила она, хотя и понимала, что в ее устах это предложение звучит, мягко говоря, странно.
– Обязательно надо их предупредить! – продолжала она, упрямо подняв подбородок. – Особенно тех, кто живет в долине Адеры.
Кафари погладила испачканную остатками косметики, грязью и следами высохших слез щеку Елены. Через пятнадцать лет у ее дочери наконец открылись глаза. Она поняла, что ни в чем не повинным людям, которых она всю жизнь считала врагами, угрожает смертельная опасность.
– Елена! – проговорила она, вспомнив о чем‑то очень далеком. – Я горжусь тем, что ты моя дочь!
Девочка чуть было не расплакалась, но взяла себя в руки и решительно расправила плечи.
В этот момент Кафари поняла, что все будет в порядке.
Если они, конечно, останутся живы…

ГЛАВА 20

I

Я возвращаюсь в ангар. Мне тошно думать об опутывающих меня проводах, на которых за мной опять волочатся вывороченные светофоры. Мой механик не в состоянии оторвать глаз от экрана. Его словно загипнотизировали пожары на улицах Мэдисона. Наконец, когда рев моих двигателей заглушает остальные звуки, Фил Фабрицио вскакивает на ноги и бросается ко мне с радостью, которая никак не вяжется в моем представлении с гибелью президента Джефферсона.
– Вот это да! Ну ты и задал им жару! Сколько же свиноводов ты передавил и перестрелял?!. Эх, жаль, что меня там не было!
Я остановился перед дверями ангара. У меня нет слов. Мне приходилось сталкиваться с полным пренебрежением к человеческой жизни со стороны квернов, яваков и мельконов. Но ведь эти враги землян не знают, что такое мирное сосуществование с другими видами разумных существ! Даже пятнадцать лет бурных разглагольствований лидеров ДЖАБ’ы не подготовили меня к таким откровениям со стороны человека, который, насколько мне известно, вообще ни разу в жизни не видел живых каламетских фермеров, разумеется не причинивших ему ни малейшего вреда. Я просто не знаю, как реагировать на его щенячий восторг.
Фил Фабрицио, расплывшись в улыбке, глядит прямо в ближайшую батарею моих оптических датчиков.
– Ну и как? Тебе понравилось их давить?!. Поделом этим грязным свиноводам! Ты, наверное, и сам ничего подобного раньше не видел!..
Последние слова механика подсказывают мне формулировку ответа:
– Я сухопутный линкор двадцатой модели. Ты, разумеется, не понимаешь, что такое – быть сухопутным линкором. Я – один из верных защитников человечества, сменяющих друг друга на этом посту вот уже девятьсот шестьдесят один год. Я запрограммирован на защиту населенных людьми миров от любых видов опасности. Я состою на действительной службе уже более ста пятнадцати лет. За это время я сражался на трех крупных войнах. Первой из них была война с яваками, вспыхнувшая ровно сто пятнадцать лет назад. Потом я сражался с квернами и получил серьезные повреждения во время боев на Гердоне‑III. Там погиб и мой командир. Кроме того, я участвовал в трех компаниях нынешней войны с яваками, охватившей тридцать семь земных звездных систем.
За сто пятнадцать лет действительной службы я получил семнадцать медалей за участие в различных сражениях, три серебряных звезды и четыре галактических созвездия, и в том числе «Золотое созвездие» за героизм в боях на Этене. Там я входил в состав ударной группы Кибернетической бригады, включавшей в себя семнадцать сухопутных линкоров. Нам было приказано любой ценой остановить яваков, так как падение Этены открыло бы противнику путь в сердце населенной людьми части Галактики.
У яваков было пятьдесят тяжелых, восемьдесят семь средних и двести десять легких денгов. Глубокая борозда в броне моей носовой части – след концентрированного огня пяти тяжелых денгов. Они стреляли одновременно и разрушили мои электромагнитные щиты. Их огонь плавил мою броню и разнес вдребезги мои гусеницы. Наконец они сосредоточили огонь своих плазменных пушек на моей носовой части, стараясь пробить корпус и вывести меня из строя, но я уничтожил их всех. Я пахал землю колесами без гусениц и уничтожал один за другим все денги, оказавшиеся в поле досягаемости моих башенных орудий. Кроме того, я уничтожил семь десантных транспортов, пытавшихся высадить подкрепления явакам, и сбил тяжелый крейсер противника, вышедший на низкую орбиту над планетой. К концу сражения погибли остальные шестнадцать линкоров моей группы и семнадцать миллионов мирных жителей Этены, но явакское наступление было остановлено. Противник убрался восвояси. Его командиры догадались, что широкое наступление на коренные человеческие миры слишком дорого им обойдется. Поэтому они набросились на наши пограничные миры у края Силурийской бездны, чтобы завоевать там жизненное пространство для беженцев из своих миров, уничтоженных мельконами.
Яростные сражения вдоль границы с явакским и мельконским пространством вынудили Конкордат задуматься о дальнейшем укреплении обороны миров, населенных землянами. Поэтому‑то меня и не отправили на металлолом. Вместо этого меня отремонтировали, одели в новую броню и оснастили новыми гусеницами. В таком виде я и прибыл на Джефферсон, где разгромил боевую группу яваков в составе двух тяжелых крейсеров, шести десантных транспортов, восьми тяжелых, десяти средних и двадцати восьми легких денгов. Я не помню, скольких явакских пехотинцев я уничтожил. Несколько тысяч, не меньше…
И вот сегодня мне приказали проследовать по улицам города, наполненным мирными жителями, решившими воспользоваться правом свободы слова и собраний. Они вели себя мирно, пока полиция не стала поливать их слезоточивым газом и крушить черепа дубинками. Когда демонстранты попробовали скрыться от полиции, на них набросились жаждавшие их крови орды городской шпаны. Единственный путь к спасению лежал для демонстрантов мимо президентского здания, а Жофр Зелок приказал мне давить их, чтобы охваченная паникой толпа не оказалась под окнами его кабинета. Несмотря на мои протесты, он не отменил свой приказ, и я вынужден был давить всех, кто оказался на моем пути. Причем – не только демонстрантов, но и напавших на них горожан.
Мне неизвестно, сколько народа я передавил сегодня на улице Даркони. Я просто не хочу этого знать. Меня создали для того, чтобы защищать человеческие миры, а не давить мирных жителей. Когда фермеры ворвались в президентскую резиденцию, я стал стрелять сквозь ее стены, защищая человека, приказавшего давить своих же сторонников ради спасения собственной шкуры. Затем президент Зелок наложил в штаны и зачем‑то прыгнул из окна прямо в толпу людей, имевших все основания глубоко его ненавидеть. Он погиб страшной смертью, но перед этим вынудил меня раздавить тысячи ни в чем не повинных людей. – Фил сидит тихо, как мышь. Таким я его никогда еще не видел. Застыла даже микротатуировка у него на лице. Он несколько раз судорожно сглатывает и, не отрываясь, смотрит на мои гусеницы. Кажется, он заметил, что между их звеньями что‑то застряло. Присмотревшись, он побледнел как полотно.
– Я ничего этого не знал, – наконец пробормотал он. – Ничего такого не сообщали…
– Ничего удивительного.
Фил поднимает на меня удивленные глаза.
– Как это «ничего удивительного»?!
– Средства массовой информации на Джефферсоне постоянно, целенаправленно и искусно подтасовывают факты.
– Чего, чего?
– Они лгут и замалчивают правду.
– Откуда ты знаешь? – прищурившись, спросил меня Фил. – Ты же нигде не бываешь. Стоишь себе целый день в ангаре и спишь!
– Я не сплю. Я лишился командира и теперь бодрствую двадцать четыре часа в сутки. Я не спал уже пять лет. Все это время я следил за информацией, поступающей из государственных и частных источников. Я ежедневно просматриваю содержание информационной сети Джефферсона. Я способен получить доступ к камерам слежения практически во всех жилищах и правительственных учреждениях этой планеты и могу непосредственно общаться почти со всеми ее компьютерными системами. В подавляющем числе случаев я лишь знакомлюсь с содержимым их баз данных. Иными словами, мне известна информация, хранящаяся почти во всех компьютерах Джефферсона. В интересах успешного выполнения моего задания, я даже могу отдавать компьютерным системам определенные приказы.
– Ты знаешь, что находится в любом компьютере?!. – еле слышно бормочет Фил. – Ты что, серьезно?
– Сухопутные линкоры никогда не шутят. Особенно по вопросам безопасности миров, вверенных их попечению. Например, тебя, – добавляю я, – больше всего интересуют в информационной сети разделы, посвященные обнаженным полногрудым женщинам.
Микротатуировка на лице моего механика побагровела.
– Да ты!.. Да я!.. Да!..
Фил Фабрицио явно не находит слов. Бедняга! Ему нелегко! Кажется, мой механик впервые в жизни задумался. Ну и хорошо!
Наконец Фил собрался с мыслями.
– Но если ты все видишь и слышишь, почему ты никому ничего не скажешь?!
– Что именно и кому я должен говорить? – Отвечая вопросом на вопрос, я пытаюсь понять, что творится сейчас у Фила в голове.
Механик наморщил лоб. Багровые щупальца его татуировки сплетаются в клубки, выражая бурю охвативших его эмоций.
– Почему ты не скажешь то, о чем не говорят в новостях? Например о том, что президента убили… Почему все об этом молчат?!
– Не знаю.
– Но почему ты сам молчишь?! Почему ты сказал об этом только мне?
– А кому мне еще говорить? Фил долго озадаченно моргает.
– Ну, например, журналистам. Скажи им, что они должны сообщить людям такую важную новость!
– К чему призывать к правде тех, кто осознанно лжет?
Механик с растерянным видом гладит татуировку у себя на щеке. Ему явно мучительно трудно думать.
– Не знаю… Может, и ни к чему… Но кому‑то же надо сказать!
– И кто же, по‑твоему, станет меня слушать?
Это не риторический вопрос. Было бы здорово услышать совет, как вести себя дальше в сложившейся ситуации, но Фил лишь пожимает плечами.
– Не знаю… Надо подумать… Ты опять весь в проводах, – добавляет он. – А еще… А еще тебе надо помыть гусеницы. У тебя на них такое…
С этими словами Фил Фабрицио опять судорожно сглотнул и изобразил в воздухе у себя перед лицом что‑то вроде крестного знамения. Как и многие джефферсонцы итальянского происхождения, он, наверное, католик и, кажется, еще не позабыл об этом. С младших классов начальной школы джабовцы промывали ему мозги, но, как знать, может, в глубине души он все‑таки остался добрым и верующим человеком… Может, страшная участь погибших мэдисонцев вывела его мозг из летаргии?!
Фил неуверенно оглядывается по сторонам.
– Как бы тебя помыть?
Я указываю ему на существование брандспойта на водяной магистрали с высоким давлением, объясняю, как открыть воду и использовать брандспойт, не нанеся себе при этом тяжких увечий. Весь день Фил моет мне гусеницы и корпус. Наконец я снова чист, а Фил падает с ног от усталости. Пошатываясь, он выходит из ангара и идет к дому, в котором много лет жил Саймон. Впрочем, Фил не сразу ложится спать. Вместо этого он достает бутылку спиртного. Теперь он сидит в темноте один, пьет и думает.
Наконец‑то он задумался!
После потрясений сегодняшнего дня меня радует даже это. Поведи себя Фил по‑другому, и меня захлестнула бы волна отчаяния. Я стою в кровавой луже, созерцаю кроваво‑красную луну, .поднимающуюся над Дамизийскими горами, и ужасно скучаю по Саймону Хрустинову.
Мои дневные подвиги завершены, но, судя по сообщениям в информационной сети, передачам на каналах правительственной связи и отчаянным призывам о помощи, раздающимся на радиоволнах из всех районов Мэдисона и с близлежащих участков равнины реки Адеры, ночная вакханалия только начинается. Все города Джефферсона и их окрестности захлестнула волна массовых убийств. Ночь обещает быть долгой и страшной…

II

Кафари проследила за тем, как Елена сползла с крыши клуба и добралась до канализационного люка. Как только дочь спустилась в него, Кафари вышла с помощью бортового коммуникатора аэромобиля на самую популярную среди местных фермеров страницу информационной сети. Она разместила там предупреждения фермерам и запрограммировала коммуникационное устройство так, чтобы через десять минут оно начало передавать аналогичные предупреждения на всех доступных ему радиочастотах. Потом Кафари убежала с крыши, вылезла в окно танцзала и через минуту спрыгнула на асфальт переулка, сильно ударившись коленями. Не обращая внимания на боль, Кафари соскользнула в люк и задвинула за собой крышку.
Елена ждала ее внизу с фонариком в руке.
– Я нашла запасные батарейки, – сказала она.
Очень хорошо! Нам придется долго здесь ползать. Попробуем добраться до самого дома.
Девочка молча кивнула, и Кафари с Еленой двинулись и путь. Холодная вода в трубе стояла выше колен, но они упорно шли на север, делая краткие передышки каждые полчаса. Когда они наконец добрались до своего района, Кафари нашла лестницу, ведущую к еще одному люку. Солнце давно зашло, и под покровом темноты будет нетрудно добежать до входной двери. Конечно, их могут заметить, но в центре Мэдисона сейчас творится такое, что пэгэбэшники вряд ли контролируют окраины…
Кафари поднялась почти до самого люка, когда почувствовала запах гари. Некоторое время она старалась что‑нибудь рассмотреть сквозь прутья решетчатой крышки. Сверху доносились какие‑то беспорядочные громкие звуки. Наконец Кафари решилась нажать плечом на крышку и немножечко ее приподнять. Ее сразу оглушил грохот. От едкого дыма у нее запершило в горле, но она осторожно выглянула наружу. Стоило ей разглядеть происходившее у них с Еленой над головами, как она тут же опустила крышку, стараясь, чтобы та не лязгнула об асфальт, соскользнула по ступенькам обратно в зловонную грязь и долго стояла, прислонившись к стене и стараясь справиться с подступавшими приступами рвоты. Ее трясло так сильно, что у нее стучали зубы.
– Что случилось? Что там наверху?
Не в силах вымолвить ни слова, Кафари лишь покачала головой и махнула рукой куда‑то дальше в направлении севера. Елена молча взяла фонарь и двинулась в путь. Через час шатавшаяся от усталости и продрогшая Кафари объявила привал. У нее не было аппетита, но им было не дойти до космопорта, не подкрепившись. Путь предстоял еще очень долгий и трудный. Прислонившись к стене, они с Еленой жевали то, что нашли в своих импровизированных рюкзаках. Перекусив, Елена нарушила молчание.
– Что ты увидела наверху? Опять линкор? – спросила девочка с поразившей даже ее мать ненавистью в голосе.
– Нет. – Кафари совсем не хотелось вспоминать жуткую картину, на мгновение представшую ее взору.
– Так что же там было?
Взглянув в глаза дочери, Кафари увидела в них страх.
– Что ты видела? . – настаивала девочка. Кафари судорожно сглотнула, глядя на дочь. Блики
фонарика играли на лице Елены зловещими красноватыми пятнами.
– Там убивали людей… – умудрилась пробормотать Кафари, с трудом сдерживая тошноту.
– Убивали? – с недоумением в голосе пробормотала Елена. – Но кого? Ведь в Мэдисоне все за ДЖАБ’у.
Кафари покачала головой:
– Они добрались до ближайших ферм… Может, мое предупреждение опоздало, или ему не поверили, или просто не успели скрыться… – Кафари с трудом перевела дух. У нее перед глазами стояли уличные фонари, увешанные кусками разрубленных человеческих тел.
– Куда же мы теперь? – еле слышно прошептала Елена.
– В космопорт, – ответила Кафари, пытаясь отогнать стоявшую у нее перед глазами страшную картину.
Елена явно удивилась, но не стала задавать вопросов.
Следующие два часа показались Кафари с Еленой сплошным кошмаром. Они шли вперед лишь потому, что не хотели быть повешенными на ближайшем фонарном столбе. Впрочем, к тому времени, когда они вышли за черту города, даже Кафари была готова опустить руки. Ее трясло от холода и усталости. Когда они остановились возле очередного люка, часы Кафари показывали полночь.
– Поднимусь посмотрю, – пробормотала она. Елена, тяжело дыша, привалилась к стенке трубы, а ее мать медленно полезла вверх.
Добравшись до крышки, Кафари напрягла слух. Снаружи все было тихо. Решив, что Стоит рискнуть, она со скрежетом приподняла железную крышку и выглянула наружу. Оставшийся позади город представлял собой странное, зловещее зрелище. Целые районы, лишенные электричества, погрузились в темноту, а в центре играли багровые отблески множества пожаров. Автомобилей нигде не было видно.
Кафари осторожно огляделась по сторонам. Как она и надеялась, они с Еленой уже выбрались из города. Даже под землей они не сбились с пути. Слева она разглядела трущобы в окрестностях космопорта. Сегодня это скопление бараков, низкопробных питейных заведений, игорных притонов и публичных домов было окутано мраком, но, судя по доносившимся оттуда звукам, его обитатели не спали. Впрочем, Кафари не очень интересовали их нынешние занятия. Увиденного в центре Мэдисона ей хватит, чтобы на целый год лишиться спокойного сна!
Справа возвышались склады, заброшенные заводы и заросшие травой автомобильные стоянки. Прямо – примерно в пятистах метрах – лежал космопорт. Сработали генераторы аварийного питания, и его здания сверкали огнями в кромешной темноте. Полицейских или военных патрулей не было видно, но это еще не значит, что они не шныряют поблизости! Машин нет вообще, значит, объявлен комендантский час. Не хочется даже думать, что с ними будет, если их сейчас поймают, но надо обязательно выбраться из канализации и проникнуть в космопорт. Придется рискнуть!
– Еще метров пятьсот!
Цепляясь за скобы дрожащими руками, они с Еленой выбрались на дорогу. Кафари аккуратно закрыла крышку люка, и они двинулись к Космопорту имени Абрахама Лендана. Разумеется, они не стали шагать по дороге. Кафари сразу свернула в сторону. По пути к техническим зданиям космопорта, в которых находился ее рабочий кабинет, они сделали большой крюк, стараясь как можно дальше держаться от трущоб, возле которых стояли охраняемые склады. Оказавшись рядом с сооружениями космопорта, Кафари очень удивилась, не увидев там ни полиции, ни охраны.
Обернувшись, она без труда разглядела зарево пожаров над городом. Дувший ей в спину ветер относил в сторону дым, но все равно было ясно, что полыхает весь центр Мэдисона. Неудивительно, что туда отправили всех вооруженных сотрудников! Не встретив ни души по пути, они с Еленой добрались до служебного входа, которым Кафари пользовалась почти каждый день уже много лет. Выудив из промокшего кармана магнитную карточку, она открыла дверь, и они с Еленой проскользнули внутрь. Дверь щелкнула, закрывшись у них за спиной, и Кафари перевела дух.
– Сюда! – прошептала она. – Тут служебные раздевалки.
Ковыляя по узким коридорам, они наконец добрались до раздевалок и прачечных, которыми пользовались служащие космопорта, грузчики и пилоты космических челноков. Там они скинули мокрую, провонявшую одежду и отправились в душ. Ополоснувшись горячей водой с мылом, они слегка приободрились. Кафари взломала несколько шкафчиков. Они с Еленой переоделись в чистую форму служащих космопорта и почувствовали себя почти хорошо.
Елена помыла кобуру матери и высушила ее под феном, а Кафари вычистила над раковиной свой пистолет. Собрав его, она надела на пояс кобуру и засунула в нее оружие. На этот раз она даже не стала прятать его под рубашку.
– И что теперь? – тихо спросила Елена.
– Надо как следует подкрепиться и найти транспорт.
– Какой транспорт? – нахмурившись, спросила девочка. – Куда мы поедем?
– На орбитальной станции «Зива‑2» пришвартован корабль «Звезда Мали».
– Мы что, улетаем с Джефферсона?! – удивленно воскликнула Елена. – На Вишну? К папе?
Кафари молча кивнула, Пока не желая раскрывать дочери все свои планы. После увиденного этой ночью она сама никуда не полетит! На Джефферсоне погибло слишком много ни в чем не повинных людей. Этому надо положить конец! Но Елене здесь оставаться нельзя! Надо отправить ее с Джефферсона, даже если Для этого ее придется оглушить!
– А как же мы улетим отсюда? – спросила Елена. – У нас же нет пропуска на челнок, а теперь полиция, наверное, вообще никого не выпустит с Джефферсона…
Елена на мгновение замолчала, до конца поняв последствия последних событий на родной планете, и добавила:
– Ведь ДЖАБ’а не захочет, чтобы все узнали о том, что здесь произошло!
– Это точно, – согласилась Кафари. – Но мы их перехитрим… А сейчас давай поищем еду!
Они выбросили все, что принесли с собой, в ближайший мусорный бак, извлекли из очередного взломанного шкафчика большую сумку и отправились по пустым гулким коридорам в сторону столовой. Оказавшись на кухне, они набросились на еду. Насытившись, они стали набивать продуктами сумку.
– Зачем нам столько? – спросила Елена.
– Кто знает, когда мы окажемся на орбите? Вообще‑то грузовые корабли летают строго по расписанию, а «Звезда Мали» должна отбыть с «Зивы‑2» завтра в полдень. Если она вылетит по расписанию, нам придется ждать всего несколько часов. Но если ее задержат тут .из‑за убийства президента, нам, возможно, придется прождать много часов, а то и дней. Мы спрячемся в падежном месте и больше не высунем оттуда носа.
Смертельно уставшая Елена не стала рассуждать Она молча кивнула, поверив матери на слово. У Кафари . жалось сердце. Ее маленькая девочка еще так доверчива! Она застегнула сумку с едой и зашагала по коридору в сторону грузового терминала с рядами контейнеров. Они были четко промаркированы, чтобы грузчики сразу знали, в какой из трюмов находящихся на орбите кораблей их грузить. Кафари выбрала большой контейнер, на котором было написано «Рыбная мука». Джефферсон по‑прежнему экспортировал главным образом рыбу. Джабовские пропагандисты прекрасно понимали, что одного упоминания об экспорте продуктов питания достаточно для взрыва негодования среди голодающей городской бедноты, и старательно распространяли слухи о том, что с планеты вывозится только то, чего требует договор с Конкордатом, – переработанная второсортная рыба.
– Давай откроем контейнер сверху, выкопаем себе нору и высыплем лишнюю муку в мусорный бак!
Елена залезла на контейнер и попыталась открыть крышку на шарнирах:
– Не открывается! Замка нет, но крышка как приклеенная! – С этими словами Елена взглянула вниз и удивленно воскликнула: – Посмотри‑ка! Сбоку какая‑то дверь. Зачем она?! Ведь мука сразу из нее высыплется!
Кафари посмотрела, куда показывает девочка, и нахмурилась:
– Действительно странно…
– Смотри, на этом контейнере тоже боковая дверца! И на этом! А на этом – нет!
– Дверцы только у этих контейнеров! – крикнула Елена, показывая на ближайший к воротам терминала ряд.
Кафари начала понимать, почему они стоят именно, там, и нахмурилась еще больше:
– Эти контейнеры погрузят первыми. Они окажутся в самом конце трюма, где их вряд ли будут проверять. Интересно, к чему бы это… Она решительно потянула за ручку и открыла заскрипевшую дверь, но никакой муки не посыпалось! В контейнере пахло, как в гастрономе. Кафари включила фонарик и заглянула в контейнер. От того, что она там увидела, у нее пропал дар речи.
Весь внушительный контейнер был забит мясными продуктами. Причем – отборными. Зловонной рыбной мукой, которой Джефферсон много лет снабжал неприхотливых шахтеров на Мали, там и не пахло. Кафари увидела аппетитное копченое мясо и пряные колбасы, которыми славился Каламетский каньон. Правительство вынуждало фермеров сдавать их государству, утверждая, что посылает эти деликатесы работающим в нечеловеческих условиях рыбакам и горнякам на железно‑рудных шахтах у полюсов планеты. Если все контейнеры с боковыми дверцами содержат мясные продукты, на грузовом терминале космопорта сейчас припрятана четверть всего производимого на Джефферсоне мяса!.. Кто же этот контрабандист? Жофр Зелок или кто‑то из правящей верхушки ДЖАБ’ы? Может, сам Витторио Санторини? Кем бы ни был этот человек, он явно получает огромные барыши, продавая мясо малийским шахтерам, способным оплачивать продукты, о которых давно забыли джефферсонские безработные. Кафари очень захотелось передать изображение содержимого этих контейнеров в джефферсонскую информационную сеть и посмотреть, как правительство будет успокаивать взбунтовавшийся полуголодный народ. Впрочем, оно наверняка опять передавит демонстрантов линкором!
Вне себя от бессильной ярости, Кафари сжала края дверного проема с такой силой, что у нее побелели пальцы. Потом она принялась расхаживать вдоль контейнеров, прикидывая, в каком порядке их будут грузить на челноки и расставлять в грузовом трюме на борту «Звезды Мали».
– Спрячемся вот в этом контейнере, – наконец решила она. – Его наверняка не сразу заставят другими, и мы успеем из него вылезти на борту корабля.
– А мы не задохнемся? Кафари покачала головой:
– Скоропортящиеся продукты никогда не транспортируют в вакууме. В трюме челнока будет воздух, и он пришвартуется к шлюзовой камере «Зивы‑2», откуда контейнер переправят прямо на борт корабля…
В одном из соседних помещений Кафари нашла пару кусков брезента, открыла выбранный контейнер, выбросила па брезент десяток охлажденных окороков, освободила в контейнере достаточно места для дочери и сумки, потом засунула брезент с мясом на самое дно одного и из больших мусорных контейнеров.
– У тебя работает коммуникатор? – спросила она дочь.
– Да.
– Ну вот и отлично. Продукты в контейнере не заморожены, только охлаждены, но не вижу, зачем нам мерзнуть раньше времени. Подождем немного снаружи… Давай немного поспим, – сказала она, забираясь в щель между контейнером и стеной терминала.
Елена села на пол и положила голову на плечо матери. Через несколько мгновений измученная девочка крепко спала. У Кафари подступил комок к горлу. В последний раз дочь спала, прижавшись к ней, еще пятилетней малышкой. Кафари хотелось обнять Елену и больше никогда не отпускать, но сейчас она не могла это сделать. Чтобы спасти дочь, ее надо отправить к отцу на Вишну. У Кафари навернулись на глаза слезы. Как же ей самой хочется оказаться в объятиях любимого мужа! А ведь для этого достаточно очистить еще немного места в контейнере!..
Кафари отогнала эти мысли. Во время явакского нашествия она нашла достаточно мужества, чтобы позабыть о собственном страхе ради спасения человека, в котором нуждался ее родной мир. Сейчас, на пороге войны с ДЖАБ’ой, о которой та еще не подозревает, ей снова понадобится все мужество, но на этот раз ей предстоит спасти тысячи людей!
Для Кафари испытания не заканчивались, а только начинались.
Она дождалась, пока Елена крепко заснет, встала, подняла спящую дочь на руки и осторожно положила в контейнер, укутала вторым куском брезента, убрала прядь волос со лба девочки и легонько прикоснулась к нему губами. Потом она закрыла дверь контейнера, еще несколько мгновений постояла возле него, глотая горячие слезы, а потом зашагала прочь.
Она шла на войну.

III

Саймон был дома и занимался гимнастикой, укрепляя с трудом восстанавливавшиеся мышцы, когда раздался сигнал коммуникатора. После двух лет упорных упражнений Саймон все равно быстро выбивался из сил. Утерев потный лоб рукавом и с трудом переводя дыхание, он проковылял к компьютеру.
– Хрустинов слушает, – сказал он, включив звук и изображение.
Первым, что он увидел, было лицо Кафари. Его жена была так прекрасна, что у него захватило дух.
– Кафари?.. – прошептал он, не веря своим глазам.
– Саймон!.. – У Кафари на глазах блестели слезы.
Присмотревшись, Саймон заметил тревогу в ее усталых глазах и глубокие тени под ними. Во взгляде Кафари сквозило нечто такое, от чего у него защемило сердце.
Кафари поднесла руку к передатчику, словно пытаясь прикоснуться к лицу мужа. Тот невольно протянул руку ей навстречу, коснувшись изображения тонких пальцев на экране. Ему казалось, что он чувствует исходящий от Кафари аромат жаркого летнего дня, луговых цветов и меда.
– Что случилось? – спросил он, невольно расправляя плечи и готовясь к самому худшему. – И откуда у тебя деньги на ускоренную межзвездную связь?
– Я проникла в центр связи космопорта. Мое сообщение зашифровано. Оно автоматически расшифровывается только у тебя в компьютере, – севшим голосом ответила Кафари. – Слушай меня внимательно! Утром с Джефферсона на Вишну вылетит «Звезда Мали». Елена на борту этого корабля. Я отправила ее к тебе.
– Что?! Да что там у вас происходит?!
– Жофр Зелок убит. Вице‑президент Кальвер тоже погибла. Они приказали «Блудному Сыну» разогнать демонстрацию каламетских фермеров!.. – Голос Кафари на мгновение пресекся. – Линкор начал давить людей. Я не знаю, сколько их погибло под его гусеницами. Много, очень много! Елена тоже была там с Эми‑Линн и Элизабет. Я спасла нашу дочь, но ее подруги остались на улице…
Саймон смотрел в измученные глаза жены через разделявшие их световые годы и не находил слов.
– Уцелевшие демонстранты ворвались в президентскую резиденцию и подожгли ее. Мы с Еленой выбрались из Мэдисона по канализации. Сейчас там творится такое, что не описать словами. Толпы горожан охотятся за фермерами, согнанными в джабхозы, и вешают их на фонарях. Тысячи людей поджигают дома, громят и грабят магазины… – Кафари опять умолкла и перевела дух. – На борту «Звезды Мали» служит мой двоюродный брат Стефан, а капитан корабля передо мной в долгу. Елена уже на корабле. Стефан передаст ее тебе. Они выйдут на орбиту вокруг Вишну через три дня.
Саймон хотел спросить, почему Кафари осталась на Джефферсоне, но, прежде чем он успел выговорить хотя бы слово, его жена сама ответила на этот немой вопрос:
– Я не имею права уезжать, Саймон! Мои друзья попали в беду. А среди них есть и те, что разводили когда‑то асалийских пчел…
– Боже мой! – Саймон внезапно понял, о ком идет речь. Кафари говорила с такой болью в голосе, что ему захотелось крепко сжать ее в объятиях.
– Я должна еще кое‑что тебе сказать, – прошептала Кафари. – Ты получишь сообщение от моих родителей и, может быть, от джефферсонского правительства. Тебе напишут, что мы с Еленой погибли во время последних трагических событий. Меня считают мертвой. И это очень хорошо. Даже мои родители не должны знать, что я жива… Происходящее на Джефферсоне не может долго продолжаться. Я так или иначе положу этому конец.
– Скажи Елене… – продолжала она дрогнувшим голосом. – Скажи ей, что меня застрелили на выходе из космопорта. Так будет лучше.
– Что ты говоришь?! – в ужасе простонал Саймон, но не произнес ни одного бесполезного слова.
– Береги себя! – вместо этого прошептал он.
– Как же я люблю тебя, Саймон!.. И все‑таки этого недостаточно… Если бы я полетела с Еленой, то снова увидела бы тебя, но я не смогла… Прости меня, пожалуйста! – сказала готовая разрыдаться Кафари.
«Не плачь! – однажды сказал ей муж. – Никогда не плачь перед боем!»
Кафари старалась не посрамить его. Она стояла в пустом космопорте перед похищенным передатчиком. В столице ее родного мира бушевали погромы, она готовилась к схватке с ДЖАБ’ой и ставшим теперь чудовищем «Блудным Сыном» и при этом просила у мужа прощения за то, что не сбежала к нему.
Саймон в который раз подумал, что из его жены вышел бы прекрасный офицер Кибернетической бригады, и всей душой надеялся на то, что бремя партизанской войны окажется ей по плечу.
– Никогда не извиняйся за то, что исполняешь свой долг. И помни, что я очень тебя люблю.
Кафари снова чуть не расплакалась, но смогла сдержаться,
– Береги себя! – повторил Саймон.
Кафари кивнула и коснулась пальцами объектива.
– Я дам тебе знать о себе при первой же возможности, – прошептала она.
Потом Кафари по‑военному отдала ему честь. Саймон тоже отдал честь жене, чувствуя, как сжалось его сердце, в котором он бережно хранил все самое дорогое.
Сеанс связи закончился, и Саймон остался один в своей маленькой квартире. Он долго стоял перед экраном, жалея, что недостаточно мал для того, чтобы вклиниться между сигналами ускоренной межзвездной связи и оказаться рядом с женой. В конце концов он решил заняться чем‑нибудь полезным, связался с бюро паспортов и сообщил, что скоро к нему прибудет дочь.

IV

Кафари посадила похищенный в космопорте аэромобиль с предусмотрительно выведенными из строя опознавательными сигналами на крышу своего мэдисонского дома. Хотя в центре столицы Джефферсона все еще царил хаос, она все‑таки решила забрать из квартиры нужное ей оборудование и осторожно спустилась с крыши. Впрочем, ее не заметили даже соседи по площадке, которые или сами бесчинствовали на улице, или сидели дома за семью замками, не осмеливаясь высунуть носа из‑за задернутых штор. Во всем доме царила зловещая тишина.
Сборы Кафари были недолгими. Она забрала свой компьютер, по праву считавшийся одним из самых мощных на Джефферсоне, и военные коммуникационные устройства, купленные Саймоном на собственные деньги. Они пригодятся ей для связи с будущими бойцами! Руководителю вооруженного восстания, которое вспыхнет сегодня ночью, такое оборудование не помешает! Личные вещи Кафари поместились в одной сумке. Она взяла одежду, пригодную для самых суровых условий, крепкие ботинки, туалетные принадлежности и набитую лекарствами аптечку. Под конец она захватила несколько самых дорогих ее сердцу вещей, которые легко влезли в один карман: боевые медали Саймона, свою президентскую медаль, жемчужное ожерелье Елены и пару фотографий мужа и дочери, безжалостно выдранных из рамок.
Мужественно заставив себя махнуть рукой на все остальное, никем не замеченная, Кафари вытащила вещи на крышу. Она все еще грузила их в аэромобиль, когда бушевавшая на улице толпа подожгла дом, в котором она так долго жила. Кафари на всю жизнь запомнит его охваченные пламенем стены, на которые она смотрела, поднимаясь в воздух! Сжав зубы, Кафари полетела на север над самыми крышами домов. Добравшись до космопорта, она повернула на восток к Дамизийским горам. Оствив Мэдисон далеко позади, она настроила свой наручный коммуникатор на программу Аниша Балина. Ее автор решительно протестовал против погромов и убийств в столице и ожесточенно клеймил организаторов побоища.
Однако интереснее всего Кафари было узнать последние известия о собственной персоне. Поль Янкович и прочие звезды джабовской масс‑медиа уже получили сообщения о том, что на крыше клуба находится простреленный аэромобиль, на котором, судя по всему, летела Кафари Хрустинова, и тут же начали выдвигать фантастические гипотезы. Одни говорили, что она участвовала в гнусном заговоре, закончившемся гибелью президента и вице‑президента, другие – что Кафари залегла на крыше клуба со снайперской винтовкой и умудрилась вынудить Жофра Зелока прыгнуть из окна. (Это в полукилометре‑то от президентской резиденции!) Но ведь эта дамочка – из каламетских фермеров и к тому же супруга кровожадного изувера полковника Хрустинова, причинившего Джефферсону столько вреда!
В ответ на эти обвинения Аниш Балин не только разнес в пух и прах очередную джабовскую ложь, но в пылу наговорил о Кафари такого, что она чуть не расплакалась от смущения. Ведь не каждый день приходится слышать, что тебя превозносят, как святую еще при жизни! Впрочем, никто не мог знать, что Кафари осталась жива. Страшно было даже представить, что чувствуют ее родные, слушая эти передачи, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы о ее спасении стало известно! Кафари отогнала тяжелые мысли и стала думать только о том, как поскорее добраться до студии Аниша Балина, опередив подразделения полиции государственной безопасности.
Она решила рискнуть по ряду причин. Как знать, может, Балина действительно волнует участь фермеров, и ради них он сможет взглянуть в лицо еще большей опасности, чем риск пэгэбэшных допросов, которыми ему уже не раз грозили джабовцы. Играло роль и то, что Балин был самой популярной личностью среди фермеров Джефферсона. Можно сказать, что в последние годы он стал олицетворением их образа жизни и традиций. Аниша Балина уважали, и он вполне мог помочь Кафари найти необходимых ей людей. К тому же, она не сомневалась в том, что жизни журналиста угрожает опасность, и летела на студию хотя бы для того, чтобы его предупредить.
Без приключений домчавшись до Шахматного ущелья, Кафари стала лавировать между выступами скал, стараясь не врезаться в каменные стены. С помощью бортового навигационного компьютера она проложила самый короткий курс к ферме Балина. В полукилометре от нее Кафари спрятала аэромобиль в небольшом углублении, вырытом дождями и ветром в стене каньона, и проделала оставшуюся часть пути пешком.
Дом Аниша Балина стоял в одном из отдаленных уголков Каламетского каньона, а студию он устроил себе в небольшом сарае на заднем дворе. В доме не горело огней, но из окон сарая сочился свет. Кафари включила наручный коммуникатор и услышала, как Балин опять говорит о ней. Он яростно требовал расследования обстоятельств предполагаемой гибели Кафари Хрустиновой, подозревая, что пэгэбэшники похитили ее живой и теперь женщину ждут страшные пытки, Аниш Балин говорил о героизме Кафари, используя такие лестные эпитеты, что она покраснела от смущения.
Кафари двинулась с места только после того, как Аниш Балин отошел от микрофона и включил запись на автоматический повтор. Дверь студии была не заперта. Женщина бесшумно проскользнула внутрь. Балин сидел у пульта и нажимал на какие‑то кнопки. Кафари притаилась и стала ждать, пока он закончит свои привычные манипуляции. За работой Балина сегодня наверняка пристально наблюдают, и любое нарушение повседневного рабочего ритма неизбежно возбудит подозрения! Кафари вышла на свет лишь в тот момент, когда журналист направился к выходу из студии.
От удивления Балин издал какой‑то сдавленный звук, но Кафари поднесла палец к губам и он мгновенно умолк. Потом она молча указала пальцем на дверь. Балин прищурился, кивнул и вышел вслед за Кафари в темноту. Не сговариваясь, они молча прошли мимо его одинокого жилища и углубились в поля, на которых раньше трудились его родные, убитые во время последнего нашествия яваками.
– Но вы же погибли! – воскликнул Аниш Балин, когда они дошли до середины нивы, заросшей теперь сорной травой.
– Ну и чудесно! – почти весело отозвалась Кафари.
– Чудесно?! – фыркнул Балин. – Что вы находите в этом чудесного?! А, я, кажется догадываюсь, в чем дело, – продолжал он, – вы собираетесь объявить войну джабовским убийцам.
– Совершенно верно, – подтвердила Кафари.
– А ваша дочь? – мгновение поколебавшись, спросил Балин, которому были хорошо известны убеждения Елены.
– Она покинет Джефферсон на «Звезде Мали», – твердо сказала Кафари.
– Как же вы ее уговорили? – поинтересовался Балин. Слова застряли у Кафари в горле. Даже рассказав уже один раз Саймону о случившемся, она все равно не могла спокойно вспоминать об этом. Когда она наконец выдавила из себя несколько фраз, побледневший Балин замер среди высокой травы. Кафари хотелось получше разглядеть выражение его лица, но луны Джефферсона еще не поднялись над горизонтом, а в неверном свете звезд она различала только тени и блеск его глаз.
– Понятно, – наконец проговорил он таким тоном, что это простое слово прозвучало почти как политический манифест. – А вы, значит, остались…
Нет, Балин ничего не спрашивал. Он констатировал факт таким же уважительно‑восхищенным тоном, каким президент Лендан когда‑то спрашивал Кафари, что ему делать дальше.
– Чем я могу вам помочь? – серьезно спросил он.
– Во‑первых, надо вытащить Хэнкоков с базы «Ниневия». – Кафари озабоченно теребила жесткую прядь волос.
– Ого! – присвистнул Балин.
– А кто говорил, что будет легко?! – сверкнула глазами Кафари.
– Где же нам взять оружие? ДЖАБ’а у нас почти все конфисковала! – Казалось, в восклицании Балина прозвучала бессильная ярость всех джефферсонских фермеров.
– Оружия вокруг полно. Надо только собраться с мужеством и забрать его, – решительно сказала Кафари.
– Надо полагать, вы разбираетесь в таких вопроса» получше многих.
– Надеюсь. Например, знаю, как вывести из строя линкор, – сдержанно ответила Кафари.
– Боже мой! – в благоговейном ужасе прошептал Балин.
Широким жестом руки Кафари показала на темный каньон, в котором – и за пределами которого – жили люди, нуждавшиеся в ее помощи.
– У нас мало времени. Заключенных на «Ниневии» ждет скорая расправа. Поэтому задам вам прямой вопрос. Не найдется ли среди ваших слушателей надежных людей, из которых можно сформировать партизанский отряд? Сегодня же вечером! Таких людей, которые стали бы рисковать жизнью, чтобы нанести первый удар!
Аниш Балин ответил не сразу, что очень обнадежило Кафари. Спешка и безрассудство могли бы только навредить в задуманном ею деле.
– Пожалуй, знаю, – наконец ответил Балин. – Мне приходилось лично разговаривать с людьми, которым нечего терять. ДЖАБ’а отняла у них не только дома, земли и все, что они копили для детей и внуков, но и самих родных и близких.
– Я тоже знаю таких, – качнула головой Кафари.
– Некоторым повезло больше. У них уцелели родственники, у кого‑то сохранились земли, у кого‑то – машины. Теперь они трудятся вместе, как это делали Хэнкоки. Но очень многих насильственно согнали в джабхозы, где заставляют работать даром с утра до вечера. Такие люди рискнут жизнью, чтобы дать бой джабовцам.
– Наверное, вы правы… Сколько времени вам нужно, чтобы собрать человек двадцать? – деловито осведомилась Кафари.
– А когда мы ударим по «Ниневии»?
– Это мы сделаем в последнюю очередь, – усмехнувшись в темноте, ответила Кафари.
– Что же вы задумали? – с интересом спросил журналист.
– Эх, чего я только ни замышляла последние годы… Но прежде, чем это обсуждать, скажу вам кое‑что, касающееся прямо вас. После сегодняшних событий Виторио Санторини будет мстить фермерам. А вы – самый известный защитник их прав на Джефферсоне. Вас знает и уважает столько народа, что вы стали опасны дли Санторини, и он обязательно постарается вас убрать. Кроме того, у него для этого есть законные основания. Помните, как вы проникли в информационную систему службы безопасности и похитили там видеозапись бойни в бараке Хэнкоков?
– Но я же не мог поступить иначе! – воскликнул Балин.
– Вы поступили совершенно правильно. Показав эти материалы, вы оказали фермерам грандиозную услугу. Кстати, именно она открыла глаза моей дочери, которая почти всю сознательную жизнь поддерживала ДЖАБ’у и свято верила в ее вранье. Но теперь ДЖАБ’а с вами расправится под предлогом наказания за это правонарушение.
– Вы так в этом уверены? – с сомнением произнес Балин.
– А что они сделали с моим мужем! – воскликнула Кафари с такой горечью в голосе, что Балин вздрогнул.
Заметив это, Кафари заговорила тише:
– Им удобнее всего убрать вас именно сейчас. Президент и вице‑президент погибли. Правительство в растерянности. Мэдисон пылает, и Санторини нужен козел отпущения. В своих передачах вы выражаете мысли и чаяния фермеров и легко можете стать вождем, под чьи знамена они соберутся. Санторини это понимает. Вот увидите, вас арестуют еще до утра, и вряд ли вам удастся дожить до суда. Вы можете лишь последовать моему примеру: раствориться во тьме, а потом заставить ДЖАБ’у шарахаться от каждой тени.
Аниш Балин долго хранил молчание. Наверху, среди скал, завывал ночной ветер.
– С вами не поспоришь, – наконец проговорил он полным уважения тоном. – Не скрою, вы здорово меня напугали.
На улице было прохладно, но на лбу у Балина блестели капельки пота.
– Ну хорошо… Что мне взять с собой? – спросил он.
– Что из студийного оборудования вы сможете разобрать и упаковать за пару часов? – быстро спросила Кафари.
– А зачем нам оно?! – недоуменно спросил Балин.
– Война будет долгой, – ответила Кафари, откинув со лба пружинистую прядь волос. – Нам понадобится хорошо оснащенный передвижной командный пункт. Я захватила мой компьютер и кое‑какие системы связи. У вас я тоже заметила аппаратуру, которая нам пригодится, если вы, конечно, успеете ее разобрать и при этом организовать отряд. До утра мы должны нанести удар по трем целям. Сначала мы захватим огнестрельное оружие, а с ним мы овладеем арсеналом на Барренском утесе. Там мы найдем все, что нужно для штурма базы «Ниневия»: сверхскоростные ракеты, октоцеллюлозные мины, трехсотпятимиллиметровые самоходные орудия.
– Боже мой! – воскликнул Аниш Балин, воздев руки к небу. – Может, вам еще и ключ от кабинета Санторини?!
– Не отказалась бы, – невозмутимо ответила Кафари. Балин фыркнул:
– С вами не соскучишься! Ладно, дайте подумать… Кафари терпеливо ждала.
Наконец ее собеседник заговорил:
– Хорошо! Можно попробовать. Мне нужно кое с кем связаться. Пожалуй, мы найдем человек двадцать или тридцать прямо в Каламетском каньоне. Трое или четверо будут разбирать студийное оборудование. Это не так уж и сложно. У меня сверхсовременная и дорогая аппаратура, но ее немного. Остальные будут планировать сражение.
– Согласна. Звоните! Пока вы собираете людей, я поработаю с вашими компьютерами. Мне придется взломать несколько очень сложных систем, чтобы добраться до нужной информации…
Аниш Балин не стал задавать лишних вопросов, и это еще раз убедило Кафари в правильности ее выбора.

ГЛАВА 21

I

В час ночи неожиданно поступил сигнал от Окружного командования:
– Боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять», подтвердите готовность получить приказ!
– Подтверждаю! Готов!
– Нам сообщили о ситуации на Джефферсоне… Долю мгновения я размышляю о том, что там могло произойти, но тут же получаю разъяснения.
– Ваши командные коды сгорели при пожаре, после того как были убиты президент Зелок и вице‑президент Кальнер. В соответствии с положениями статьи 9510.673 договора между Джефферсоном и Конкордатом мы уполномочиваем вас подчинятся приказам администрации президента Джефферсона и его будущих президентов. В связи с возросшей опасностью вооруженного мятежа вам приказано самостоятельно определять и устранять источники угрозы стратегической безопасности Джефферсона и поддерживать эту планету в качестве союзника Конкордата, выполняющего свои обязательства..
– Вас понял. Разрешите задать вопрос?
– Разрешаю.
– Я не приспособлен для длительных самостоятельных действий, но в данный момент у меня нет командира. Президент Эвелина Ляру плохо разбирается в военном деле и недостаточно знакома с моими системами, чтобы отдавать мне приказы на поле боя. Собирается ли Окружное командование назначить мне нового командира?
Следует краткая пауза, во время которой издающий мне приказы офицер наверняка советуется с вышестоящим начальством.
– Нет. У нас сейчас нет лишних командиров. Вы сами способны определять источники опасности на поле боя и реагировать на них. Ваш опыт богаче, чем у многих действующих линкоров двадцать третьей и двадцать четвертой моделей. Вы последний линкор двадцатой модели, состоящий на действительной службе в нашем округе. Молодые офицеры незнакомы с вашими системами, а у нас нет времени на их переподготовку. Вам придется действовать самостоятельно.
Не знаю, радоваться мне или расстраиваться. Конечно, мне льстит доверие Окружного командования. С другой стороны, я ощущаю острую потребность в командире. Мысль о том, что других линкоров двадцатой модели на службе человечества не осталось, будит во мне противоречивые чувства. Приятно ощущать себя полезным своим создателям, но как же я одинок! Больше всего мне хочется обрести командира, который делил бы со мной долгие годы предстоящей службы. Фил Фабрицио вряд ли годится на эту роль.
Впрочем, я служу в Кибернетической бригаде и во что бы то ни стало выполню свой долг.
Подтвердив получение приказа, я на прощание слышу неожиданные слова:
– Желаем удачи, боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Судя по тому, что сообщила нам Эвелина Ляру, она вам не помешает.
Связь прерывается.
Я тщательно анализирую каждое услышанное слово, пытаясь извлечь из приказа как можно больше полезной информации. Я все еще думаю о последней двусмысленной фразе, когда со мной опять выходят на связь. На этот раз из Мэдисона.
– Э… Алло? Я говорю с машиной? – женский голос спотыкается и мямлит.
Я прикидываю, не желает ли говорящее на моей частоте лицо связаться с какой‑нибудь другой из семи тысяч восьмисот девяноста трех джефферсонских психотронных систем, реагирующих на человеческий голос, но в конечном итоге прихожу к выводу, что неизвестная собеседница, скорее всего, пытается поговорить именно со мной.
– Говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Назовите себя и разъясните ваши намерения.
– Я президент. Новый президент – Эвелина Ляру. Ты разговаривал со мной вчера, когда погибли Жофр и несчастная Мадлена. Военные с другой планеты сказали, что ты будешь меня слушаться. Подожди, я, кажется, должна что‑то сказать… Ах да! Код «Авессалом»! – теперь незнакомка не мямлит, а тараторит как сорока.
– Вас понял. Жду приказаний.
– Каких приказаний? Что мне надо приказывать? – Моя реплика, очевидно, привела нового президента в глубокое недоумение.
У меня возникают сомнения относительно соответствия Эвелины Ляру ее должности. Элисон Сэндхерст, мой командир, погибший на войне с квернами, была самой замечательной и мужественной земной женщиной, какую я когда‑либо знал. Мне кажется, что Кафари Хрустинова очень на нее похожа… А вот с людьми, вообще не способными объяснить мне, что им от меня надо, мне еще не приходилось сталкиваться. Как же такие посредственности, как Эвелина Ляру, пролезают на ответственные посты?!
Я делаю вторую попытку:
– С какой целью вы со мной связались?
– Да ни с какой!.. Нет! Нет! Не могу! Я разговариваю с ржавым корытом! – кричит она куда‑то в сторону.
Судя по всему, последние слова обращены не ко мне, а к кому‑то другому, и все же они задевают меня за живое.
– Сухопутный линкор двадцатой модели мало напоминает корыто. Кроме того, ржавчина покрывает лишь ноль целых две сотых процента моего корпуса весом в четырнадцать тысяч тонн… Разрешите доложить о текущей ситуации?
– В каком смысле? – недоумевает госпожа президент.
– В том, в котором она затрагивает тактические и стратегические аспекты моего основного задания.
– Ну давай… – неуверенно тянет Эвелина Ляру.
– Окружное командование считает вероятность вооруженного восстания на Джефферсоне очень высокой. Я с ним согласен. Советую привести Силы самообороны Джефферсона в повышенную боеготовность.
– Зачем?
Этот вопрос настолько нелеп, что мне требуется целое мгновение, чтобы сформулировать доступный для президента Ляру ответ:
– Вчера вечером был принят закон о конфискации огнестрельного оружия у населения. Однако вряд ли все владельцы оружия подчинятся. Полагаю, что попытки разоружить их могут наткнуться на серьезное сопротивление.
– После вчерашнего никто не посмеет сопротивляться, – безапелляционно заявляет Ляру.
– После вчерашнего вы неизбежно столкнетесь с вооруженным сопротивлением, – возражаю я.
– Но почему? – Президент Ляру, кажется, искренне недоумевает.
Я все еще пытаюсь сформулировать свой ответ как можно понятнее, когда ловлю срочное донесение с Барренского утеса. Там – в пятидесяти трех километрах от Мэдисона – расположен небольшой арсенал, созданный сто лет назад для защиты Уолмондских шахт, уже давно закрытых на основании джабовского природоохранного законодательства.. После чего Гершем, бывший некогда крупнейшим городом в округе, практически обезлюдел, но в его окрестностях правительство создало множество джабхозов. В арсенале на Барренском утесе есть небольшой, скверно подготовленный гарнизон, бойцы которого, по существу, были ничем иным, как надсмотрщиками над подневольными фермерами на джабхозовских полях. И вот сейчас мне сообщили, что на этот арсенал совершено нападение.
– Они лезут через забор! Их сотни! Их очень много! Они бегут к складу боеприпасов! Другие лезут с юга! У них винтовки! И!.. – кричит гарнизонный офицер обезумевшим голосом.
По каналу связи до меня доносятся выстрелы, свистят пули. Вопли правительственных солдат становятся все громче и громче. Я подключаюсь к видеосети службы безопасности арсенала и сообщаю президенту Джефферсона о происходящем.
– Нападение?! Какое нападение?! Ни о каком нападении не может идти и речи! – Голос Эвелины Ляру напоминает кудахтанье курицы.
Я передаю президенту полученный сигнал и съемки, сделанные камерами, установленными на территории арсенала. Его штурмуют сотни две фермеров, вооруженных крупнокалиберными винтовками и пистолетами. Защищающий арсенал гарнизон насчитывает всего двадцать три человека. Шестеро из них уже лежат на земле. Судя по положению трупов, солдат застрелили, когда они улепетывали со своих постов в сторону хорошо укрепленного командного бункера.
– Что мне делать?! – истерически верещит новоиспеченный президент Джефферсона.
Солдаты в осажденном арсенале кричат так же громко и задают тот же вопрос:
– Что нам делать?! Их очень много! Что нам делать?!
На президентском канале связи раздается хорошо знакомый мне голос.
Донельзя взбешенный Сар Гремиан рычит:
– Стреляйте по ним, идиоты! Если вы, конечно, умеете это делать!.. Высылаем вам подкрепление по воздуху. Постарайтесь не попасть в своих!
Я связываюсь с Саром Гремианом по президентскому каналу:
– Боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять» докладывает о готовности. Рекомендую немедленно отправить меня к Барренскому утесу.
– Еще не хватало! – рявкает Гремиан.
– В арсенале хранится тяжелая артиллерия. Она… – хочу объясниться, но советник президента обрывает меня.
– Я сказал нет! Не хватало только, чтобы репортеры из новостей растрезвонили повсюду, что мы не можем справиться с жалкой кучкой подонков без помощи линкора! .
Мне все ясно. Отказ Сара Гремиана носит чисто политический характер. Когда ДЖАБ’е нужно было запугать определенные слои населения, она без колебаний бросила меня давить безоружных людей. Теперь же применение линкора против вооруженного отряда мятежников обнаружило бы неспособность правительства справиться с ситуацией обычными методами. Если население планеты узнает о том, что «кучка подонков с дробовиками» взяла штурмом военный объект, то Сар Гремиан и его начальники из высших эшелонов ДЖАБ’ы будут изрядно скомпрометированы.
Я начинаю изучать содержимое арсенала на Барренском утесе. Оказывается, там, помимо всего прочего, имеется десять 305‑миллиметровых самоходных орудий! Не считая меня самого, это самая тяжелая артиллерия на Джефферсонё, стремительная и способная стрелять смертоносными снарядами с ядерными боеголовками. Только залпы этих орудий могут меня уничтожить. А именно это мятежные фермеры и постараются сделать в первую очередь. Ведь пока я в строю, им не одержать победы.
Кроме того, в арсенале имеются сверхскоростные ракеты и противотанковые мины с октоцеллюлозной начинкой, способные разнести на куски тяжелый явакский денг. Эти мины могут повредить и мои гусеницы. Это обстоятельство меня серьезно тревожит. Ведь джефферсонское правительство тратит деньги только на пищу для городских безработных!
Я слежу за вылетом подкрепления с базы «Ниневия». На борт вертолета поднимаются пятьдесят солдат, вооруженных автоматами и винтовками. Кроме того, в грузовой отсек вертолёта закатили радиоуправляемый танк, предназначенный для прорыва вражеской обороны. Транспортный вертолет неуклюже поднялся в воздух и скрылся в темных тучах южного направления. Даже если он полетит полным ;ходом, то вряд ли прибудет вовремя. Действия мятежников демонстрируют выучку, превосходящую подготовку правительственных войск, если о таковой вообще приходится говорить…
Я беспомощно наблюдаю за происходящим через объективы установленных в арсенале камер. Нападающие врываются в одно здание за другим, методично расстреливая всех правительственных солдат, независимо от того, пытаются те сдаться или спастись бегством. Через восемь минут весь арсенал в руках мятежников. Его злополучный гарнизон перебит.
Впрочем, нападавшие не празднуют победу. Они заводят тяжелые грузовики в гараже и, работая не покладая рук, сносят заборы у обоих ворот. Теперь машины с грузом не выстраиваются возле них в очередь и исчезают в темноте намного быстрее. В их кузовах – ящики с патронами, винтовками, ракетами, противотанковыми минами и ракетными установками.
Мятежники явно готовятся к длительной кампании. Появление такого противника меня тревожит. Большинство из нападавших – молоды. Судя по всему, им нет еще и двадцати. У тех, кто постарше, худые, ожесточенные лица. Они похожи на фермеров, лишенных правительством земли и вынужденных работать за скудное пропитание на джабхозовских полях. Я сразу узнал их командира. Это Аниш Балин – ярый защитник фермеров, автор экономических проектов, готовящих настоящее рабство для городских безработных. Балин считает, что городская беднота должна не обжираться на дармовщину, а идти обрабатывать поля за тот же кусок хлеба, который правительство кидает сейчас фермерам, порабощенным на джабхозовских угодьях.
Я не вижу смысла в том, чтобы сменить одних угнетаемых на других. В этом и заключается трагедия непримиримых конфликтов в разделившемся обществе: взаимная ненависть порождает агрессию с обеих сторон, подогревающую, в свою очередь, эту ненависть. Мне еще не приходилось участвовать в гражданской войне. Я могу уничтожить врага или погибнуть, но не знаю, как примирить сторонников диаметрально противоположных взглядов на то, каким должно быть человеческое общество.
Мои процессоры не могут решить эту задачу, а алгоритмы, оберегающие их от перегрева, пресекают мои размышления о гражданской междоусобице. Без приказа я не могу ничего предпринимать. Впрочем, получи я сейчас полную свободу, мне было бы нелегко сообразить, как лучше выполнить свое задание. Нет, без помощи человека мне сейчас не обойтись! Вот я стою и жду, чтобы кто‑нибудь сказал мне, что делать.
Мне кажется, я похож на солдат, которых только что перестреляли на Барренском утесе…
Тем временем прибыло подкрепление. Его появление, отвлекло меня от тягостных раздумий. Вертолет приземлился на пологом склоне в пятистах метрах к югу от арсенала, преградив путь трем грузовикам, которые разворачиваются и успевают скрыться, пока правительственные солдаты спускаются на землю. Судя по всему, ни они, ни экипаж вертолета ничего не слышали об авиационных ракетах для стрельбы по наземным целям. Или просто не умеют ими пользоваться! Очень жаль терять боеприпасы и оружие, увезенное грузовиками, но больше всего меня заботят 305‑миллиметровые самоходные орудия, находящиеся в арсенале. До сих пор я их еще не видел. Неужели они не нужны мятежникам?! Не может быть! Десять самоходных орудий гораздо ценнее сотни грузовиков с боеприпасами.
Я вижу, как грузовики едут в сторону извилистых каньонов в Дамизийских горах. В их южных предгорьях вокруг Барренского утеса нет ни шахт, ни ферм. Там легко скрыть целую партизанскую армию. Будь на моем месте человек, его сердце ушло бы в пятки при одной мысли о том, что ему предстоит сражаться с противником, притаившимся в бесконечных, бездонных ущельях Дамизийских гор. Если это восстание не подавить в зародыше, именно этим мне в будущем и предстоит заниматься. А кому еще?! Кое‑как подготовленным правительственным войскам?! Или, может, вездесущим подразделениям полиции госбезопасности, которые только и умеют, что лупить дубинками безоружных людей?!
Солдаты наконец вылезли из вертолета и рассыпались цепочкой по склону. Их действия совершенно бессмысленны как для наступательной, так и для оборонительной тактики. Прибывшее подкрепление рассыпалось с беспечным и самодовольным видом по обе стороны от вертолета и вовсю глазело на то, как радиоуправляемый танк едет к главным воротам арсенала. Эти горе‑бойцы почему‑то не заряжают винтовки и не включают боевые шлемы, предназначенные для молниеносного обмена донесениями и приказами в бою.
Радиоуправляемому танку остается тридцать метров до ворот, когда в арсенале распахиваются двери одного из ангаров. Из него выезжает 305‑миллиметровое самоходное орудие. Оно минует противотанковые надолбы и занимает выгодную позицию у ворот. Ствол орудия поворачивается, находит цель и выплевывает снаряд. Темнота озаряется ослепительной вспышкой. Зарево освещает бункеры и ангары арсенала. Ствол орудия откатывается на пять метров вдоль самоходной платформы. Радиоуправляемый танк раскалывается на две половины. Из его недр вылетает клуб дыма, и в разные стороны разлетаются куски железа.
Правительственные солдаты в панике бросаются к вертолету, который тут же превращается в огненный шар. Раскаленные обломки его оплавившейся обшивки свистят в ночной темноте, как трассирующие пули, косящие близлежащие кусты. Море огня поглотило сбитых с ног взрывной волной солдат, а тех, кто уцелел, добивают своими винтовками фермеры, выбежавшие из ворот арсенала.
Потом мятежники возвращаются к складам и продолжают в бешеном темпе грузить оружие на машины.
Я передаю изображение событий на Барренском утесе по каналу президентской связи. Несколько мгновений ошеломленный Сар Гремиан не находит слов. Потом он изрыгает поток проклятий и выходит на связь с базой «Ниневия».
– Высылайте новую группу! И поддержите ее ракетами с истребителей!
– Это невозможно, – откашлявшись, отвечает комендант базы.
– Как это «невозможно»?! – Сар Гремиан рвет и мечет.
– У нас нет ни пилотов, ни горючего для истребителей. А погибшая группа была у нас самой лучшей…
Сар Гремиан взрывается новым потоком брани. Испуганная Эвелина Ляру маячит где‑то на заднем плане и монотонно повторяет: «Надо что‑то делать! Надо что‑то делать!»
– Я и сам это знаю, безмозглая курица! – рычит на нее Сар Гремиан. – Заткнись и не мешай мне думать! И вообще, вали отсюда выщипывать себе брови, если ни на что больше не способна!
Президент Ляру застыла с разинутым ртом. Потом побагровела и тоже заорала:
– Как вы смеете так разговаривать с президентом?!
– Не волнуйся, ты не долго им пробудешь, – ледяным тоном отвечает ей Гремиан.
Ляру что‑то шипит как змея, а Сар Гремиан поворачивается к экрану и обращается прямо ко мне:
– Линкор! Отправляйся на Барренский утес и уничтожь мятежников!
– Мне нужен приказ президента.
Сар Гремиан оборачивается к Эвелине Ляру, которая молчит и смотрит на него полными ненависти глазами.
– Не советую артачиться, – негромко говорит Сар Гремиан. – У этих мерзавцев теперь есть трехсотпятимиллиметровые самоходные орудия, а они стреляют снарядами с ядерными боеголовками. Думаю, фермеры не упустят возможности подкатить на них к президентской резиденции и дать по ней залп!
Эвелина Ляру впилась ярко‑красными ногтями в подлокотники кресла и сдавленным голосом выплюнула приказ:
– Делай то, что он говорит, железяка! Сотри в порошок этих негодяев!
Наконец‑то я получил ясный приказ и завел двигатель. В этот момент Сар Гремиан добавил:
– Постарайся не повредить оружие в арсенале. Оно очень дорого стоит.
– Вас понял!
– И не стреляй, пока не прибудешь на место. Всей планете необязательно знать, что ты идешь в бой… Черт! В Гершеме наверняка есть репортеры! Их заинтересуют взрывы. Надо конфисковать у них камеры…
С этими словами Сар Гремиан прервал связь.
Из задней двери дома появился Фил Фабрицио. Он уже опорожнил бутылку и едва стоит на ногах. Разинув –рот, он смотрит, как я выезжаю из ангара.
– Ты куда? – заикаясь, спрашивает он.
– К арсеналу на Барренском утесе, – разворачиваясь, отвечаю я.
– Зачем?
– Чтобы уничтожить Аниша Балина и еще двести мятежников. Они захватили гарнизон, где было десять трехсотпятимиллиметровых самоходок. Возможно, я получу повреждения. Так что постарайся к моему возвращению протрезветь!
Понимая нынешнее состояние Фила, я стараюсь растолковать ему, в чем дело:
– Ты слишком пьян, чтобы меня ремонтировать.
– Я вообще этого не умею… – бормочет Фил, вытирая рот дрожащей ладонью.
Против этого мне нечего возразить. Выезжая из ангара, я слышу, как Фил бубнит себе под нос:
– А чем можно повредить такую гору железа?! Да ничем! Ничего мне не придется чинить. Он же больше дома, где я родился и вырос! И весь в броне… А в книжках, которые мне про него дали, написано, что эту броню пробьет только какая‑то плазменная пушка…
Продолжая что‑то ворчать, Фил уходит в дом. Я не разделяю его оптимизма. Фил Фабрицио не знает, что говорит. В общем, он неплохой человек, но уж больно невежественный. Как можно не понимать, что давить мирных жителей – это не то что сражаться с 305‑миллиметровыми самоходными орудиями, попавшими в руки мятежников?!
Меня утешает лишь наличие конкретного приказа, соответствующего моему предназначению.

II

Выбрав подходящее место у подножия Дамизийских гор, Кафари наблюдала за целью в мощный ночной бинокль. Ее небольшой отряд, собранный за каких‑то два часа после ее разговора с Анишем Балином, уже выиграл два важных сражения, ни в одном из которых ей не пришлось участвовать.
Следы первого нападения, совершенного в двенадцати километрах к югу от ее нынешней позиции, обнаружат только тогда, когда какой‑нибудь полицейский или уборщик войдет в помещение полицейского участка в Хаггертоне и увидит трупы застигнутых врасплох пэгэбэшников и опустошенную оружейную комнату. Добытые там трофеи позволили отряду Аниша Балина захватить арсенал на Барренском утесе. Для этого не понадобилось и десяти минут. Такого успеха не ожидала даже Кафари. Разжиревшие пэгэбэшники вконец разленились, терроризируя беззащитных жителей Гершема. Чего же бояться, шагая с винтовкой в руке среди безоружных людей!
События сегодняшней ночи напомнят правителям Джефферсона позабытую ими прописную истину: против лома нет приема, если нет другого лома. При этой мысли Кафари мрачно усмехнулась. Теперь у нее сотни единиц огнестрельного оружия, множество боеприпасов, тяжелая артиллерия, средства биохимической защиты, коммуникаторы, взрывчатка с запалами, ракеты и минометы.
С их помощью она заставит правителей Джефферсона прислушаться к требованиям фермеров, первыми заселивших эту планету и приложивших в свое время все усилия к тому, чтобы создать на ней справедливое общество. Люди Балина быстро и сноровисто грузили оружие, боеприпасы и снаряжение на машины, отправлявшиеся к разбросанным на больших расстояниях естественным тайникам, выбранным Кафари и Балином с помощью геолого‑разведочных карт. В Дамизийских горах было множество удобных ущелий, образовывавших бесконечные лабиринты с пещерами и каньонами. В этой части горного хребта можно спрятать целую армию, что Кафари, собственно, и собиралась сделать…
Один из грузовиков подъехал к позиции Кафари. Он привез то, что предназначалось для выполнения плана, названного Анишем Балином операцией «Воздаяние». Кафари продолжала наблюдение до тех пор, пока не убедилась в том, что три самоходных орудия успешно покинули территорию арсенала и скрылись в направлении гор. Бедняга Аниш решительно протестовал против ее намерения припрятать на будущее только три 305‑миллиметровых самоходки.
– Нам будут нужны эти пушки!
– Сегодня они нужны нам на Барренском утесе.
– Жалко оставлять там семь самоходок! Мы и без них справимся с подкреплениями, которые прибудут сюда с базы «Ниневия».
– Не сомневаюсь, – ответила Кафари, – но если мы испепелим их за две секунды, даже Витторио Санторини испугается и отправит сюда линкор. А только этого нам и нужно. Если «Блудный Сын» останется у себя в ангаре, мы даже не сможем приблизиться к «Ниневии», не говоря уж об освобождении Хэнкоков.
– Но ведь линкор уничтожит всех, кто останется в арсенале! – воскликнул побледневший как смерть Аниш Балин.
– Да, – негромко проговорила Кафари. – Но если наши бойцы не испугаются смерти, они нанесут ему такие повреждения, что он надолго выйдет из строя.
– Нам не уничтожить сухопутный линкор! – затряс головой журналист.
– Давай поспорим! Не забывай, что этим линкором командовал мой муж, а я практиковалась как раз на «Блудном Сыне» в работе с психотронными системами. Я много раз наблюдала за тем, как Саймон обслуживает линкор, и бывала в его командном отсеке. Я слушала, как они с моим мужем обсуждали повреждения, которые линкор получил на других планетах. Я точно знаю, каким путем явакские денги уничтожили на Этене шестнадцать земных линкоров и тяжело повредили семнадцатый.
– А я и забыл об этом, – прошептал Аниш Балин. – То есть я вообще не знал, что ты разговаривала с линкором о прошлых сражениях.
– Будем надеяться, что мэдисонские мерзавцы тоже: об этом не знают. Сегодня мы преподнесем им очень дорогостоящий урок, – ледяным тоном сказала Кафари.
Аниш Балин вздрогнул и проговорил:
– Ладно. Воевать так воевать… И да поможет нам Бог!
«Аминь! – прибавила про себя Кафари, спускаясь со скалы, с которой вела наблюдение. – Сегодня нам его помощь не помешает!»
Когда Кафари оказалась у подножия скалы, весь необходимый для штурма «Ниневии» груз уже прибыл, преодолев путь от арсенала с потушенными фарами. Из кабины выскочил водитель – Вакиз Красный Волк, отличившийся еще во время явакского нашествия. Он был опытным взрывником, и Кафари с радостью взяла его к себе в отряд. Он браво отдал честь и четко отрапортовал:
– Господин коммодор, задание выполнено!
– Молодец! – Кафари тоже отдала честь, радуясь успеху и тому, что Красный Волк правильно к ней обратился.
Аниш Балин разъяснил всем бойцам, как важно, чтобы никто не узнал, кто и какого пола их командир.
– Мы должны защищать нашего командира, – убеждал он собравшихся вокруг него в высокой траве новоиспеченных бойцов. – Всех нас могут убить, но он должен выжить, потому что никто, кроме него, не знает, как вывести из строя линкор. Если командир погибнет, мы все – покойники. Вместе с ним умрет надежда фермеров на свободу. А может, им придется и вовсе распрощаться с жизнью. Давайте говорить прямо! Кто‑нибудь еще сомневается в том, что именно ДЖАБ’а собирается с нами сделать? Кто‑нибудь сомневается в том, что ДЖАБ’а намерена стереть нас с лица земли?
Никто не проронил ни слова. Лишь ветер шелестел сухою травой.
– Ну вот и отлично. Вы знаете, что нас ждет. Некоторые из нас, а может и все мы, не доживем до рассвета. Я не пугаю вас, а говорю правду.
– Не хочу, чтобы вы шли в бой вслепую, – вставила Кафари. – Будет трудно. Очень трудно и страшно… А был ли кто‑нибудь из вас сегодня в Мэдисоне?
И вновь никто не ответил.
– Я и раньше попадала в два джабовских погрома и думала, что ничего ужаснее быть не может, но то, что произошло сегодня вечером… – У Кафари перехватило голос. – Витторио Санторини превратил линкор в послушную ему смертоносную машину, которая раздавит всех, кого он захочет обвинить в проблемах своего марионеточного правительства. Можете не сомневаться в том, что Санторини обвинит в организации мэдисонской бойни нас – фермеров. Надо немедленно дать ему достойный отпор, а то будет поздно!..
Не стану скрывать, что многие из нас погибнут сегодня ночью, а после нее Витторио и Насония Санторини спустят на нас своих самых кровожадных цепных псов. Наши сегодняшние действия нанесут ДЖАБ’е серьезный урон, и за ними последуют карательные меры против невинных людей. Когда мы начнем стрелять по джабовцам, они отплатят нам той же монетой… Если вам не нравится такая перспектива и вы не хотите поджигать фитиль под бочкой с порохом, уходите прямо сейчас! Но перед этим подумайте о том, что ДЖАБ’а уже объявила нам войну и – хотите вы этого или нет – она придет на каждую ферму и в каждый город Джефферсона… Как бы ни повели себя сейчас фермеры, Санторини все равно будет их убивать. Не знаю, как вы, а я хочу умереть с оружием в руках. И не просто умереть, а приложить перед этим все свои силы, знания и опыт к тому, чтобы уничтожить ДЖАБ’у и его главарей. Клянусь, что постараюсь захватить с собой в могилу как можно больше врагов!
В ответ на слова Кафари раздались одобрительные возгласы. Они тут же утихли, потому что шуметь в этот момент не стоило, но Кафари все равно восприняла их как овацию. Воцарилось гробовое молчание. В глазах окружавших ее бойцов Кафари увидела глубокое уважение. У нее подступил комок к горлу.
Первым нарушил молчание Аниш Балин:
– Мне не нужно объяснять вам, что социальные программы ДЖАБ’ы ведут Джефферсон к неминуемой катастрофе. Она уже не за горами. Когда она разразится, ДЖАБ’а начнет искать козлов отпущения, которым придется заплатить за все его ошибки. И этими несчастными станем мы. Но сегодня, – продолжал он, по очереди заглядывая в глаза окружавшим его людям, – мы – единственная преграда на пути ДЖАБ’ы, уже протянувшей свои руки к миллионам ни в чем не повинных фермеров, и мы с Кафари намерены любой ценой их спасти. Для этого необходимо, чтобы никто не знал о том, что Кафари Хрустинова жива. И позаботимся об этом мы. Если джабовцы заподозрят, что она уцелела, они откроют на нее охоту, сожгут все фермы не только в Каламетском каньоне, но и по всему Джефферсону! Понятно?!. Вопросы есть?
Вопросов не прозвучало, но все бойцы как один повернулись к Кафари. Казалось, кто‑то подал тайный сигнал большей из джефферсонских лун, которая именно в этот момент поднялась над отрогами гор, проливая бледный свет на лица тех, кому предстояло пойти в бой за Кафари. Взглянув в полные непоколебимой решимости глаза, она прочла в них будущее родного мира, к которому предстояло шагать по колено в крови. Бойцы же увидели в ее глазах отражение собственных мыслей и ждали первого приказа.
Кафари понимала, что должна послать многих из них на верную смерть. Они тоже это понимали, но готовы были умереть ради той жизни, которую им не суждено было увидеть.
– Не стану подражать ДЖАБ’е и тратить время на пустые разговоры. Вы знаете, что нас ждет. Каждому отряду уже намечена цель, так что не будем тянуть. Отряд «Альфа» ударит первым и добудет необходимое нам оружие. Отряд «Бета», вы пойдете с Анишем и будете ждать моего сигнала. Отряд «Альфа» присоединится к вам с мощным оружием. Отряд «Гамма» будет обеспечивать наш тыл. Разберите аппаратуру Аниша и вывезите ее в Каламетский каньон. Захватите с собой всю провизию и подумайте, где бы нам ее еще раздобыть. Всем известен план операции?.. Ну вот и отлично! Вперед!
Подчиняясь приказу Кафари, отряды растворились в темноте.
Благодаря двум удачным операциям теперь у Кафари было достаточно оружия для удара по «Ниневии».
– Вы составили список? – спросила она у водителя грузовика.
– Мои люди в кузове как раз его составляют.
– Очень хорошо. Кафари подошла к поцарапанному заднему борту, и очень скоро шестнадцатилетняя девочка подала ей наспех составленный список. Кафари подставила его лунному свету и стала читать.
– Отлично! – воскликнула она. – Выгружайте и раздавайте.
Не прошло и четверти часа, как всем бойцам раздали оружие, а на грузовики сложили все необходимое для удара по базе «Ниневия».
– По машинам! – приказала Кафари. – По моему сигналу начинаем движение, колонной, с потушенными фарами. Направление движения вам известно. Вопросы?
Вопросов не было.
– Прекрасно. Скоро с базы вылетит противник. Закройте двигатели теплоизоляционными покрывалами и соблюдайте полную тишину в эфире.
Вместе в Вакизом Красным Волком они укутали покрывалом двигатель их собственного грузовика. Покрывала не скроют тепловое излучение полностью, но понизят его интенсивность до такой степени, что ленивые пэгэбэшники наверняка его не заметят! Кафари села за руль и стала ждать. Ожидание продлилось недолго. Вскоре в воздухе послышался гул двигателя. Кафари навела на пего ночной бинокль и чуть не завопила от радости. Это был не штурмовик, а транспортный вертолет. Самоуверенные идиоты совершили роковую ошибку! Скоро они в ней раскаются!
Большой вертолет пронесся над неподвижной колонной грузовиков, приземлился на пологий склон и стал выгружать солдат на дорогу, ведущую к главным воротам арсенала. Не желая ослепнуть, Кафари отняла от глаз бинокль. Через мгновение темноту озарила ослепительная вспышка, и прозвучал мощный взрыв. За первой последовала еще одна вспышка. На фоне Барренского утеса вырос огненный шар, стремительно увеличивающийся в размерах, и прогремел второй оглушительный взрыв.
– Молодцы! – воскликнула Кафари.
Из остальных грузовиков тоже послышались радостные возгласы.
Кафари включила коммуникатор и послала три сигнала на разных частотах. По первому сигналу колонна начала движение. По второму Аниш Балин и большая часть его отряда должны были спешно покинуть арсенал. Третий сигнал предназначался бойцам, оставшимся на вершине утеса с семью 305‑миллиметровыми самоходками. Он состоял всего из трех слов: «Ваш подвиг бессмертен!»
Отдав последний долг своим бойцам, которые остались стоять насмерть на Барренском утесе, Кафари приступила к выполнению задуманной операции. Ее колонна передвигалась стремительно, потому что скоро должен был появиться сухопутный линкор. На всех дорогах у Кафари были выставлены наблюдатели, и скоро она получила первый сигнал: «Он выезжает!» Через пару минут поступило следующее сообщение. Кафари держала в голове карту и мысленно следила за перемещениями по ней «Блудного Сына». На карте было всего две дороги. Самая прямая дорога на юг лежала вдоль берега моря. Вторая, более длинная, извивалась у подножия Дамизийских гор. Она шла через небольшие поселки, чьи улочки были слишком узки для линкора.
Линкор поступил вполне логично, выбрав более короткую дорогу. Убедившись в этом, Кафари послала следующее зашифрованное сообщение: «Едем длинной дорогой!» – нажала на газ и помчалась на север, все время поглядывая на часы. Десять минут до места… Восемь… Пять… Три… В нужный момент она ударила по тормозам и свернула на извилистую проселочную дорогу, углублявшуюся в Папоротниковое ущелье. Остальные машины не отставали от Кафари. Они ползли за ней, пока за очередным поворотом не оказались под сенью высоких скал. Кафари осторожно съехала на обочину, выключила двигатель, выскочила из кабины и накрыла капот покрывалом, чтобы тепло горячего двигателя не поднималось над ущельем. Остальные водители последовали ее примеру.
Всех оглушила неожиданная тишина. Кафари напряженно прислушивалась, хотя и знала, что сюда не донесется звук двигателя линкора. Наконец она негромко скомандовала:
– Надеть защитное снаряжение. Маски наденете по моей команде у самой цели.
С помощью коммуникатора она отдала такой же приказ отряду Аниша Балина и взяла один из защитных костюмов, захваченных на Барренском утесе. Чтобы влезть в него, ей пришлось скинуть обувь, верхнюю одежду и наручный коммуникатор. Бесшовный костюм прилегал к телу, как перчатка. Застегнув молнию, Кафари надела ботинки, коммуникатор и верхнюю одежду. Теперь незащищенной у нее оставалась только голова. Она взяла шлем, способный защитить ее от биохимического оружия и осколков, и положила его на сиденье грузовика рядом со шлемом Красного Волка. Шлем Кафари был командирским, как и у Аниша Балина. Потом Кафари помогла одеться остальным бойцам. Началось томительное ожидание. Прошло уже пятнадцать минут, а долгожданного сигнала все не было…
Наконец коммуникатор Кафари издал негромкий звук. Наблюдатель сообщил ей, что все спокойно и можно начинать второй этап операции.
– По машинам и в путь! – приказала Кафари.
Колонна сорвалась с места, продолжая двигаться в северном направлении к своей уже близкой цели. Преодолев очередной поворот, грузовик Кафари на полном ходу выскочил на дорогу, ведущую через долину реки Адеры. Кафари уже видела далеко впереди сверкающие в ночи, как маяки, огни базы «Ниневия». Машины ее колонны разъехались веером, окружая базу со всех сторон.
Кафари точно знала, в каком здании «Ниневии» содержат Хэнкоков. С помощью компьютеров Аниша Балина она проникла в секретные базы данных полиции государственной безопасности. Конечно, «Блудный Сын» справился бы на месте Кафари с этой задачей гораздо быстрее, но и для нее она не составила большого труда. База «Ниневия» превышала площадью квадратный километр. Каждый год на ее территории обучалось пять тысяч курсантов школы ПГБ. Кроме того, там постоянно проживали офицеры и сержанты этой школы, а также повара, уборщики и прочий обслуживающий персонал.
Курсанты жили в южной части базы. Помещения для офицеров и сержантов окружали их казармы с запада и востока. Северную часть базы занимал парк автотранспортных средств. С этой стороны к базе уже подступали стремительно разраставшиеся бедные пригороды Мэдисона, и ограду базы усиленно охраняли от бедняков, которые постоянно пытались проникнуть в гаражи, чтобы стащить там запчасти, инструменты или даже целые автомобили для продажи на черном рынке. Вокруг базы возвышались сторожевые вышки, на которых круглосуточно дежурили снайперы. Склады оружия и боеприпасов находились в самом центре базы на предельном расстоянии от ее ограды. Медсанчасть, столовая и продовольственный склад расположились напротив, а между ними серой отвесной скалой возвышалась тюрьма.
Раньше ее помещение использовалось в качестве гауптвахты и места содержания ожидавших трибунала военнослужащих. Сейчас это здание существенно расширили, превратив в следственный изолятор, которой как огня боялись все, хоть чем‑нибудь не угодившие ДЖАБ’е. Чтобы освободить Хэнкоков, отряду Кафари придется пробиться с боем в тюрьму, у которой самая надежная охрана на всем Джефферсоне!
Кафари остановила грузовик в заранее намеченной точке и стала разглядывать базу в ночной бинокль. Несмотря на чрезвычайные события, сотрясавшие планету, на ее территории не было заметно особых мер безопасности. Конечно, грозные сторожевые вышки стояли на своих местах, но вот, например, усиленных патрулей к ограде тюремное начальство поставить не удосужилось. Кафари это вполне устраивало. Если все улеглись в койки, достаточно уничтожить казармы!
Отдав приказ надеть шлемы, она взялась было за свой, но Красный Волк тронул ее за руку:
– Вам лучше остаться здесь, командир, – сказал он, застегивая шлем. – Аниш выпустит из меня кишки, если с вами что‑нибудь случится!
Кафари взглянула ему прямо в глаза:
– Значит, будешь прикрывать меня в бою, потому что я пойду с вами. Может, я и буду командовать вами из‑за кустов в других операциях, но Дэнни и Айшу Гамаль я освобожу лично!
– Но!..
– Никаких «но»! – ответила Кафари и взглянула¦: на часы. – Пора!
Она надела шлем, пристегнула его к защитному костюму и нажала на педаль газа. Красный Волк так и не успел ничего возразить.

III

Покинув базу «Ниневия», я еду на юг на максимальной крейсерской скорости. Продолжая движение со скоростью девяносто километров в час, я окажусь у цели через тридцать минут. За это время противник успеет обчистить арсенал и скрыться. Я невольно сравниваю нынешнюю ситуацию с тем, что давным‑давно произошли на Прародине‑Земле накануне кровавой гражданской войны в мало кому известном местечке под названием Харперс‑Ферри. Ну чем Аниш Балин не Джон Браун?!
(В октябре 1859 года отряд сторонников отмены рабства в США, во главе которого стоял Джон Браун, захватил находившийся в местечке Харперс‑Ферри в штате Западная Виргиния арсенал. Целью этого нападения было создание свободной территории, на которой могли бы проживать рабы, сбежавшие от своих хозяев.)
Оба прибегли к насилию, чтобы доказать свою правоту. Может, они и руководствовались наилучшими побуждениями, но выбранные ими средства не выдерживают никакой критики!
Я принимаю еще одно сообщение Сара Гремиана, адресованное на этот раз начальнику полиции города Гершема, находящегося ближе всего к Барренскому утесу. Сообщение зашифровано, но в моем распоряжении имеются необходимые коды.
– Во‑первых, нейтрализуйте всю местную прессу. Отнимите у них камеры, спрячьте их куда‑нибудь или разбейте. Заодно арестуйте и репортеров. Потом соберите все силы и отправляйтесь к утесу. Надо перестрелять этих мерзавцев, чтобы другим было неповадно! Захватите с собой оператора из местного отделения ДЖАБ’ы. Пусть он снимет что‑нибудь подходящее для новостей, когда мы расправимся с бандитами. И постарайтесь потерять поменьше людей. У нас и так уже погибло семьдесят три солдата и экипаж вертолета. Еще не хватало, чтобы под президентским окном начали завывать вдовы полицейских! И ни в коем случае не снимайте линкор!
– Вас понял! Собираю все силы. Будем возле утеса примерно через пять минут, – рапортует полицейский чин.
– Хорошо!.. Пленных не брать! – рубит фразы советник президента.
– Слушаюсь!
К моменту моего прибытия полицейские подразделения уже окружили арсенал. Они держатся от него на почтительном расстоянии, испытывая вполне объяснимый страх перед оказавшимися в руках у мятежников 305‑миллиметровыми самоходками. Ни одна из сторон не спешит нанести первый удар, опасаясь навлечь на себя огонь противника. По пути к арсеналу я утратил способность наблюдать за происходящим на его территории. На протяжении двух секунд все видеокамеры арсенала были выведены из строя. Впрочем, того, что я уже видел, достаточно, чтобы понять, насколько велик риск получить серьезные повреждения.
Я превосхожу ростом любое из зданий арсенала, но он расположен на таком высоком утесе, что фундаменты его строений находятся выше моей самой высокой башни. Дорога к воротам арсенала достаточно широка для проезда, но мне совсем не хочется бросаться по ней очертя голову. На территории арсенала имеется множество высоких насыпей. Они такие толстые, что сквозь них не проникает даже мой радар. Однако хуже всего то, что мне неизвестно, где сейчас находятся 305‑миллиметровые самоходки. Я замедляю скорость и останавливаюсь возле полицейских автомобилей.
Мне знаком офицер, командующий отрядами полиции. Это лейтенант, арестовавший всех членов кооператива Хэнкоков. Впрочем, сейчас он уже капитан. Его начальству явно понравилось, как он вел себя в деле Хэнкоков. Но сейчас крайне самоуверенный в момент ареста злополучных фермеров Юрий Локкис выглядит довольно бледно. Почему же у него покрыт холодным потом лоб и дрожит нижняя челюсть? Неужели из‑за того, что я подъехал прямо к нему?! Полицейские, которыми он командует, трясутся не меньше.
Вот Кафари Хрустинова, как я припоминаю, совсем не испугалась меня при первой нашей встрече. Боюсь, мне никогда не понять людей… Я стараюсь успокоить офицера, очумело глазеющего на мой корпус.
– Капитан Локкис, боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять» по приказу президента Ляру прибыл к вам на подмогу. Вы должны обеспечить мне поддержку пехоты, чтобы избежать гибели значительной части оружия и боеприпасов, оставшихся в арсенале.
Полицейский переводит бессмысленный взгляд с одной моей орудийной башни на другую. Кажется, он утратил дар речи.
Я делаю еще одну попытку:
– Капитан Локкис! Кто здесь командует? Вы?
– А? – бессвязно бормочет он.
Значит, он все‑таки не потерял дар речи! От его мычания мало проку, но оно все же лучше поразившей его немоты. Может, капитан Локкис учился вместе с Филом Фабрицио? Проверю, когда появится свободное время…
– Вы здесь главный? – Я пытаюсь завязать осмысленный диалог.
– А?.. Да… Да, я здесь главный. – Кажется, капитан начинает что‑то соображать.
– Мне понадобится поддержка пехоты. В противном случае содержимое арсенала может серьезно пострадать, а мне причинят тяжелые повреждения.
– Какая еще «поддержка пехоты»?
– Мне приказали отбить дорогостоящие оружие и снаряжение, не причинив ему при этом значительных повреждений. У правительства нет денег на то, чтобы меня ремонтировать. Рельеф местности и высокие насыпи на территории арсенала не позволяют мне определить точное местонахождение самоходных орудий. Без поддержки пехоты, которая выяснит, что у меня впереди, я рискую понести серьезные повреждения и не смогу выполнять свою основную задачу во время пребывания па Джефферсоне, заключающуюся в обороне вашей планеты. Иными словами, для успеха моей миссии мне необходима поддержка пехоты.
– А от меня‑то ты чего хочешь?! Я же не солдат! Я полицейский! Меня наградили за то, что я упрятал в тюрьму фермеров‑убийц, а не за то, что я буду воевать! О какой пехоте ты вообще талдычишь?! – раздраженно сыплет вопросами Локкис.
Может, он вообще не понимает, о чем я говорю?! Попробую выражаться еще проще…
– Военные должны отправиться пешком на территорию арсенала, чтобы обнаружить позиции самоходных орудий.
– Еще чего! Может, тебе подать эти орудия на блюдечке с голубой каемочкой? У меня тут нет никакой «пехоты», а если бы и была, я бы ее туда не послал. Ты видел, что эти головорезы сделали с танком и вертолетом?!. Нет, я своих людей на смерть не пошлю! Нам за это деньги не платят. Не то что тебе! Отправляйся‑ка и сам ищи эти орудия!.. – говорит капитан Локкис, ткнув грязным пальцем в сторону нависающего над нами утеса.
Сначала мне захотелось разъяснить полицейскому, что мне никто ничего не платит. Правительство Джефферсона должно лишь обеспечивать меня запчастями и предоставить в мое распоряжение механика. Впрочем, я сразу догадался, что рассуждать об этом с капитаном Локкисом бесполезно. Вместо этого я снова пытаюсь добиться своего.
– В данном округе числятся на действительной службе три пехотных подразделения. Потребуйте от их командиров, чтобы они немедленно прислали сюда своих людей.
Капитан Локкис недовольно скривился:
– Ты что, совсем дурак?! Я же тебе говорю, что у нас нет пехоты. Эти подразделения расформировали года два назад.
– Расформировали?! – Я так поражен этой новостью, что отвлекаюсь от выполнения текущего задания. – Прошу разъяснить! Почему же эти подразделения числятся на действительной службе?
– Ну, их всегда можно снова сформировать из резерва, но, чисто между нами, эти подразделения «дестабилизировали политическую ситуацию и отвлекали на себя крупные финансовые средства»!
Капитан Локкис явно цитирует какой‑то секретный документ. Сам он так гладко изъясняться не в состоянии.
– А куда же идут деньги, выделяемые на содержание этих подразделений? – спрашиваю я, лихорадочно думая о том, как все это отразится на моей способности оборонять Джефферсон.
– Ну, их на что‑нибудь направили, – туманно отвечает капитан.
– На что? – недоумеваю я.
– Откуда я знаю?!. И вообще, это не твое дело! – заявляет Локкис, тупо глядя в мои оптические датчики.
Полицейский явно не в состоянии понять, что такое кража денег, выделяемых на военные нужды. Я начинаю пристально изучать содержимое информационной сети и наконец нахожу следы финансовых операций, в результате которых одна половина денег, выделенных на содержание расформированных пехотных подразделений, была потрачена на пособия по безработице, а другая – на формирование очередной дивизии полиции государственной безопасности. Когда мы с Саймоном прибыли на Джефферсон, тут себе такого не позволяли. Сейчас в бюджете правительства этой планеты вообще нет статьи расходов на полицию. Все они покрываются деньгами, которые якобы идут на содержание армии. Все это меня очень тревожит. Мне предстоит опасный бой, а положиться я могу только на безграмотного механика и правительство, которое водит за нос своих граждан… Пехоты нет, Локкис не даст мне своих людей. Надо поговорить с президентом!
– Говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Прошу поддержки пехоты.
– Поддержки пехоты?! – раздраженно переспрашивает Сар Гремиан. – Зачем?!. Впрочем, какая разница!.. Поддержки не будет!
– Президент должен подтвердить ваши слова…
– Сам знаю!.. Скажи ему, что никакой пехоты не будет!
– У нас нет солдат, – заявляет президент Ляру. – Выполняй его приказы!
Президент Эвелина Ляру явно имеет в виду приказы Сара Гремиана.
– Вас понял. Буду действовать самостоятельно. Прервав связь, я обращаюсь к капитану Локкису:
– Начинаю движение к цели. Прошу очистить мой путь от транспортных средств!
– Чего?! – как глухой, переспрашивает меня этот горе‑полицейский.
– Уберите с дороги ваши машины, а то я их раздавлю! Кажется, смысл сказанного доходит до капитана и он приказывает немедленно убрать подальше автомобили и аэромобили. Я осторожно начинаю двигаться вперед и выпускаю беспилотный самолет‑разведчик, но на высоте двадцати метров мятежники сбивают его ракетой с территории арсенала. Я определяю ее траекторию и даю залп из минометов по месту ее запуска, но не могу определить, поразили ли мины цель.
Теперь понятно, что приближаться к арсеналу со стороны северного обрыва не стоит. Я возвращаюсь, чтобы начать обход с юга. Теперь мой корпус поднимается достаточно высоко над землей, и самым верхним датчикам на моих башнях видна часть территории арсенала. Впрочем, находящиеся там насыпи заслоняют самые важные точки.
Сейчас у меня на борту осталось только три беспилотных самолета‑разведчика. Еще четыре находятся на складе в ангаре. Больше не стоит рисковать этими ценными устройствами, и я вслепую осторожно двигаюсь по дороге, ведущей к арсеналу с юга. Ограда с этой стороны разрушена на расстоянии тридцати метров с обеих сторон от ворот. На дороге выставлены противотанковые ежи и надолбы. Кроме того, повсюду возвышаются высокие насыпи, из‑за которых наступающий противник вынужден двигаться к арсеналу, постоянно делая зигзаги. Я, конечно, могу давить ежи и надолбы и пахать гусеницами насыпи, но мне неизвестно, что они скрывают. У меня нет пехоты, которая разыскивала бы расставленные на моем пути ловушки, а ведь в руках противника 305‑миллиметровые самоходки! Сейчас от них не исходит вообще никакого излучения, что меня особенно беспокоит.
Под моими гусеницами захрустели остатки ограды и ворот. Я приближаюсь к первой группе противотанковых надолбов, когда внезапно замечаю мощный источник излучения. Прямо передо мной возникает ствол самоходки. Она стреляет по мне и мгновенно исчезает в укрытие. Я получаю прямое попадание практически в упор. Мои электромагнитные щиты испытывают колоссальную перегрузку и разрушаются за две сотых секунды. Я содрогаюсь от страшного удара по корпусу, но тут же даю залп из всех минометов. Мины взрываются по другую сторону насыпи, излучение самоходки сразу исчезает, но на близлежащем возвышении тут же появляется другая самоходка, которая с невероятной скоростью выпускает по мне два снаряда и прячется за насыпью. Снаряды поражают мои щиты под углом в семьдесят градусов. Второй снаряд пробивает мой ослабевший щит и уничтожает звенья моих гусениц на участке в пять метров. ‘. 
Я поврежден!
В ярости я даю залп из носового башенного орудия. 356‑миллиметровый снаряд с ядерной боеголовкой превращает всю насыпь в облако пыли. За ней стоит самоходка. За долю мгновения перед моим следующим выстрелом я успеваю заметить, что орудием управляет пятнадцатилетняя девочка. Впрочем, мой следующий снаряд тут же превращает ее саму, платформу, с которой она стреляла по мне, и первые две трети ее похищенной самоходки в расплавленный металл и радиоактивные газы. Потом я стреляю в направлении еще одного внезапно возникшего источника излучения. Первый снаряд разрушает очередную насыпь, а второй – мгновенно уничтожает третью прятавшуюся за ней самоходку и ее водителя.
Вокруг меня возникает множество источников излучения. Я уже готов открыть по ним беглый огонь, но они ведут себя как‑то странно. Стоит мне прицелиться в одно из них, как оно тут же исчезает, чтобы внезапно всплыть в совершенно другом месте. Такое впечатление, словно самоходки прыгают по арсеналу, как кузнечики. Наверное, враги по очереди заводят и глушат двигатели расположенных в разных местах самоходок. Поняв это, я на мгновение даже испытываю радость от того, что наконец сражаюсь с достойным противником! Я открываю огонь из минометов сразу по всем целям. Внезапно передо мной появляется очередная самоходка. Она стреляет по мне и пытается скрыться. Я отвечаю на ее огонь, и она улетает вместе со своим водителем в небо в виде плазменного шара. Остальные самоходки устремляются к дороге, ведущей к арсеналу с запада. Упиваясь сражением, я бросаюсь вперед. Мои процессоры работают на полную мощность. Я полон сил, энергии и воли к победе. Ведь для этого‑то меня и создавали! Я веду огонь из башенных орудий по насыпям и зданиям, пытаясь поразить прячущиеся за ними самоходки. Над арсеналом витают клубы дыма и поднимаются столбы огня. Я с наслаждением уничтожаю искусного и смертельно опасного противника.
К моей носовой части со всех сторон летят сверхскоростные ракеты. Мятежники, презирая смерть, сбрасывают из кузовов грузовиков прямо мне под гусеницы октоцеллюлозные мины. Я открываю огонь из сверхскорострельных орудий, уничтожая восемьдесят шесть процентов летящих ко мне ракет и девяносто три процента катящихся ко мне мин. Остальные ракеты поражают мою носовую часть вместе с башней. На моем корпусе плавятся пластины брони. Мины взрываются у меня под гусеницами, теряющими множество звеньев.
В ярости я открываю огонь по всем источникам излучения в радиусе километра. Я стреляю из минометов, ракетных установок, сверхскорострельных орудий и крупнокалиберных пулеметов. Я снова живу и уничтожаю! Мое существование вновь обрело смысл! Высокий смысл! Я защищаю вверенный моей заботе мир от террористов, посягнувших на него с оружием б руках.
Источников излучения больше нет! Я замираю в центре полностью разрушенного арсенала. В радиусе километра от его центра остались лишь дымящиеся, обугленные обломки. Все здания превратились в радиоактивные руины. Я развеял по ветру почти все находившиеся между ними насыпи и уничтожил семь 305‑миллиметровых самоходных орудий, шесть грузовиков с тяжелым оружием на борту, триста сверхскоростных ракет и семнадцать октоцеллюлозных мин.
Мои гусеницы очень серьезно пострадали. Им нужен обширный ремонт, а то я могу их вообще лишиться. Стволы моих орудий раскалены, а ветер несет облака радиоактивной пыли к городам Гершем и Хаггертон.
Я слишком поздно вспомнил требование Сара Гремиана не повредить дорогостоящее содержимое арсенала. В моем электронном мозгу назревает конфликт ликования по поводу блестящей победы над оказавшимся очень опасным отрядом мятежников и понимания, что я, вопреки приказу, только что уничтожил множество оружия и снаряжения, которым дорожило правительство Джефферсона. Впрочем, погибшее оружие больше не попадет в руки мятежников!
С этой мыслью я выхожу на связь с президентом.
– Говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять»! Разрешите доложить о результатах боя?
На экране появляется Эвелина Ляру. Ее бледная физиономия напоминает морду испуганной овцы.
– Что? – блеет она.
– Говори «Разрешаю!» – шипит на нее откуда‑то из‑за кадра Сар Гремиан.
– Разрешаю… – выдавливает госпожа президент.
– Мною уничтожено семь трехсотпятимиллиметровых самоходных орудий, шесть военных грузовиков и девяносто девять процентов остального содержимого арсенала на Барренском утесе…
– Что?! – На экране появляется побагровевший Сар Гремиан.
– С помощью упомянутых орудий мятежники поразили радиоуправляемый танк, вертолет со всем экипажем и семьдесят трех правительственных военнослужащих. Теми же орудиями, сверхскоростными ракетами и противотанковыми минами они нанесли мне серьезные повреждения. Поэтому мне пришлось уничтожить их вместе с их оружием. Таких увечий я не получал с момента явакского нашествия шестнадцать лет назад.
– Да ты хоть представляешь, какой непоправимый ущерб ты причинил государству?! – Сар Гремиан обхватил руками голый череп, словно собираясь рвать на нем несуществующие волосы. – Ты хотя бы подавил мятеж?
– Мятеж не подавлен.
Теперь Сар Гремиан резко побледнел, а потом его лицо снова пошло багровыми пятнами.
– В каком смысле «не подавлен»?! – прошипел он.
– Я получил приказ не открывать огонь, пока не окажусь у цели. Пока я до ней добирался, правительственные войска не смогли воспрепятствовать мятежникам вывезти на грузовиках примерно семьдесят процентов содержимого арсенала. Около двухсот мятежников погрузили на грузовики и увезли сто двенадцать сверхскоростных ракет, шестнадцать ящиков, содержащих тысячу шестьсот октоцеллюлозных мин, две тысячи ракет для ручных ракетных установок, восемьсот крупнокалиберных винтовок и семнадцать тысяч патронов к ним.
Мне слышно, как президент Ляру взвизгивает от страха.
– Ну и где же сейчас все это оружие? – мрачно спрашивает Сар Гремиан.
– Грузовики исчезли в каньонах на юге Дамизийских гор. Возможно, их удастся разыскать по энергетическому излучению и следам выхлопных газов, но по картам, имеющимся в моей геолого‑географической базе данных, ясно, что это будет непросто. Каньоны очень узки, и мой корпус в них не войдет. А если взорвать стенки каньонов, чтобы их расширить, с моего пути придется много лет убирать завалы скал. Выкурить мятежников из этого района Дамизийских гор будет очень трудно… Впрочем, меня больше всего волнует то, что в арсенале на Барренском утесе было десять трехсотпятимиллиметровых самоходных орудий, а я уничтожил только семь. Остатков еще трех я нигде не обнаружил. Вероятно, они остались в руках мятежников, а ведь эти орудия могут причинить мне серьезный ущерб. Повредить меня можно и с помощью умело расставленных октоцеллюлозных мин. Мятежники понесли ощутимые потери, но в свою очередь нанесли немалые потери правительственным войскам и успешно скрылись с большим количеством оружия и боеприпасов. Кроме того, я сам серьезно пострадал. У меня повреждены броня и гусеницы. Прежде чем снова отправлять меня в бой, меня надо ремонтировать.
Кажется, Сар Гремиан проглотил язык. Семнадцать секунд он молча таращится в объектив камеры. По‑моему, он мысленно прощается со своей карьерой.
– Я с тобой еще поговорю! – наконец хрипит он.
Сеанс связи закончился. Я слежу за сигналами, исходящими из временной резиденции президента, и засекаю вызов коммуникационного устройства Витторио Санторини. Передача зашифрована неизвестным мне кодом. Сеанс связи длится три минуты тринадцать секунд. Потом Сар Гремиан опять вызывает меня.
– Ты можешь найти недостающие самоходки?
– Я могу попытаться применить беспилотный самолет‑разведчик. Однако мятежники сразу сбили тот, который я запустил перед боем, и у меня осталось только три разведчика на борту и четыре – в ангаре.
– Немедленно запускай разведчик и ищи самоходки!
– Разведчик запущен! Самоходок не видно! Обнаружены слабые следы инфракрасного излучения. Несколько автомобилей пересекли равнину в районе Хаггертона и скрылись в ущелье Скелета. Разведчик проследовал в ущелье. Ничего не видно. Движения не обнаружено. Следы инфракрасного излучения расходятся по пяти ответвлениям каньона. Определить, какое излучение принадлежало грузовикам, а какое – самоходкам, невозможно. Разведчик снижется, чтобы изучить следы шин и гусениц на дороге. Слишком темно. Разведчик набирает высоту. Ничего не видно… Следы инфракрасного излучения исчезли. Скорее всего, автомобили спрятаны под землей. В каньонах множество пещер и расселин. Предлагаю отправить для поиска и уничтожения противника пехоту.
– Какую еще пехоту?! Да нет у нас никакой пехоты! – раздраженно кричит Сар Гремиан.
– Для этой цели можно послать артиллеристов или полицейских.
– Полицейских?! Против самоходных орудий?! Ты что, спятил?!
Прежде чем ответить на этот вопрос, я изучаю состояние своих процессоров.
– Протоколы перезагрузки моего мозга бездействуют.
– Что ты несешь?!
– Иными словами, я не сошел с ума.
Сар Гремиан смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
– Вот утешил так утешил! Выходит, ты не спятил, но все‑таки не можешь найти три украденных самоходки и колонну военных грузовиков. А что ты сейчас вообще можешь делать?!
– Я могу разговаривать с вами.
Возможно, не стоило сейчас говорить такое Гремиану, который в бешенстве прорычал:
– Найди эти самоходки, железяка! Мне плевать, что ты будешь для этого делать! Разнеси на куски эти горы, но найди их! Ясно?
– Я не могу разнести на куски горы, так как высвободившееся при этом жесткое радиационное излучение поразит фермы в районе города Хагтертон, а также сам этот город вместе с городом Гершем. В результате гибели урожая на упомянутых фермах на Джефферсоне начнется голод, а я не могу его допустить, так как это противоречит моей основной миссии на вашей планете.
Сар Гремиан изрыгнул поток совершенно бесполезной в данных обстоятельствах отборной брани. Он вновь прерывает связь и снова вступает в разговор с Витторио Санторини, который длится восемь минут девятнадцать секунд. Потом Сар Гремиан снова выходит со мной на связь.
– Отправляйся в ангар. Мы пошлем в горы полицию государственной безопасности. Эти ребята не такие дармоеды, как некоторые.
Я прекрасно понимаю, что теперь правительство еще больше урежет средства, выделяемые на мое обслуживание. Это – последняя отчетливая мысль, сформировавшаяся в моем электронном мозгу. Мне больше не нужно находиться в полной боеготовности. Мои аналитические способности угасают, и я покидаю разгромленный мною арсенал. Проезжая мимо полицейских подразделений, я замечаю ужас на лице капитана Локкиса, очевидно уже получившего приказ Сара Гремиана. Этот человек, резво упрятавший в тюрьму Хэнкоков, явно боится мятежников, скрывшихся в темных лабиринтах каньонов.
Но сейчас меня больше волнует другое. Медленно двигаясь в сторону ангара, я изучаю пробоины передней части моего корпуса и носовой башни, а также искромсанные гусеницы. Чтобы не повредить их еще больше, я ползу со скоростью одного километра в час. До дома еще далеко, а ждет меня там безграмотный механик, напившийся в доску еще до того, как я выехал на задание.
Неужели этот кошмар никогда не кончится?!

IV

За сто метров до цели Кафари приказала начать атаку.
Темноту озарили вспышки 305‑миллиметровых самоходок. Казармы курсантов вместе с жилыми помещениями обучавшихся в них офицеров и сержантов превратились в ослепительные огненные шары. В небо взлетел фонтан обломков. Они еще не упали на землю, а Красный Волк, высунувшись из окна кабины, уже выпустил ракету в ограду, отделявшую их грузовик от цели.
Ракета взорвалась в метре от земли, мгновенно проделав в бетонной стене пятиметровую брешь. Красный Волк нырнул обратно в кабину, спасаясь от града раскаленных обломков, застучавших по ее крыше. Кафари нажала на газ, и грузовик рванулся вперед. Он на полном ходу ворвался в пролом и резко затормозил на площадке перед тюрьмой, куда спешили с разных сторон остальные грузовики отряда Кафари. Вместе с Красным Волком она стремительно выскочила из кабины, пока остальные бойцы спрыгивали на землю с заднего борта кузова.
Вслед за своим командиром они первыми добежали до дверей тюрьмы. Кафари видела в освещенных окнах силуэты ошеломленных тюремщиков, которые выглядывали из окна, стараясь понять, что происходит. Тем временем Красный Волк прилепил пластиковую взрывчатку к сложному электронному замку дверей, воткнул в нее взрыватель и отскочил в сторону. Одна из створок разлетелась на части, а Красный Волк сшиб с петель вторую.
Кафари приказала своим бойцам пригнуться и во главе отряда бросилась вперед. За обломками двери оказалось наполненное дымом помещение. В маске Кафари почти ничего не видела – ни своих товарищей, ни противника. В дыму раздались выстрелы. Кто‑то стрелял вслепую в сторону двери.
Пуля просвистела над ухом Кафари и впилась в стену у нее за спиной. Кафари различила в дыму вспышку пистолета, несколько раз выстрелила в деревянную перегородку, за которой находился стрелявший, упала на бок и откатилась в сторону, спасаясь от ответного огня, вместо которого последовал лишь душераздирающий вопль.
Уловив движение у себя за спиной, Кафари резко повернулась с оружием наготове, но увидела Аниша Балина в командирском шлеме.
– Какого черта ты здесь делаешь?! – рявкнул он Кафари.
– Прикрываю тебя и твоих людей! – крикнула она, , размахивая пистолетом.
– Вперед к камерам! – выкрикнул Аниш в микрофон. – Не дайте этим скотам перебить заключенных! Если нужно, взрывайте двери!
И в этот же момент дверь между приемной и тюремными помещениями разлетелась вдребезги. Под прикрытием облака дыма они ринулись внутрь. Чтобы доставить удовольствие Анишу Балину, желавшему любой ценой сохранить ей жизнь, Кафари пропустила вперед всех бойцов. Со спины ее прикрывал Красный Волк, стрелявший по любому человеку в форме и следивший за тем, чтобы никто из посторонних не проник в здание тюрьмы с улицы.
Они с Кафари двинулись вслед за последними бойцами Аниша Балина вдоль по длинному коридору, в который выходили двери бесчисленных кабинетов. Люди Балина проверяли, не ждет ли их в кабинетах пэгэбэшная засада, стараясь добраться до камер как можно скорее, пока тюремщики не расстреляли заключенных. Кафари с Красным Волком, пригнувшись, осторожно перебегали от одной двери к другой.
Примерно посередине коридора засвистели пули, отрезавшие их от последних бойцов Балина. Кафари упала лицом в пол, а Красный Волк закрыл ее своим телом. Потом он сгреб ее в охапку и швырнул в кабинет с другой стороны коридора, куда пули не залетали. Кафари ударилась о письменный стол и выругалась, вспомнив, как телохранитель Абрахама Лендана отшвырнул президента к стенке, когда яваки открыли огонь сквозь деревянную лестницу в подвале у Айши Гамаль. Неудивительно, что президент вскрикнул. Она сейчас и сама чуть не завопила от боли!
Пытаясь прийти в себя, Кафари потрясла головой и выглянула в коридор, чтобы понять, откуда стреляют. Окна одного из кабинетов время от времени озарялись вспышками. Рядом с его дверью висела табличка с надписью «Комендант».
Кафари поползла было вперед на четвереньках, но Красный Волк заградил ей выход в коридор.
– Я вас не пущу, – пробормотал он. – Свяжитесь с Балином по радио и не высовывайтесь.
Заскрипев зубами, Кафари прошипела в коммуникатор:
– «Альфа‑1» вызывает «Бету‑1»! Нас прижали к полу! Стреляют из кабинета коменданта. Возьмите его живым!
– Вас понял! Не высовывайтесь!
Через семь секунд на кабинет коменданта обрушился ураганный огонь. Пули свистели на уровне пояса. Спасаясь от них, человек, стрелявший из кабинета, наверняка бросился на пол. Красный Волк жестом приказал Кафари не трогаться с места и двинулся вперед по коридору под прикрытием огня бойцов «Беты‑1». Не находившая себе места от нетерпения Кафари внезапно вспомнила, что на ней командирский шлем. Выругав себя за несообразительность, она начала нажимать внешние кнопки и добилась того, что перед ее глазами возникли маленькие изображения того, что оказывалось в поле зрения небольших камер, прикрепленных к шлемам всех бойцов ее отряда.
Увеличив изображение с камеры Красного Волка, она напряженно следила за тем, что он видит, осторожно пробираясь вперед под прикрытием огня товарищей. Красный Волк достиг дверей кабинета коменданта одновременно с одним из бойцов отряда Аниша Балина, подкрадывавшимся с другой стороны коридора. Вместе с ним Красный Волк вполз в кабинет, где они стали обползать с двух сторон письменный стол, из‑под которого выглядывали чьи‑то ботинки.
Засевшему в кабинете пэгэбэшнику пришелся не по душе град пуль, летевших из коридора. Он не высовывался из‑за письменного стола, стреляя над ним вслепую в сторону двери. Через несколько секунд его пистолет замолчал, и под стол упала пустая обойма. Внезапно прятавшийся за письменным столом человек разразился проклятиями.
– У него заклинило обойму! – заорала Кафари. Красный Волк вскочил и перепрыгнул через стол.
Притаившийся за ним человек еще судорожно пытался вставить обойму в пистолет, когда Красный Волк прострелил ему оба колена. Пэгэбэшник заорал и повалился в лужу крови, стекавшей у него по ногам. Обыскав его, Красный Волк доложил:
– Он безоружен!
Кафари бросилась опрометью по коридору в кабинет коменданта.
Их пленник действительно был начальником базы «Ниневия».
– С вас за это живьем сдерут кожу! – просипел он, скривившись от боли и ненависти.
– Ах‑ах, держите меня! Я сейчас наложу в штаны от страха! – усмехнувшись, ответил Красный Волк, вырвал провод из компьютера и скрутил коменданту руки за спиной.
– Забирайте товар! – отдав Кафари честь, сказал ей Красный Волк.
Подозвав людей Балина из коридора, Кафари приказала оттащить коменданта к ней в грузовик.
– У меня есть базар к этому гаду! – пробасила она, подражая бандитам из окрестностей космопорта.
Комендант вновь разразился ругательствами, но бойцы Кафари бесцеремонно подхватили его под руки и потащили прочь. Кафари же бросилась вслед за остальными к тюремным камерам. Аниш Балин был уже на центральном посту управления тюрьмой и с помощью главного компьютера открывал один за другим ряды камер. На полу рядом с ним и в коридоре возле камер в лужах крови валялось несколько тел в форме. Еще ничего не понимающие заключенные кое‑как пробирались мимо трупов своих палачей. Некоторых заключенных пришлось вести под руки, а других – даже нести. Лицо одного безжалостно избитого мужчины превратилось в сплошную кровавую маску, похожую на месиво из перезрелых слив. Он смотрел на своих освободителей в щелочки между багрово‑синими отеками и сгустками запекшейся крови. Его нос был сломан в нескольких местах. Смуглая кожа на руках и шее посерела. Под лохмотьями рваной одежды зияли открытые раны. Шатаясь, он уже прошел мимо Кафари, когда та наконец поняла, кто перед ней. Еле удержавшись на ногах она повернулась, догнала его и прошептала:
– Асалийские пчелы все еще больно жалят? Изувеченный заключенный остановился, повернулся к Кафари и пошатнулся, тоже чуть не упав. Заплывшими от побоев глазами он пытался рассмотреть ее лицо под пластиковым забралом шлема.
– Этим пчелам лучше не попадаться, – проговорил он наконец, еле ворочая едва слушавшимся его языком, но Кафари узнала его голос.
Перед ней был Дэнни Гамаль, и он тоже волновался. На его изуродованном лице выступили капельки пота.
– Они могут закусать до смерти, – добавил он, ожидая ответа.
– Это точно, – согласилась Кафари. – От них лучше спрятаться. Например, в подвал с сыром.
Дэнни попытался улыбнуться и схватил Кафари за руку. От этого движения на его лице раскрылись плохо зарубцевавшиеся порезы, и по щекам потекла кровь.
– Ты пришла за нами! – прошептал Дэнни. – А ведь нам сказали, что ты погибла. Нам даже показали фотографию твоего изрешеченного аэромобиля, а ты все‑таки за нами вернулась!..
Кафари хотела все объяснить, но до нее внезапно дошло, что Дэнни Гамаль действительно считает ее вернувшейся с того света. Какие же адские муки породили у него в голове такие мысли?! Что же с ним делали?!
– Говорят, – задыхаясь от ярости, прошептала Кафари, – что нет ничего страшнее разозленного привидения!
Дэнни в порыве сжал ее пальцы и почти не почувствовал боли.
Не долго думая, Кафари вытащила второй пистолет и протянула его Дэнни:
– А где твоя мать? А жена?
– На втором этаже. Там же, где наши дети, – ответил Дэнни. Он расправил плечи и указал стволом пистолета на ближайшую лестницу.
– Группа «Альфа»! На второй этаж! Там раненые и дети! – рявкнула Кафари в коммуникационное устройство и с пистолетом в руке бросилась к лестнице. За ней по пятам бежал Красный Волк, а сзади ковылял Дэнни. Перепрыгивая через две ступеньки, Кафари первая поднялась по лестнице и прижалась к стене возле двери, которую пинком распахнул Красный Волк.
За дверью все было тихо.
Красный Волк нырнул в коридор. Кафари и Дэнни прикрывали его со спины. Коридор шел параллельно рядам камер на первом этаже, но помещения вдоль него на первый взгляд больше походили на больничные палаты. Впрочем, койки и операционные столы были оснащены толстыми ремнями для рук и ног, покрытыми запекшейся кровью. В этих помещениях тошнотворно пахло кровью, экскрементами и животным страхом.
С другого конца коридора донеслись испуганные женские голоса. К тому моменту, когда Кафари и Дэнни преодолели весь коридор, крики замолкли. В одном из помещений Красный Волк держал на мушке двух женщин в форме полиции государственной безопасности и еще четырех – в белых халатах. Тем временем бойцы отряда «Альфа» выбивали все новые и новые двери, из которых выбирались и даже выползали заключенные. Большинство из них пытали так, что Дэнни Гамаль даже сейчас казался по сравнению с ними цветущим мужчиной, целым и невредимым. Кафари казалось, что ее сердце, разрывающееся от гнева и жалости, вот‑вот выскочит из груди. Она не представляла себе, что сотворит с теми, кто должен будет держать ответ за эти зверства.
Внезапно в самом конце коридора раздались громкие возгласы, и к ней подбежал один из бойцов.
– Командир, идите посмотрите! – прокричал он.
Кафари, Дэнни и Красный Волк переглянулись. Оставив Красного Волка сторожить пленниц, Кафари и Дэнни последовали за бойцом. С каждым шагом в коридоре сгущалось зловоние. Большинство бойцов «Альфы» помогали людям выбираться из помещений, служивших, судя по всему, камерами пыток. Наконец Кафари и Дэнни добрались до двери, возле которой стояли оставшиеся бойцы, и прошли внутрь.
За дверью оказалась довольно большая комната. С первого взгляда стало понятно, что когда‑то она была операционной. Впрочем, сейчас большую ее часть занимали сваленные грудами у стен человеческие тела. Трудно было сосчитать трупы в этом чудовищном морге. Запах тления заползал в ноздри и проникал, казалось, в самое сердце. Кафари стало дурно, ей захотелось отвернуться, но она заставила себя смотреть. Пол в комнате был залит запекшейся кровью, но среди трупов, кажется, не было детей. Кафари видела только крупные кисти рук и ступни ног. Этих людей зверски убили всего лишь несколько часов назад.
– А что там? – спросила Кафари, показывая на полузаваленную трупами дверь в конце комнаты.
– Сейчас посмотрим.
Мужественно сражаясь с тошнотой, Кафари смотрела, как бойцы отряда «Альфа» разбирают завал из мертвых тел. Внезапно где‑то под грудой трупов кто‑то застонал и пошевелился. Кафари вздрогнула, но через мгновение они с Дэнни уже вытащили лежавшую под трупами женщину. Разглядев ее лицо, Дэнни застонал. Его мать была еще жива, но Кафари сразу поняла, что ей недолго осталось. Дэнни опустился на пол и положил к себе на колени голову матери.
– Это ты, Дэнни? – прошептала Айша Гамаль. – Ты жив…
– Сейчас мы поедем домой, мама, – дрожащим голосом проговорил Дэнни.
– Я не доеду до дома, – еле слышно произнесла Айша. – Вынесите меня из этого здания… Я хочу умереть на свободе…
Дэнни в отчаянии обхватил голову руками. Тем временем бойцы Кафари пробрались к двери и приоткрыли ее.
– Здесь дети!
Кафари облегченно перевела дух.
– Выводите их. Через три минуты в здании не должно никого оставаться.
Из задней комнаты стали выбираться дети. Они спотыкались о трупы своих родителей. Их глаза были полны ужаса и ненависти. За несколько страшных дней они повзрослели на много лет. Те, кто постарше, помогали малышам идти туда, куда указывали им взрослые.
Кафари повернулась к Айше.
– Несите ее вниз! Только осторожнее! – приказала она двум последним бойцам «Альфы». – Положите женщину ко мне в грузовик, но не забудьте пересадить в другой коменданта базы…
Бойцы подняли Айшу. Дэнни поддерживал ее голову, и они двинулись в сторону лестницы.
Кафари же направилась туда, где Красный Волк держал на мушке шестерых дрожащих палачей.
Кафари несколько мгновений пристально смотрела на них, а потом спросила:
– Кто из вас хорошо знает конституцию Джефферсона? Женщины недоуменно переглянулись.
– Никто, – подытожила Кафари. – Ладно, я сама ознакомлю вас с содержанием статьи двадцать три, которая гласит: «Долг и моральная обязанность каждого гражданина Джефферсона заключаются в защите родной планеты от внутренних и внешних источников опасности. Любой государственный служащий, пренебрегающий своим долгом и моральными обязанностями, представляет собой угрозу для Джефферсона. Если пресечь его злоупотребления властью в судебном порядке невозможно, граждане имеют право устранить такого чиновника и должны это сделать». Все ясно?
Шесть женщин, пытавших и убивавших ни в чем не повинных людей, смотрели на Кафари широко открытыми от ужаса глазами. Поняв, к чему она клонит, они затряслись еще сильнее. Кафари немного подождала, чтобы джабовки успели в полной мере испытать страх перед смертью.
– На основании статьи двадцать три Конституции Джефферсона я вас устраняю.
Кафари отвернулась от сидевших на полу женщин и вышла из помещения, кивнув по пути Красному Волку. Не успела она преодолеть половину лестницы, как наверху раздался первый выстрел. За ним последовали пронзительные вопли. Палачи умоляли о снисхождении, в котором отказывали своим жертвам. Прогремело еще пять выстрелов, и крики прекратились.
По пути к грузовику Кафари выкрикивала приказы:
– Осмотрите в последний раз камеры! Посчитайте, сколько человек мы освободили! Доложите через две минуты! Через три минуты покидаем территорию базы!
Через две минуты спасенные были сосчитаны. Последние бойцы отрядов «Альфа» и «Бета» осмотрели камеры и покинули здание. Через две минуты и двенадцать секунд они уже сидели в машинах, направлявшихся к проломам в ограде базы. По ним не стреляли. Уцелевшие на базе и не думали продолжать сопротивление. Удалившись в предрассветных сумерках на солидное расстояние от «Ниневии», грузовики поехали в разных направлениях по долине реки Адеры в сторону укрытий, устроенных Кафари и Анишем Балином.
Кафари подъехала к ближайшей 305‑миллиметровой самоходке и вылезла из кабины грузовика.
– Мы готовы! – доложил расчет орудия. Расчеты двух остальных самоходок тоже доложили о готовности.
– Очень хорошо, – сказала Кафари. – Ждите приказа.
Сняв шлем, она подошла к кузову, где лежала Айша. Дэнни держал голову матери на коленях. Кафари забралась в кузов и зажгла свет. Увидев ее, Айша заморгала.
– Так это ты, детка… – прошептала она.
– Да, – с трудом проговорила Кафари, опустившись на колени рядом с умирающей.
Айша протянула к ней руки. Кафари взяла их и стала нежно гладить, жалея о том, что в перчатках защитного костюма не чувствует их тепло.
– Один раз ты уже спасла нам жизнь, – еле слышно пробормотала Айша. – Ты перебила целую явакскую армию и спасла нас. Теперь ты будешь сражаться с другой армией…
– Да, – повторила Кафари, не в силах справиться с подступившим к горлу комком.
– Ты их победишь, детка… Ты спасешь нас… Если не ты, так кто же?.. Ты сумеешь… Ты храбрая и умная… – Айша прикоснулась ослабевшими пальцами к руке Кафари и с трудом повернула голову к сыну. – Дэнни!
– Я здесь, мама, – напрягся юноша.
– Береги Кафари. Помогай ей… – все тише и тише шептала Айша.
– Клянусь, я сделаю это! – проговорил Дэнни. – Клянусь памятью отца!
– Я люблю тебя, – еле слышно проговорила Айша. – И горжусь, что у меня такой сын…
Его мать не закрыла глаз, но ее не стало. Дэнни зарыдал, содрогаясь всем телом. Кафари сжала ему плечо. Потом она выпрыгнула из кузова. Ее сухие глаза пылали ненавистью. Она подошла к самоходке и осмотрела горевшую базу в ночной бинокль.
– Вы знаете приказ, – ледяным тоном сказала она расчету и надела шлем, чтобы не оглохнуть от грохота.
Потом она связалась с расчетами остальных самоходок:
– Говорит «Альфа‑1»! Приготовиться открыть огонь.
Еще несколько мгновений она стояла, глядя в темноту, взвешивая все «за» и «против», раздумывая над уроком, который собиралась преподнести своим врагам. Потом она залезла в кабину грузовика, сжала руль обеими руками и скомандовала: «Огонь!»
Ночь озарилась ослепительной вспышкой. Автомобильный парк и аэродром базы «Ниневия» перестали существовать. На их месте полыхало море горючего. Самоходки вновь изрыгнули пламя. Тюрьма превратилась в огромный погребальный костер. Потом все три самоходки одновременно дали залп по огромному, напичканному дорогостоящим сверхсовременным оборудованием ангару «Блудного Сына». Теперь джабовцам нечем будет чинить линкор! Самоходки стреляли по ангару вновь и вновь. Вот взорвались хранившиеся там боеприпасы. Пламя охватило всю базу. Взрывная волна ударила по прилепившимся к ней лачугам и, сметая все на своем пути, покатилась по долине Адеры. Даже на солидном расстоянии от эпицентра взрыва грузовик Кафари подскочил, и у него вылетело лобовое стекло. Когда Красный Волк пришел в себя, он стал стряхивать с одежды Кафари осколки.
Кафари попыталась разглядеть в бинокль базу «Ниневия», но от той ничего не осталось.
– Вот это да! – воскликнул Красный Волк.
– И это только начало! – прорычала Кафари и приказала своим отрядам двигаться к назначенным укрытиям.
Они выиграли первую, но далеко не последнюю схватку…

ГЛАВА 22

I

Елена проснулась от грохота, и ее тут же резко подбросило. Она лежала в полной темноте. Ей было холодно. Вокруг нее валялись куски чего‑то замороженного и скользкого.
– Мама? Ты здесь? – робко спросила девочка.
Никто не ответил. Елена попыталась нашарить в темноте руку матери, но ее пальцы натыкались только на непонятные жесткие предметы.
– Мама!!! – в ужасе закричала она.
– Детка, это я! – заговорило коммуникационное устройство Елены.
– Где ты, мама?! – чуть не плакала Елена.
– Неважно. Знаешь, я не смогла с тобой полететь. У меня на Джефферсоне остались дела. Надо их уладить… Передай папе, что я его люблю…
– Мама! Ты где?! Иди ко мне!
– Мне нельзя, детка! Я не могу тебе все сказать. Наш разговор могут подслушать. Я тебя очень люблю. Не забывай об этом, что бы ни случилось… Сейчас я кое с кем поговорю, и ты будешь в безопасности.
– Мама!!! – Елена в ужасе шарила по стенке контейнера, пытаясь отыскать ручку двери, но скоро обнаружила, что та не открывается изнутри.
У девочки подступил комок к горлу. Мама не поехала с ней, потому что изнутри ей было бы не закрыть дверь. Она закрыла ее снаружи и осталась на Джефферсоне, где ей грозит смертельная опасность. Она, наверное, с самого начала знала, что все так и будет!.. Скоро контейнер полетит на орбитальную станцию, а из него не выбраться!
Елена разрыдалась, и контейнер закачался. Это грузчики перемещали контейнер к челноку, который должен был доставить его на орбиту. Контейнер еще раз качнулся, начал куда‑то скользить, во что‑то уперся и замер. Потянулось томительное ожидание. Елене было страшно и холодно. Наконец контейнер стал мелко вибрировать. Это заработали мощные двигатели, выводящие челнок на орбиту.
Через мгновение он тяжело поднялся в воздух и заложил вираж, от которого у Елены потемнело в глазах. Потом колоссальное ускорение вдавило ее в груду холодного мяса. Девочка не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Ей было трудно дышать, а эта пытка все не кончалась и не кончалась…
Внезапно двигатели челнока замолчали, и Елена воспарила в воздух. Ее стало тошнить. Она не чувствовала собственного тела. Ей казалось, что она проваливается в бездонный колодец. Она убеждала себя в том, что это всего лишь невесомость, но организму было мало прока от этих уговоров. Девочку вырвало. Неаппетитное содержимое желудка Елены витало рядом с ней в маленьком пространстве, освобожденном для нее матерью среди окороков и колбас.
Елена не знала, сколько прошло времени. Челнок еще несколько раз включал двигатели. Потом раздался какой‑то лязг, и Елена со всего маху шлепнулась на груду колбас. Челнок вошел в док орбитальной станции, которая вращалась вокруг своей оси для создания искусственной силы тяжести. Елена не имела представления о том, куда именно попала. Ей было известно лишь то, что челноки никогда не стыкуются прямо с космическими кораблями. Они выгружали груз на станции «Зива‑2», где таможенники искали в нем контрабанду.
А вдруг они полезут в ее контейнер?! Впрочем, Елена постепенно убедила себя в том, что контейнер не будут досматривать. Не может же таможня не знать о контрабанде в таких размерах! Значит, таможенникам хорошо платят за то, чтобы они пропускали ее без проверки.
Контейнер со стуком выкатили из челнока на станцию. Потом он плавно поехал по какому‑то конвейеру. Лента несколько раз останавливалась, но никто не стал открывать контейнер, в котором сидела Елена. Потом его сгрузили с конвейера и покатили в другом направлении. Контейнер двигался медленно, и путь показался девочке невыносимо долгим. Потом ее межпланетная тюрьма в последний раз дернулась и замерла неподвижно. Наверное, в трюме корабля!
О контейнер что‑то стукалось, судя по всему, в трюм грузили все новые и новые контейнеры. Елене стало страшно. Она будет погребена на дне трюма и умрет от голода или замерзнет. Потом стук прекратился. Девочка затаила дыхание и прислушалась, но из своего заточения ей ничего не было слышно.
Внезапно у нее под боком что‑то заскрежетало, и дверь ее тюрьмы распахнулась. Елену ослепил свет. Послышался мужской голос, и чьи‑то сильные руки вытащили ее из ледяного контейнера. Девочка продрогла до мозга костей. У нее так затекли ноги, что она не могла стоять прямо. Елену бережно подняли на руки и куда‑то понесли. Когда ее глаза привыкли к яркому свету, девочка увидела, что сидит на руках у мужчины, лицо которого показалось ей странно знакомым, хотя она никогда не видела его раньше.
Он тоже удивленно разглядывал свою ношу.
– Ты знаешь, кто я? – спросил мужчина. Елена отрицательно покачала головой.
– Меня зовут Стефан Сотерис. Я грузовой помощник на «Звезде Мали». А твоя мама, – едва заметно улыбнувшись, добавил он, – моя двоюродная сестра. Тебе повезло, что на «Зиве‑2» оказался именно мой корабль…
Девочка не нашлась что ответить. Она не знала, что у ее мамы есть двоюродный брат, который работает на малийском грузовом корабле. Подумав об этом, Елена покраснела от стыда. А что она вообще знает о маминых родственниках?! Ведь она их так презирала…
– Извините меня, – пробормотала она. – Из‑за меня у вас только хлопоты… А ведь я себя так глупо вела… Глупо! Отвратительно! Гадко!.. А теперь вы рискуете, спасая меня… Я… Я просто этого не заслуживаю!
Елена разрыдалась и долго не могла успокоиться. Мамин двоюродный брат шагал по кораблю все быстрее и быстрее со всхлипывавшей девочкой на руках. Наконец Елена услышала женский голос и почувствовала, как ее опустили на какую‑то койку. Потом она почувствовала вместо сильных рук Стефана чьи‑то мягкие, ласковые ладони…
– Ну не плачь, детка! Не надо!
Когда слезы наконец перестали застилать ей глаза, Елена увидела, что прижимается к плечу пожилой женщины с седыми, коротко подстриженными волосами. Она была одета в форму члена экипажа космического корабля, которая уже промокла на плече от слез…
– Извините… – пробормотала Елена.
– Ничего страшного, – мягко ответила женщина. – За последние часы тебе пришлось перевидать такое, чего не пожелаешь и врагу. Тебе нужно было выплакаться, потом поспать. У тебя очень усталые глаза… А вот и доктор!
Судовой врач внимательно осмотрел Елену.
– Я дам тебе успокоительного, – сказал он. – Это сильное лекарство, и ты как следует отдохнешь. А завтра посмотрим…
– Извините, – вновь пробормотала смущенная Елена, не знавшая, что еще сказать этим людям.
Врач ввел ей успокоительное с помощью проникающей под кожу аэрозоли, и это было совсем не больно.
Потом Елену оставили одну, и она погрузилась в свои невеселые мысли. Оказаться лицом к лицу с самой собой было так же страшно, как увидеть рядом линкор. У Елены в голове крутились воспоминания о ее бесчисленных эгоистичных поступках, злых и глупых словах. Разве мама простит ее за ту боль, которую она причиняла ей столько лет?!
Еще больше Елена боялась встречи с отцом. Ей было так страшно и стыдно, что она охотно выбросилась бы в иллюминатор, представься ей такая возможность. Девочка с ужасом вспоминала о том, как сидела в больнице и упрямо отказывалась улетать с Джефферсона, когда ее отец боролся со смертью. Ему предстояли долгие годы одиночества на чужой планете, а она его бросила! Как могла она думать только о себе в тот момент, когда ее родителям ни за что нельзя было расставаться! В тот день ее мама разучилась улыбаться… Теперь Елена буквально корчилась от мысли о том, что два долгих года усугубляла ее боль своими язвительными замечаниями, нелепыми предрассудками и излагавшимися в ультимативной форме бессмысленными требованиями.
Девочке вспомнилась веселая детская песенка о том, как быстро растут овес, горох, ячмень и пшено… О фермерах, которые якобы только поют и пляшут, а в перерывах сосут кровь честных тружеников, заламывая неимоверные цены за растения, которые растут сами по себе… Лживая, гадкая песенка, которой джабовцы околдовали глупую маленькую девочку, тянувшуюся ко всем, кто говорил с нею ласково. А ведь на самом деле от джабовцев не услышишь ни слова правды. Значит, и вся ее жизнь насквозь лжива, и жить теперь не стоит… Но ведь мама рисковала собой, спасая ее! Зачем?! Ведь Елене нужна была совсем не мама, а подруги и бесконечные глупые сплетни… Теперь у нее нет даже этих друзей. ДЖАБ’а их раздавила…
При мысли об этом Елена почувствовала такую лютую ненависть к ДЖАБе, что даже сама испугалась.
«Слишком поздно, мама! – сквозь слезы шептала Елена. – Мне не взять обратно сказанные слова! Но я могу поумнеть и больше не обижать людей. И, может быть, однажды… – Девочка прикусила губу и зарылась лицом в подушку. – Может быть, однажды и я сделаю что‑нибудь такое, от чего ты будешь мною гордиться!»
При этой мысли Елена разрыдалась и плакала, пока не намокла подушка. Но даже самые горькие слезы когда‑либо кончаются, и наконец девочка забылась глубоким мирным сном.

II

Я медленно возвращаюсь в ангар под покровом темноты. Кажется, меня никто не видит. Я замечаю, что вдоль дороги вообще нет ни одной живой души. Опустевшие фермы, поселки и заправочные станции кажутся покинутыми в страшной спешке. Вероятно, правительство приказало немедленно эвакуировать все местное население, чтобы никто не видел, как я ползу домой.
За тридцать километров до ангара я внезапно принимаю сигнал тревоги с базы «Ниневия». В эфире раздаются бессвязные вопли о чьем‑то нападении. До меня доносятся отзвуки мощных взрывов, потом передача прерывается. Я выхожу на частоты правительственной связи и начинаю прощупывать информационную сеть Джефферсона. К сожалению, я не могу подключиться без проводов к системе безопасности базы «Ниневия», и мне так ничего и не удается узнать о том, что там происходит.
Потом я пытаюсь связаться со своим механиком, но безуспешно. Он или напился до положения риз, или куда‑то смылся. В обоих случаях он мне ничем не помогает. Попытка связаться с комендантом базы также не увенчалась успехом. Я встревожен. Мне нельзя набирать скорость, а то мои гусеницы могут совсем развалиться. Приходится ползти, как черепаха. Таким темпом мне добираться до ангара еще тридцать часов. Может, стоит связаться с президентом Джефферсона или с Саром Гремианом? Впрочем, вряд ли они ответят.
Через шестнадцать минут после отчаянного сигнала «Ниневии» северный горизонт озаряет ослепительная вспышка. За ней следует такой чудовищный грохот, что я на секунду прекращаю движение. Что это?! Кроме меня, на Джефферсоне никто на такое не способен! Впрочем…
Об этом мне не хочется даже думать! На базе «Ниневия» хранятся все мои боеприпасы. Они лежат вместе с запчастями рядом с домом моего механика. Я набираю скорость под зловещий лязг поврежденных гусениц. Теперь северный горизонт светится тусклым заревом, не нужно быть особенно сообразительным, чтобы понять, что там полыхает пожар. Даже на нынешней скорости мне не добраться до базы вовремя, чтобы отразить нападение или хотя бы пуститься в погоню за нападавшими… На связь со мной выходит Сар Гремиан.
– Эй, железяка! Там поблизости не видно мятежников с пушками?
– Никак нет. Прошу сообщить мне о происходящем.
– Кто‑то разгромил базу «Ниневия». Найди этих мерзавцев!
– Полученные мною повреждения не позволяют мне…
– Плевал я на твои повреждения! Найди и уничтожь мятежников!
– Объясните, как мне это сделать на скорости три километра в час! К тому же у меня не осталось ни одного беспилотного самолета‑разведчика!
Следующая фраза Сара Гремиана абсолютно бессмысленна. Никто не сможет сделать со мной то, что он предлагает, за отсутствием соответствующего отверстия. Ведь мы, сухопутные линкоры, не размножаемся половым путем! Следовательно, приказ президентского советника невыполним. Когда я пытаюсь ему это разъяснить, он просто прерывает связь…
Я пришел в полную боевую готовность и прочесываю местность на пределе радиуса действия моих датчиков, но не замечаю ничего подозрительного. Очевидно, нападение на арсенал было совершено с целью похитить оружие и тяжелую технику, необходимые для штурма базы «Ниневия». Аниш Балин – коварный и находчивый враг. Судя по всему, он с самого начала собирался освободить из тюрьмы членов кооператива Хэнкоков, а вылетевшую на помощь гарнизону арсенала группу уничтожил специально, чтобы выманить меня из ангара. Он прекрасно понимал, что, пока я на базе, ему нельзя совать туда нос.
Если бы семь оставшихся в арсенале самоходок обслуживали опытные расчеты, они расстреляли бы меня на месте, и мятежники к утру уже свергли бы законное правительство. Но они и так все прекрасно спланировали. Среди них наверняка есть талантливые программисты, взломавшие компьютерные сети правительственных систем безопасности. И вообще, этот внезапно появившийся на свет партизанский отряд на изумление хорошо организован. Даже мирные жители, взявшие в руки оружие, могут оказаться смертельно опасными, если ими движет праведный гаев, в чем каламетские фермеры не испытывают недостатка.
Однако они не сумели меня уничтожить, а это значит, что их ожидает тяжелая, затяжная война. Добравшись до места, откуда мне видна база, я уже могу оценить, во что обойдется правительству Джефферсона эта междоусобица.
Над возвышающимися на востоке Дамизийскими горами уже поднимается солнце, а я стою на равнине реки Адеры и созерцаю дымящиеся развалины базы, которая в одночасье перестала существовать вместе с моим ангаром. От дома Фила Фабрицио не осталось и следа. Погибли и целые кварталы прилегавших к базе трущоб, вместе со своими обитателями. В моем электронном мозгу закипает гнев. Безжалостное истребление мирных жителей не останется безнаказанным! На войне убивают солдат! Но за что убивать тех, чья вина заключается лишь в том, что им пришлось поселиться рядом с базой?!
В этот момент я ощущаю, как в моих логических процессорах зарождаются цепочки, которые я не хочу отслеживать до конца. – К чему мне сравнивать действия мятежников с моей последней поездкой в центр Мэдисона?! Я выполнял приказ законно избранного президента планеты, а каламетские мятежники попрали закон, объявив войну ее правительству. Теперь мне совершенно ясно, в чем заключается мой долг, но я не знаю, как его выполнить. До сих пор я участвовал только в одном сражении с мятежниками, но они уже успели меня тяжело повредить. Вряд ли эти повреждения удастся быстро исправить. Мне даже не хочется думать о том, кого мне пришлет Сар Гремиан вместо Фила Фабрицио… Впрочем, неподвижно стоять в километре от разрушенной базы сейчас тоже бессмысленно. Люди Аниша Балина наверняка попрятались в Дамизийских горах много часов назад.
О погоне за ними по узким и извилистым горным каньонам не стоит даже и помышлять. Объясняя Сару Гремиану, что мне не найти там мятежников, я не лукавил. Аниш Балин наверняка понимает это не хуже меня и вряд ли пребывает в бездействии.
Погруженный в невеселые думы, я начинаю осторожно двигаться вперед. Базу «Ниневия» практически сровняли с землей. Добравшись до того места, где раньше был мой ангар, я останавливаюсь в полном замешательстве. «Ниневию» никто не охраняет, потому что охранять, собственно говоря, нечего. Полицейские и медики разбирают развалины лачуг в надежде хоть кого‑нибудь спасти. А может, они просто собирают трупы, которые скоро начнут разлагаться и заразят все вокруг. Спасатели заметили меня и с испуганным видом тычут в мою сторону пальцами.
Я стою, где стоял, и смотрю, как в мою сторону, осторожно объезжая завалы среди трущоб, движется гражданский автомобиль. Сначала я подумал, что появились представители ДЖАБ’ы, желающие оценить нанесенный ущерб. Однако их опередило другое лицо. Из машины вылез Фил Фабрицио и с ошеломленным видом уставился на пепелище своего дома.
– Ох ни черта себе! – охнул он и почесал затылок. Появление моего механика среди живых так поразило меня, что я заговорил лишь через три секунды.
– Так ты жив! – наконец воскликнул я и задал довольно нелепый вопрос: – Почему?
– Как это «почему»? – переспрашивает мой механик.
– Как ты умудрился уцелеть? То есть где ты был, когда здесь все взлетело на воздух?
– Что я – дурак?! – фыркает Фил. – Как только началась стрельба, я прыгнул в машину и смылся. Они первым же залпом разнесли полбазы, так что я едва унес ноги. Я поехал домой к моей сестре Марии. Когда я туда добрался, здесь все рвануло. Но в новостях об этом не говорят. Об этом вообще нигде ни слова. Поэтому‑то я и приехал посмотреть, что тут уцелело…
– Да вот только не уцелело ни черта! – добавляет он, глядя туда, где раньше стоял его дом. – Где же мне теперь жить?! А как же мои вещи?! Думаешь, Сар Гремиан за них заплатит?! Жди больше!
Я сочувствую утратам Фила Фабрицио, потому что сам нахожусь в точно таком же положении. Впрочем, Сару Гремиану придется возместить мои потери, если он, конечно, хочет, чтобы я сохранял боеспособность. Однако Фил прав в том, что Гремиан придет в ужас от размера причиненного ущерба.
– А с тобой что такое? – спрашивает Фил, наконец заметивший мои искромсанные гусеницы.
– Это боевые повреждения. Мои гусеницы требуют обширного ремонта.
– Какие такие боевые повреждения» – ошеломленно спрашивает Фил. – Что это был за бой? В новостях не сообщали ни о каком бое.
– О тебе вообще ничего не говорили, – нахмурившись, добавляет он. – И тебя не показывали. Я видел на экране только взрывы, когда стреляли по мятежникам. Я и не думал, что это ты стреляешь. Ведь ты же сидел в ангаре. Почему же не показали, как ты крошишь этих свиноводов?
– Правительство считает политически нецелесообразным сообщать населению, что для подавления вооруженного мятежа ему пришлось прибегнуть к моей помощи. Оно не хочет, чтобы жители Джефферсона узнали о моих боевых повреждениях, которые мог причинить мне только вооруженный до зубов противник. А ведь их надо устранять! Тебе потребуются звенья гусениц с соединительными элементами из сверхпрочного хрома, чтобы починить семнадцать метров тридцать сантиметров моей левой гусеницы, двадцать метров пятьдесят сантиметров моей правой гусеницы и одиннадцать метров девяносто три сантиметра моей средней гусеницы.
Микротатуировка на лице Фила Фабрицио стала извиваться, как клубок черных пиявок, чем‑то напомнивших мне яваков. Он некоторое время, нахмурившись, пристально смотрит в землю у себя под ногами, а потом бормочет:
– Я не умею чинить гусеницы, а если бы и умел, откуда мне взять инструменты и запчасти?
– Сару Гремиану придется закупить их за пределами Джефферсона, но на это понадобится время, а ты тем временем посмотри, что можно найти поближе.
– А что тут можно найти! – чешет в затылке Фил. – На Джефферсоне не выплавляют сверхпрочного хрома! Что мне искать вместо него? Сталь?
Изучив требования к материалу моих гусениц, я отвечаю:
– На худой конец подойдут и стальные звенья, ведь мне не сражаться здесь с явакскими денгами! Впрочем, их придется менять после каждого моего выезда на задание. Под моим весом сталь будет очень быстро изнашиваться. Я сообщу тебе требования к составу стали и к тому, как ее следует лить и ковать, а ты посмотришь, где тут можно найти такой материал. Причем изготовителям придется соблюдать все указанные мною допуски. Советую тебе обратиться на станкостроительный завод консорциума «Таяри».
– Как это? – озадаченно морщится Фил.
– Найди его адрес в информационной сети, – терпеливо объясняю я. – Ты единственный механик сухопутного линкора на этой планете и, согласно ее договору с Конкордатом, имеешь право требовать все необходимое от местной промышленности.
Этот элементарный совет явно прозвучал для Фила как откровение.
– Я имею на это право?! Так это же здорово! Давай сюда твои требования! Теперь они у меня попляшут! – он чуть не подпрыгивает от радости.
– Возвращайся к своей сестре. Потом свяжись со мной по коммуникатору и сообщи мне ее электронный адрес. Сведения о материале моих гусениц не относятся к разряду секретных, и я отправлю их к ней на компьютер. Тебе самому тоже понадобится новый компьютер.
– Вот об этом не беспокойся! – ухмыляется Фил. – Без компьютера я не останусь… Ну бывай! Я тебе звякну!
Мой механик гордо шагает к своей машине. Его распирает от гордости. Еще бы! Теперь он будет командовать всемогущими промышленниками из концерна «Таяри»! Как мало надо человеку для счастья! При других обстоятельствах я бы даже позавидовал Филу…
Через двенадцать с половиной минут после его отъезда со стороны центра Мэдисона появляется аэромобиль. С его борта передают необходимый кодовый сигнал, чтобы я не открывал огонь при его приближении. Аэромобиль три минуты кружит над базой. Находящиеся на его борту лица явно оценивают причиненный ущерб… Еще через две минуты этот большой аэромобиль приземляется рядом со мной. Из него вылезает Сар Гремиан, за ним следуют одиннадцать высокопоставленных офицеров и четверо штатских. Я готовлюсь к самому худшему.
– Линкор, – скривившись, начинает Сар Гремиан, – мы прибыли вручить тебе медаль. Ты доволен?
Я скорее удивлен. Меньше всего я ожидал, что Сар Гремиан явится сюда с наградой. Впрочем, в последнее время мне приходилось так туго, что слова Гремиана действительно будят в моем электронном мозгу что‑то вроде радости. Даже машине, пострадавшей в жаркой схватке, приятно получить признание своих заслуг. А сражение на Барренском утесе действительно было трудным и чревато далеко идущими последствиями.
Главный советник президента привез с собой четырех генералов, трех полковников и четырех майоров. И откуда только на практически распустившем свою армию Джефферсоне такое количество офицеров?! Кажется, теперь на этой планете больше генералов, чем батальонов!
Генералы и два полковника знакомы мне по выпускам новостей. Передо мной не просто офицеры, а высокопоставленные чиновники ДЖАБ’ы, ответственные за пропаганду, конфискацию собственности фермеров, умиротворение городских безработных, а также за превращение конфискованной собственности в деньги, используемые для поддержки социальных и природоохранных программ ДЖАБ’ы. Я не очень польщен вниманием таких личностей.
Генерал Теон –Майнхард, задрав голову, несколько секунд смотрит на мою башню и, откашлявшись, говорит:
– Мы решили наградить тебя медалью. Смотри, как она блестит! Мы приварим ее рядом с остальными. Ты награжден за заслуги перед обществом. Это наша самая высокая награда. Ты получаешь ее за мужество, проявленное при охране закона и порядка.
– Благодарю вас, генерал. Уничтожить семь трехсотпятимиллиметровых самоходок, ведущих огонь из укрытия, действительно не очень просто!
Генерал недоуменно таращится в мою сторону.
– При чем тут самоходки?! – спрашивает он, подозрительно косясь на Сара Гремиана.
– Это что, работа самоходок? – задает он новый вопрос, показывая рукой на дымящиеся руины. – Откуда же у этих бандитов самоходки?! Я вообще не знал, что такое оружие есть на Джефферсоне.
Я поражен неосведомленностью генерала. Почему он не знает, что рядом со столицей его планеты только что бушевало самое кровопролитное сражение со времен явакского нашествия?! Сар Гремиан объясняет суть произошедшего генералу Майнхарду, глядя на него с презрением, которое тот, кажется, вполне заслуживает. Остальные офицеры прячут в рукава усмешки. Даже штатские бросают на Майнхарда презрительные взгляды. Мне приходит в голову, что общество вряд ли понесло бы тяжелую утрату, если бы генерал Майнхард и другие сопровождающие офицеры жили бы на территории базы «Ниневия», а не в богатых кварталах Мэдисона.
Когда Сар Гремиан замолчал, я предпринимаю попытку прояснить ситуацию.
– За что же вы меня награждаете, если даже не знаете о сражении у Барренского утеса? Там произошел первый бой на Джефферсоне с момента явакского вторжения. Между двумя этими схватками у меня не было возможности проявить свое мужество.
– Как это не было! – протестует генерал Майнхард. – Да ты же разогнал бунтовщиков, убивших президента!
От этого заявления я теряю дар речи. Выходит, джефферсонское правительство одаривает меня своей высшей наградой за подавление беспорядков в Мэдисоне! Да ведь их вообще не произошло бы, не прикажи мне Жофр Зелок давить мирных жителей! Да президент мог бы уцелеть и сам, если бы ему хватило ума не прыгать прямо в лапы разъяренных фермеров. Я пораженно молчу, а один из майоров взбирается на мою башню с медалью и сваркой в руке.
– Мы приварим ее с другой стороны, чтобы она выделялась среди остальных, – говорит он.
Через сто пятнадцать лет, проведенных на военной службе, я наконец понял, почему военные часто называют награды «побрякушками». Я рад, что джабовская побрякушка не будет болтаться рядом с честными боевыми наградами, заслуженными мною на защите человечества.
Майор с удовлетворением созерцает свою работу. Теперь на правой стороне моей башни сверкает нелепое и безвкусное украшение.
Пока майор спускается вниз, Сар Гремиан подходит поближе и, нахмурившись, изучает мои поврежденные гусеницы.
– На этот раз ты скулил не зря, – бормочет он. – Гусеницы действительно надо ремонтировать. Нельзя тебя в таком виде показывать репортерам… Надо подыскать замену и погибшему механику.
– В этом нет необходимости, – говорю я. – Фила Фабрицио не было на территории базы в момент ее разрушения. Я недавно видел его. Сейчас он у своей сестры.
. – Что?! Где?! – взревел Гремиан. – Немедленно вызови его сюда! Пусть отрабатывает свое жалованье!
– Вызов послан!
– Пригоните сюда рабочих! – приказывает президентский советник генералу Майнхарду. – Пусть построят вокруг линкора забор. Высокий и без дырок, в которые могут просунуть нос проклятые репортеры. И прикажите запретить полеты в этом районе, пока над ним не построили крышу. Начинайте работы немедленно!
– Финей! – обращается Гремиан к главному советнику ДЖАБ’ы по вопросам пропаганды генералу Финею Орлежу. – Надо что‑то придумать. Нам не скрыть гибель базы «Ниневия» и арсенала на Барренском утесе.
– Все в порядке, – не моргнув глазом, отвечает Финей Орлеж. – Я уже обсудил этот вопрос с Витторио и Насонией. Конечно, мы понесли большие убытки, но в общем и целом эти события нам только на руку. События последних суток, к которым я отношу и гибель Жофра Зелока вместе с пожарами в Мэдисоне, позволят нам сделать уже сейчас то, чего при других обстоятельствах нам пришлось бы ждать несколько месяцев. А завтра мы опередим события уже на целый год. Массы городского населения не потерпят такого бесчинства, и их настроениями необходимо воспользоваться. Материальный ущерб, нанесенный в результате этих нападений, ничто по сравнению с тем, какую они принесут нам пользу.
– В этом случае сообщайте сами Витторио и Насонии о размере этого ущерба, – ледяным тоном говорит Сар Гремиан. – Да смотрите, не наложите при этом в штаны.
– Не переживайте за меня, – любезно улыбается Финей Орлеж.
В разгар перепалки Гремиана и Орлежа появляется автомобиль Фила Фабрицио. Мой механик вылезает из него и, заметив группу увешанных регалиями офицеров, замирает на месте. Его микротатуировка приобрела оттенок едкой горчицы, а остальная часть лица побледнела.
– Кто это? – спрашивает генерал Майнхард.
– Механик линкора, – ледяным тоном отвечает Сар Гремиан. – Вы бы его знали, если бы потрудились прочесть бумаги, которые мы вам направили, принимая его на работу.
Майнхард побагровел и что‑то прошипел, а Сар Гремиан, не обращая на него ни малейшего внимания, повернулся к Филу Фабрицио, на котором ему было еще проще сорвать зло.
– Под каким предлогом ты оставил свои пост во время сражения? – язвительным тоном спрашивает Гремиан у Фила. – Ты хоть представляешь себе, сколько стоило это оборудование?! А запчасти?!. Ты сделал хоть что‑нибудь, чтобы их спасти?!. Нет! Ты смылся, позволив террористам все уничтожить. Мне что, вычесть стоимость взорванных боеприпасов из твоей зарплаты?! Или тебя самого отдать под трибунал за измену?!
Фил, кажется, разозлился. У него на скулах заиграли желваки, а микротатуировка налилась кровью. Хищно оскалившись, мой механик бросает на старшего советника президента свирепые взгляды, но молчит. Вот уж не ожидал от него такой сдержанности!
– Ты слышишь меня, питекантроп?! – ревет Сар Гремиан.
Фил упрямо выставил вперед подбородок и стал похож пожалуй что на австралопитека. Внезапно я начинаю ему сочувствовать. Ведь и мне приходилось выслушивать оскорбления Гремиана.
В следующий момент Фил Фабрицио еще больше вырос в моих глазах, когда не выдержал и все‑таки заговорил:
– Послушайте, как вас там! Нечего на меня наезжать. Я не какой‑нибудь там солдат, и меня нельзя отдавать под трибунал. Я механик этого линкора, и на вашем месте я бы визжал от радости, потому что у меня хватило ума вовремя смыться отсюда. Где бы вы сейчас нашли мне замену?! Так что хватит разоряться. Прикажите лучше привезти инструменты и все остальное для ремонта. И не забудьте купить мне зубную щетку и новые трусы. У меня, между прочим, тоже все сгорело из‑за идиотов, позволивших кучке свиноводов взорвать всю базу. Вы‑то небось не будете дрыхнуть на дворе! А мне где прикажете спать?!
– Я не позволю, чтобы всякая шпана говорила со мной таким тоном! – взревел побледневший от гнева Сар Гремиан.
– Хватит пыхтеть! Разорался здесь, понимаешь ли! Не нравится, что я говорю, так катись отсюда и не мешай мне работать!
– Эй, он тебя еще не достал? – внезапно обратился ко мне Фил, кивая в сторону Гремиана. – Скажи только, и я вытолкаю его отсюда взашей!
Кажется, Фил Фабрицио начинает мне нравится. Конечно, он жутко невежественен, но не так глуп, как я думал. Кроме того, ему не занимать мужества. Такое впечатление, словно он никого и ничего не боится. Даже меня! Из него вышел бы неплохой механик. Может, еще не все потеряно…
– Это излишне, но спасибо за предложение, – искренне благодарю я Фила. – Дело в том, что так мы все равно не добьемся необходимых для ремонта запчастей. А нам их потребуется немало, ведь у мятежников в руках осталось опасное оружие, и они умеют им пользоваться. У них три трехсотпятимиллиметровых самоходки, а также сотни октоцеллюлозных мин и сверхскоростных ракет, которые они применят при первой же возможности. Поэтому мне необходимо как можно скорее починить гусеницы. Вряд ли Аниш Балин и его люди будут обращаться даже с высокопоставленными членами ДЖАБ’ы мягче, чем с правительственными солдатами у Барренского утеса или полицейскими на базе «Ниневия».
Услышав эти слова, собравшиеся вокруг меня замерли. . – Господа, – наконец проговорил Сар Гремиан, – предлагаю немедленно вернуться в Мэдисон.
Провожаемая неодобрительными взглядами Фила Фабрицио, делегация погрузилась в аэромобиль. Когда тот оторвался от земли и взял курс на Мэдисон, мой механик пробормотал:
– Нечего было на меня орать. И чего они на меня наехали?! А еще джабовцы!
Я молчу, так как не разделяю взгляды своего механика на членов правящей на Джефферсоне политической партии.
Фил, кажется, этого не знает и спрашивает меня в лоб:
– А сам‑то ты что об этом думаешь?
В последнее время я привык к невыполнимым приказам и нелепым упрекам и с удовольствием отвечаю на простой вопрос.
– ДЖАБ’а существует на двух уровнях. На первом уровне находятся его простые члены, которые предъявляют свои требования тем, кто находится на более высоком уровне. Первый уровень состоит в основном из городского населения Джефферсона, которое посещало государственные школы и техникумы. Большинство членов ДЖАБ’ы – представители именно этого уровня. Однако они не оказывают почти никакого влияния на практические действия ДЖАБ’ы в социальной и прочих областях. Они голосуют за ДЖАБ’у и получают за это пособие по безработице, почти бесплатное жилье и почти бесплатное образование. Иногда ДЖАБ’а награждает их за верность хорошо оплачиваемыми должностями. Именно так ты и стал моим механиком. Очень немногие с нижнего уровня поднимаются до высоких постов в государстве. – Хотя моя речь напоминает пространную лекцию, Фил слушает меня с раскрытым ртом. – На высшем уровне ДЖАБ’ы находятся люди, входящие в руководство партии и занимающие все выборные и прочие ответственные должности. Это – люди из богатых пригородов. ДЖАБ’а допускает на ключевые посты только их. Они получили образование в частных школах, а потом в частных высших учебных заведениях или в университете на Вишну. Они не нуждаются в пособии по безработице и не платят налоги на свою прибыль, так как сами сочиняют законы и придумывают лазейки для уклонения от них. На членов этого уровня не распространяются многие неприятные обязанности, выпадающие на долю простых джабовцев и беспартийных.
Руководство ДЖАБ’ы понимает, что его щедрые обещания, раздача денег и продуктов, постоянная беззастенчивая лесть и демагогия обеспечивают ДЖАБ’е голоса праздного и многочисленного городского населения. Благодаря городской бедноте ДЖАБ’а одерживает на выборах одну победу за другой. Впрочем, даже самый поверхностный анализ действий руководства джабовцев обнаруживает, что верхушке партии плевать на интересы своих избирателей, которых они презирают. Пример тому – не только разговор, который состоялся у тебя с Гремианом, но и обезображивание ДЖАБ’ой системы джефферсонского образования, где студенты высших учебных заведений не знают того, что известно на других планетах школьникам. Джабовцы добились того, что полуграмотное городское население полностью зависит от их действий.
В настоящее время правительство Джефферсона все чаще и чаще прибегает к жестким мерам. Например, в прошлом году были приняты поправки к закону об избрании президента, которые позволяют руководству ДЖАБ’ы больше не обращать внимания на тех, кто не доволен экстремистскими планами правительства. Эти поправки противоречили конституции, но никто их не оспорил. Теперь на пути ДЖАБ’ы нет никаких преград, и в связи с событиями последних двух дней можно ожидать шагов, которые обнажат ее истинное лицо.
– Но как же так?! – воскликнул наконец Фил. – Ведь ДЖАБ’а совсем не такая! Она за справедливость! Это все знают! Ведь она отнимает деньги у богатых фермеров и раздает их бедным!.. А почему Верховный Суд не отменил какие‑то там решения, если они были не по конституции?!
– Все судьи, заседающие в Верховном Суде, кроме одного, входят в состав высшего руководства ДЖАБ’ы. Я в курсе того, что ты незнаком с историей, но уверяю тебя, что лишь за последние два года высшие судебные инстанции на этой планете вынесли по меньшей мере пятнадцать решений чисто политического характера, не имеющих никакого отношения к справедливости, о которой ты упомянул. ДЖАБ’а твердит, что хочет помочь народу, а на самом деле ее действия привели к стремительному падению уровня жизни, к всеобщей неграмотности и к резкому сокращению личных прав и свобод населения.
Что же до «богатых фермеров», то оставшиеся на Джефферсоне производители сельскохозяйственной продукции получают почти на шестнадцать процентов меньше самого бедного городского безработного. При этом они посвящают шестьдесят или даже семьдесят часов в неделю тяжелому физическому труду, существуя в гораздо худших условиях, чем обитатели грязных городских трущоб. Увы, на Джефферсоне нет больше «богатых фермеров»!
О людях надо судить по их делам, а не по их словам. Дела же ДЖАБ’ы демонстрируют неприкрытое презрение ко всему населению Джефферсона. У этой партии одна цель – безраздельное господство, и ее руководство уже почти его добилось. Сейчас практически никто не может помешать главарям ДЖАБ’ы. Джефферсон стоит на краю политической и экономической катастрофы.
Фил Фабрицио ошарашено затряс головой.
– Так почему же ты выполняешь их приказы? – удивленно спрашивает он. – Особенно те, которые нарушают конституцию?
– Мною командует президент Джефферсона, и конституция не имеет к этому никакого отношения. Окружное командование изложило мне мое основное задание и приказало подчиняться президенту. Пока приказы президента не противоречат моей цели и не влекут за собой то, что заложенная во мне программа считает «чрезмерным сопутствующим ущербом», я буду их выполнять.
– Выходит, ты личный линкор президента?! – с трудом выдавил из себя ошеломленный механик.
– По сути дела – да.
– И ты будешь выполнять все, что скажет президент?
– Да, если это не сопряжено с чрезмерным побочным ущербом.
– А что такое «чрезмерный побочный ущерб»? – интересуется Фил.
– В моей программе существует алгоритм, сопоставляющий ценность назначенной мне цели с размерами ущерба, который я должен буду причинить планете, чтобы добиться этой цели. Например, программа не позволит мне смести целый город только потому, что с его территории по мне стреляют. Я имею право уничтожить его лишь в том случае, если действия его жителей угрожают моему существованию.
– Значит, если тебя могут убить, ты сметаешь все на своем пути?
– В этом случае я могу прибегать к любым мерам для устранения угрозы. Например, в сражении против людей Аниша Балина я без колебаний стрелял по всем целям. На Барренском утесе гражданское население не пострадало, потому что его там просто не было, но случись такое сражение в городе, там погибло бы множество мирных жителей. Я всегда стремлюсь этого не допустить, но те или иные объемы побочного ущерба неизбежны. К сожалению, я задавил много людей, пытаясь пробиться к президентской резиденции. Мне приказали двигаться к ней определенным маршрутом, не применяя огнестрельного оружия. Я выполнил этот приказ, стараясь погубить при этом как можно меньше гражданского населения.
Фил молчал, стиснув зубы. Во взгляде у него появилось какое‑то новое выражение. Потом он развернулся кругом и зашагал к своему автомобилю, сел в него, захлопнул дверцу, рванулся с места и на большой скорости исчез в неизвестном направлении. Я опять остался один.
Когда же кончится мое одиночество?!

III

Через три дня Саймону пришло сообщение с прибывшей «Звезды Мали». Он не видел двоюродного брата жены со дня своей свадьбы, но сразу же узнал на экране Стефана Сотериса.
– Полковник Хрустинов? – неуверенно спросил Стефан, пристально разглядывая изменившееся до неузнаваемости лицо Саймона.
– Это я, Стефан. Не обращайте внимания на мое лицо. Оно сильно пострадало при катастрофе, и хирургам пришлось его перешить.
– Извините… – смущенно прошептал Стефан.
– Ничего страшного.
– Мы только что пришвартовались к орбитальной станции «Бомбей». Давайте встретимся у выхода семнадцать в одиннадцать часов!
– Договорились.
Стефан кивнул и прервал связь.
Саймон принял душ, достал из гардероба элегантный костюм, он и так выглядит неважно, а если еще оденется как попало… В конце концов, сегодня он впервые за два года увидит свою дочь. Наверное, он ее не узнает, а она – его… Ведь они никогда не были особенно близки. Нa, на первых порах им, наверное, будет трудно вместе.
Саймон ходил медленно. Ему плохо помогали даже филигранные искусственные суставы, приводивших в движение его ноги в коленях. А без них он ползал бы на костылях. Впрочем, раньше Саймон боялся, что вообще никогда не сможет ходить. И вот теперь, через два года, он кое‑как самостоятельно передвигался. Саймону хотелось позвонить Шейле Брисбен и попросить пойти с ним, но он передумал. Елене и так будет нелегко, а если она увидит с ним постороннюю женщину, девочке еще чeгo доброго полезут в голову разные мысли…
Доехав до космопорта и поставив машину на стоянку, Саймон совсем разволновался. Он уже не понимал, чего больше боится – встречи с дочерью и вынужденной лжи о гибели Кафари или тех проблем, что сулила ему совместная жизнь с Еленой.
Саймон на минуту задержался в небольшом магазинe при входе в аэропорт и по передававшейся в его семье из поколения в поколение древней русской традиции купил букет цветов. Он добрался до выхода 17 за несколько минут до прибытия челнока и уселся в кресло. Наконец челнок спустился с орбиты и ловко скользнул в док, маячивший в высоких окнах зала ожидания. Саймон поднялся на ноги, сжимая букет в руке, и стал с замиранием сердца ждать.
Потом он узнал дочь. Молодая девушка, вышедшая из челнока «Звезды Мали», уже распрощалась с детством.
Она смотрела на отца глазами, повидавшими смерть. Саймон знал этот взгляд, так смотрят на вас вернувшиеся из боя солдаты. А после Этены он много раз видел такие глаза, посмотревшись в зеркало.
За последние два года Елена вытянулась, стала высокой и стройной. Саймон раньше не замечал, как она похожа на Кафари. Кажется, Елена узнала его и замедлила шаг. Саймону было больно смотреть дочери в глаза. Он шагнул вперед и протянул ей цветы. Не говоря ни слова, девочка зарылась в них носом, вдыхая их аромат.
– Мама не смогла приехать, – прошептала она, шурша лепестками.
– Я знаю, – пробормотал Саймон в ужасе от того, что ему предстояло сказать. – Я получил сообщение…
– От мамы? – дрогнувшим голосом спросила Елена.
– Нет, – солгал Саймон. – Мама… погибла. На выходе из аэропорта ее застрелил полицейский. У них приказ стрелять по посторонним, не проверяя документов.
Хоть в этом он не соврал. Полиция государственной безопасности на Джефферсоне действительно открывала огонь без предупреждения по всем, кто, на ее взгляд, появлялся в неположенное время в неположенном месте.
Елена, побледнев, пошатнулась.
Саймон попытался поддержать ее, но она отдернула руку.
– Это из‑за меня! – воскликнула Елена. – Мама прилетела в город, чтобы спасти меня. Мы всю ночь ползли по канализационной трубе. Она спрятала меня в контейнере, а сама!.. А потом ее!..
Девочка разрыдалась. Саймон обнял ее и крепко прижал к себе. Больше всего на свете ему хотелось успокоить Елену, сказать, что мама жива, но он не мог. Ведь Саймон пока совсем не знал собственной дочери.
Елена всю жизнь преклонялась перед ДЖАБ’ой, которая должна была считать Кафари мертвой! А что, если Елена проговорится и на Джефферсоне узнают, что его жена жива?! Нет, ей еще рано знать о том, что ее мать решила с оружием в руках восстановить справедливость на родной планете!
Ласково обняв дочь за плечи, Саймон повел ее из здания космопорта. Она молча села к нему в машину и по пути домой не проронила ни слова, не повернув ни разу головы в сторону окошка и глядя прямо перед собой. Они уже почти добрались до квартиры Саймона, когда Елена наконец нарушила молчание.
– Папа, – еле слышно прошептала она.
– Что? – замирая от непонятной нежности, спросил Саймон.
– Прости меня, пожалуйста! Я чувствую себя очень виноватой… – пробормотала она, и у нее по щеке покатилась слезинка. – Ты, наверное, мне не веришь, но я докажу, что это правда.
Саймон обнял дочку:
– Я люблю тебя, Елена.
На ресницах девочки задрожала еще одна слеза.
– За что?
– Вырастешь, поймешь.
– Хорошо, – кивнула Елена и погладила цветы, которые все еще держала в руке. – Какие красивые…
– Я рад, что они тебе понравились, – пытаясь выдавить из себя улыбку, проговорил Саймон. – Это старинная русская традиция – встречать любимых людей цветами после долгой разлуки.
Все новые и новые слезы орошали лепестки цветов, как капли дождя.
– Я ничего не знаю о России… Я вообще почти ничего не знаю! – с горечью добавила девочка. – На «Звезде Мали» я пыталась что‑то читать в компьютерной библиотеке, но там было так много незнакомых слов. Мне все время приходилось смотреть их в словаре, но я не понимала объяснений, потому что в них тоже были новые слова, и в конце концов я совсем запуталась… Я так ничего и не дочитала до конца. А я так старалась!..
– Как же я ненавижу ДЖАБ’у! – всхлипывая, неожиданно воскликнула девочка с яростью в голосе.
– Тебе будет трудно, я знаю, – негромко проговорил Саймон. – Но я помогу тебе. У меня полно времени, а на Вишну создали специальную школу для беженцев с Джефферсона. Вчера я разговаривал с ее директором, узнал, по каким программам там обучаются. Ты пойдешь в школу на будущей неделе. Будет нелегко, но ты справишься, если поверишь в свои силы!
– Я постараюсь, – прошептала Елена.
Весь остаток дня она почти ничего не говорила и легла спать рано, ссылаясь на усталость. Саймон пожалел, что дочка уже слишком большая и девочку нельзя баюкать на руках, тихонько прикрыл дверь в ее спальню и отправился к себе. Теперь у него снова есть дочь! Или хотя бы ее часть! Спасибо и на этом! Но он все время думал о Кафари и о предстоящих ей сражениях, в которых самым опасным противником будет не ДЖАБ’а, а мыслящая боевая машина, некогда бывшая его другом. А если «Блудный Сын» убьет Кафари?! Тогда он лично уничтожит «Блудного Сына»!..

ГЛАВА 23

I

Елена была не самой популярной девочкой в школе.
Точнее говоря, были все основания считать, что ее там вообще никто не любит. В классе Елены не было школьников с Вишну – он был организован специально для того, чтобы подтянуть детей с Джефферсона. «Аборигенов» Елена видела лишь в суматохе на переменах или в очереди на обед. Большинство ребят с Вишну смотрели на джефферсонцев с сочувствием, но некоторые относились . к ним с неприкрытым презрением, и удивляться этому не приходилось. Достаточно было взглянуть на поведение учившихся на Вишну отпрысков главарей ДЖАБ’ы. Оказавшись среди молодых людей с Вишну, юных джабовцев и бежавших с Джефферсона детей каламетских фермеров, Елена впервые смогла с ужасом взглянуть на свое прежнее поведение со стороны.
Она не входила ни в одну из упомянутых групп и не стремилась сблизиться с ними. Чего же удивляться тому, что ей никто не доверял и с ней никто не дружил! Пока Елене было всего пятнадцать, она очень переживала. В шестнадцать она горько плакала, когда никто в школе не поздравил ее с днем рождения, а в семнадцать позабыла о слезах, погрузившись в мысли о страшной мести.
Тем временем она собиралась поступать в колледж, что было отнюдь не легко для девочки, которую за все предыдущие школьные годы почти ничему не научили. К счастью, колледжи и университеты на Вишну гостеприимно распахнули двери перед злополучными юными джефферсонцами. Правительство Вишну хотело, чтобы хоть кто‑то в ближайшей населенной людьми звездной системе знал, сколько будет дважды два.
Елена уже подала документы в один из таких колледжей. Она хотела учиться, чтобы в один прекрасный день вернуться на родную планету и отомстить тем, кто убил ее мать и изувечил отца.
Думая об отце, она всегда немного волновалась. Саймон Хрустинов был непростым человеком. Он старался по мере своих сил дать ей все необходимое, а она, собственно говоря, почти ничего и не просила, стараясь привыкнуть к самостоятельности. Прошли времена, когда она что‑то требовала или клянчила. Теперь ей был нужен хороший совет, а на это ее отец не скупился.
Когда прозвенел звонок и кончились уроки, Елена собрала книги в портфель и пошла в раздевалку. Смех и звонкие голоса других школьников разбивались о ее тяжелые мысли, как пенные буруны – о камни на реке Кирати, где Елена провела лето в лагере для желающих померяться силами с природой. Она попросила у отца путевку туда в качестве подарка на шестнадцатилетие. В ответ отец так долго молча смотрел ей в глаза, что девочке стало не по себе. Наконец он встрепенулся и с грустной улыбкой сказал:
– Хорошо, если хочешь, я расскажу тебе, что лучше взять с собой.
Елена, разумеется, сразу стала обо всем расспрашивать Саймона и потом ни разу не пожалела о том, что последовала его советам. Ей понравилось в лагере, хотя и там она всегда была одна. Ей было некогда: она усиленно овладевала навыками борьбы с дикой природой, которые большинство детей на Вишну приобретали уже к шести– или семилетнему возрасту. У Елены не появилось друзей, но инструктора лагеря стали относиться к девочке с невольным уважением.
Елена очень обрадовалась, убедившись в наличии у себя силы воли. Она сумела оставить позади пятнадцать лет праздности, размягчившей все мышцы ее тела и затуманившей мозг. Оказавшись в одном из диких уголков Вишну, она сначала чувствовала себя абсолютно беспомощной, но уже через два дня многое стало у нее получаться.
Следующее лето Елена провела в лагере для старшеклассников, желающих стать военными, организованном в рамках программы подготовки будущих офицеров Вооруженных сил Конкордата. Когда она сказала отцу, что хочет записаться в этот лагерь, у них состоялся серьезный разговор.
– В первую очередь, – сказал ей отец, – ты должна понять, зачем все это нужно. Ты уже достаточно повидала и, наверное, сама можешь мне это объяснить. Ну?
– Эта программа нужна, чтобы превратить сопливых мальчишек и плаксивых девчонок в настоящих мужчин и женщин, – тщательно подбирая слова, начала Елена. – Конкордату нужны мужественные бойцы. Кроме того, мы начнем знакомиться с невероятно сложным современным оружием. Ведь чтобы научиться его применять, нужно немало времени…
– Да, это тоже важно.
– Но не самое важное? – удивленно спросила девочка.
– Нет. – Отец добавил себе виски в стакан, задумчиво глядя на янтарную жидкость, стекавшую по кубикам льда.
– Ты должна понять, – негромко начал он, – что в бою происходят вещи, разрушающие психику человека. Бывает, весь мир рушится у тебя перед глазами, а тебе нужно принимать решения, от которых зависит не только твоя собственная судьба, но и жизнь или смерть других людей. И не только солдат, но и ни в чем не повинных мирных жителей.
Он опять замолчал. Елена не торопила его. Отец и так нечасто говорил с ней о своем боевом прошлом, и ей очень хотелось побольше об этом узнать. Когда Саймон наконец заговорил, Елена слушала его молча и не перебивала.
– Когда вокруг рвутся снаряды и летают куски человеческих тел, – глухо проговорил ее отец, – когда тебе хочется визжать от страха и зарыться как можно глубже в землю, – именно тогда тебе больше всего требуется присутствие духа. Конкордат хочет узнать, способна ли ты принимать здравые решения в таких ситуациях, когда большинство людей впадает в панику. Причем тебе придется не только на что‑то решиться, но и претворять это в жизнь. Сможешь ли ты не потерять голову в условиях крайних психических и физических перегрузок? Достаточно ли ты для этого сильна? Вот это‑то и хочет выяснить Конкордат.
Елена видела по глазам отца, что в его голове закружился рой воспоминаний. Она уже выходила в информационную сеть Вишну с помощью компьютера, купленного ей отцом, и нашла там историческую справку о событиях на Этене. На протяжении следующих двух .часов она не только узнала о них правду, но и воспылала ненавистью к своим бывшим учителям, которые постоянно лгали ей и другим джефферсонским школьникам. А ведь именно из‑за их лжи она чуть не разрушила свои отношения с отцом, которого на других планетах называют не иначе, как спасителем человечества!
Конечно, Саймон не хотел, чтобы его дочь сделала шаг в преисподнюю и лицом к лицу столкнулась с тем адом, который ему пришлось пережить. Он не хотел всю оставшуюся жизнь читать страшные воспоминания в ее глазах или сжимать в руках пришедшую на дочь похоронку. И все‑таки он дал ей множество полезных советов, объяснил, что и как лучше делать, и даже сам начал ее кое к чему готовить, чтобы помочь Елене закончить эти курсы целой и невредимой. Кроме того, и Саймон в свою очередь понял, что после их окончания его дочь не собирается поступать ни в одно из военных училищ при Окружном командовании. По крайней мере, не раньше, чем решит более насущные проблемы…
В раздевалке Елена убрала в шкафчик ненужные ей сейчас вещи и направилась на полигон, находившийся за школьным спортзалом. В этом семестре слушатели программы Конкордата занимались боевыми искусствами, и сегодня Елене предстояла не одна жаркая схватка. На площадке за школой была беговая дорожка. Дул холодный осенний ветер, пришпоривая бегунов, вынуждал их мчаться с ним наперегонки. Елена обогнула дорожку и зашла в спортзал через заднюю дверь, чтобы побыстрее добраться до полигона.
В спортзале воняло хлоркой из бассейна, потом, грязными носками и тальком. Одни спортсмены тренировались на снарядах, другие отрабатывали бег на сто метров перед трибунами. В углу зала двадцать потных молодых людей носились с мячом под висевшими на стенах кольцами.
Отношения Елены со звездами школьного спорта были еще хуже, чем с остальными учащимися. Спортсмены считали ее высокомерной замухрышкой за то, что она не восхищалась их умением забрасывать мяч в корзину.
Ни на кого не глядя, Елена молча прошла через зал. На нее тоже никто не обернулся. Казалось, на девочке шапка‑невидимка.
Елена спустилась в подвал к раздевалкам, где лежала военная форма. Там она внезапно увидела такое, что остановилась на месте как вкопанная. Внизу восемь или десять прыщавых юнцов джабовских семей прижали к стенке школьницу, которая, как догадывалась Елена, была беженкой из Каламетского каньона. Они зажали ей рот ладонью и тащили в мужскую раздевалку.
Парни были так захвачены своим гнусным делом, что не заметили появления Елены и не слышали, как она открыла дверь.
Елена знала жертву в лицо. Девочку звали Дэна Миндел. Ей недавно исполнилось пятнадцать лет. Ходили слухи, что ее вместе с родителями недавно переправили с Джефферсона тамошние повстанцы, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Елена сжала отполированное временем дерево перил с такой силой, что у нее захрустели пальцы. Ей были понятны намерения юных джабовцев. Они хотели унизить Дэну Миндел, желали продемонстрировать ей и другим беженцам, что, хотя те и сумели скрыться с Джефферсона, ДЖАБ’а все равно считает их отребьем и властна над их судьбами даже на Вишну.
На цыпочках Елена поднялась в помещение с инвентарем и снарядами. Там она взяла корзину с бейсбольными мячами, спортивный деревянный меч и пригоршню метательных звезд. По соображениям безопасности у них были затуплены грани и концы, но в умелых руках они могли быть опасным оружием…
Потом Елена бесшумно проскользнула на лестницу. Урок уже начался, и вокруг никого не было. Спустившись к дверям коридора, ведущего к мужской раздевалке, Елена осторожно заглянула в стеклянное окошко двери. Один из мерзавцев остался караулить возле нее. Впрочем, он стоял к ней спиной и тянул изо всех сил шею к углу, стараясь получше разглядеть происходившее. Это стало его первой и роковой ошибкой.
Елена беззвучно отворила дверь. Теперь ей были хорошо слышны пронзительные стоны жертвы и гогот парней. Потом затрещала одежда. Вот кто‑то врезал девочке оплеуху. Елена прикидывала, где именно находятся Дэна и ее палачи, но звук расстегиваемых молний заставил ее поспешить.
Взяв меч в левую руку, она изо всех сил запустила тяжелым кожаным мячом в голову стоявшего в коридоре парня. Мяч ударил его над самым ухом, и он рухнул на пол. Стук явно привлек чье‑то внимание.
«Что за черт!..» – выругался кто‑то высоким ломающимся голосом.
Елена не дала мерзавцам опомниться. Выпрыгнув из‑за угла, она высыпала всю корзину мячей прямо под ноги поднимавшимся с пола насильникам. Пока те спотыкались о мячи, Елена начала кидать в них метательными звездами, стараясь попасть в пах, в глаз или в горло. Половина парней с воплями тут же попадала на пол. Остальные бросились на Елену. Первые двое получили деревянным мечом с такой силой, что у них хрустнули кости.
Присев, Елена без труда уклонилась от беспорядочных ударов ринувшихся на нее молодчиков и сумела толкнуть их в спины так удачно, что они с размаха врезались в стену. Елена перемещалась легко и свободно. Она держала в поле зрения весь коридор, прикидывая, как действовать дальше. Она видела и слышала все, даже раздавшиеся на лестнице голоса. Кто‑то говорил на диалекте каламетских фермеров. Девочку, лежавшую у ног Елены, уже искали. Голоса все еще звучали где‑то наверху, когда последний из устоявших на ногах несостоявшихся насильников попытался удрать вглубь коридора, но запнулся о мяч и растянулся на полу. Елена шагнула к нему и пнула его в висок. Не так сильно, чтобы убить, но достаточно, чтобы парень больше не дергался. Тяжело дыша, Елена несколько мгновений стояла среди неподвижных тел и наконец с удивлением поняла, что победила.
Схватка длилась не больше минуты. Дэна съежилась на полу, всхлипывала и дрожала. Ее платье и белье были изорваны в клочья. Елена присела над девочкой и вложила в ее трясущиеся пальцы рукоять деревянного меча. Дэна подняла глаза и наконец поняла, кто перед ней. Потом она услышала голоса друзей, повернулась к двери и попыталась что‑то крикнуть в ответ, но ее горло издало лишь чуть слышный хрип.
– Сюда! – крикнула Елена так громко, что Дэна вновь задрожала. – Сюда! В мужскую раздевалку!
Потом Елена бросилась бежать, перепрыгивая через мячи. Через заднюю дверь раздевалки она выбежала в коридор, пронеслась мимо помещений для борцов и штангистов и снова оказалась в большом зале, по которому и проследовала неторопливой походкой ко второй лестнице, ведущей в женскую раздевалку. Пройдя мимо бревен и брусьев, на которых занимались гимнастки, девочка добралась до нужного ей помещения, надела военную форму и явилась на полигон всего с четырехминутным опозданием. Но сосредоточиться на том, что говорил и показывал инструктор, ей было трудно. Первый шок прошел, и Елену захлестнул целый круговорот мыслей и чувств, – лютая ненависть, от которой ее всю трясло, страх того, что ее исключат из школы или даже посадят в тюрьму по обвинениям очнувшихся негодяев… Вместе с этим Елену терзала боль, которая, оказывается, еще не утихла и стала только сильнее. Ведь подонки, которых она чуть не убила возле раздевалки, в сущности, ничем не отличались от тех, кто застрелили ее маму!
Сегодня в каждый удар по спортивным снарядам Елена вкладывала всю свою ненависть.
А что могло произойти, если бы не появились друзья Дэны? Неужели она убила бы этих парней?! А как ей этого хотелось! И она вполне могла это сделать!
Елену трясло от ярости, и ее удары были неточными.
«Какой же из меня выйдет военный?! – упрекала себя девочка. – Но ведь папа никогда не говорил мне, что должен чувствовать офицер после боя и как ему бороться с ослепляющей ненавистью!»
Она кое‑как дотянула до конца занятия, которое к тому же было прервано появлением полиции и «скорой помощи». Вместе с остальными курсантами Елена следила за тем, как автомобили умчались под вой сирен в ближайшую больницу, и ждала, что ее вот‑вот арестуют полицейские, допрашивавшие учителей и других учащихся, но никто даже не взглянул в ее сторону.
Казалось, на ней опять шапка‑невидимка.
Всю ночь Елена вздрагивала от малейшего шума, боясь, что это явилась полиция, но никто так и не пришел. Потом девочка посмотрела программу новостей и начала понимать, почему ее персону оставили в покое.
«В одной из школ столицы произошел инцидент на почве внутренних конфликтов среди эмигрантов с Джефферсона. Группа сыновей высокопоставленных чиновников ДЖАБ’ы напала на дочь каламетских фермеров. Их нападение было отражено другими учащимися из Каламетского каньона. Министр внутренних дел Вишну лишил напавших на девочку молодых людей права учебы на нашей планете. Пострадавшая девочка и ее родители не выдвинули никаких обвинений против нападавших, но те будут высланы с Вишну сразу после выписки из больницы.
Посол Джефферсона заявил протест по поводу этого решения, обвинив Министерство внутренних дел Вишну в лицемерии и предвзятом отношении к некоторым гражданам его планеты. В ответ министр внутренних дел Вишну выступил с официальным заявлением, в котором предупредил, что в связи с участившимися конфликтами между беженцами с Джефферсона и находящимися на Вишну членами семей руководства ДЖАБ’ы, въездные визы последним отныне будут выдаваться после тщательного изучения личных дел подавших заявление. Совет Министров Вишну в полном составе заявил, что не потерпит распространения внутренних конфликтов Джефферсона на почве нашей планеты».
Выслушав это, Елена погрузилась в размышления, а ее отец сказал:
– Местному правительству давно пора что‑нибудь предпринять. И как это здесь раньше не было драк?!. Надеюсь, бедная девочка не очень пострадала… А что будет, если на Джефферсоне джабовцы начнут срывать зло на оставшихся фермерах?!.
Елена затаила дыхание. Такие последствия ее поступка не приходили ей в голову. Спасая Дэну, она думала, что поступает правильно. Она и сейчас в этом ни капли не сомневалась, но она и представить себе не могла, что из‑за нее могут пострадать невинные люди где‑то там, на далекой родной планете. Впрочем, возле дверей раздевалки Елене некогда было размышлять, она и так еле успела… Утешаясь этой мыслью, девочка все же невольно вспомнила о том, что говорил ее отец о главной цели занятий на курсах. Она сумела принять решение в сложной ситуации, но теперь ей самой и многим другим придется расхлебывать последствия этого решения. Как же трудно думать за других!
На следующий день в школе Елена почувствовала себя в центре скрытого пристального наблюдения. Нет, за ней следили не юные джабовцы, а дети каламетских фермеров. Причем все! Елене было не по себе от взглядов тех, кто за последние два с половиной года ни разу не взглянул в ее сторону. К обеду это надоело самолюбивой девочке, она разозлилась, перестала прятать глаза и начала дерзко смотреть на своих соучеников. Наблюдавшие за ней смущенно опускали головы.
К концу уроков Елена была готова спрятаться от чужих взглядов в первую попавшуюся крысиную нору, но ей опять было нужно на полигон. Сегодня она занималась не лучше, чем вчера. Ее много раз бросали на землю инструктор и другие курсанты. Теперь Елена уже не сомневалась в том, что ей не удастся испытать себя на прочность в бою. Ведь ее отчислят за непригодность уже во время учебной программы!
К концу занятия Елена так злилась на себя, что была готова затеять новую драку, лишь бы спустить пары. Приняв душ и переодевшись, она вышла из раздевалки и увидела, что дорогу к выходу из спортзала ей преграждают человек пятнадцать соучеников – выходцев из Каламетского каньона. Ей захотелось опять удрать через мужскую раздевалку, но на этот раз деваться было некуда. Несколько томительных мгновений царило многозначительное молчание. Его нарушил высокий парень с обветренным лицом. Они с Еленой учились в разных классах, но она знала, что его зовут Ежи Макомбо.
– Почему ты это сделала? – спросил он. – Ты же одна из них!
Елена сразу поняла, кого именно он имеет в виду.
– Не ваше дело, – холодно ответила она, стараясь скрыть раздражение и страх.
Ей совсем не хотелось драться. К тому же у нее в руках не было даже палки. Конечно, мужественный человек может обойтись и без нее, но когда перед тобой пятнадцать человек…
– Не наше дело? – переспросила вышедшая вперед Мелисса Харди, одноклассница Елены. – Вот уж нет! Теперь это наше дело… Так почему?
Елена смерила взглядом Мелиссу. Она не собиралась с ней драться, но готовилась к психологическому поединку. Мелисса смотрела на Елену не враждебно, а, скорее, удивленно, и та покачала головой.
– Нет. Все‑таки это не ваше, а мое дело. Никто не заставлял меня драться с девятью подонками.
– Она действительно никогда с ними не разговаривала, – пробормотал кто‑то за спинами у остальных. – Ни разу! Я вам точно говорю! А они не дружили с ней!
– Стали бы они дружить с дочерью «этенского мясника»! – усмехнулся Ежи. – Да они на десять метров к ней не подойдут. И я тоже!
– Сделай такое одолжение, – ледяным тоном сказала Елена.
Внезапно Мелисса с возмущенным видом повернулась к друзьям:
– Как бы то ни было, а благодаря ей они успели только порвать на Дэне одежду. Да не будь Елены, они изнасиловали бы ее, а то и что‑нибудь похуже! А ведь нам всем давно хотелось переломать им кости, но мы не смели! Похоже, мы умеем только болтать. А Елена не побоялась схватиться с ними в одиночку! Мы не имеем права ее оскорблять!
– И все‑таки скажи, почему ты это сделала?! – воскликнула она, снова повернувшись к Елене.
Поняв, что в ее жизни опять наступил один из тех моментов, которые резко меняют жизнь человека достаточно умного, чтобы узнать их, и достаточно мужественного, чтобы за них ухватиться, Елена вспомнила гул двигателя линкора, душераздирающие вопли за окном и внезапно наступившую там мертвую тишину.
– В мой последний вечер на Джефферсоне, – глухо проговорила она чужим голосом, – я попала на марш протеста каламетских фермеров. Со мной были две моих лучших подруги. Когда пэгэбэшники арестовали кооператив Хэнкоков, мы с Эми‑Линн и Элизабет решили пойти на демонстрацию фермеров и узнать всю правду.
– Потом президент Зелок, – продолжала Елена, с трудом выговорив это ненавистное имя, – приказал линкору давить людей на улице Даркони, а мы с подругами как раз были там.
– Моя мама… – сказала Елена, запнулась и замолчала.
Мелисса опустила глаза. Все знали, что Кафари Хрустинову застрелили полицейские, но никто не знал – при каких обстоятельствах.
– Мама втащила меня в окно. Она выдернула меня из‑под самых гусениц. Мои подруги пробирались к окну за мной, но не успели… Вы знаете, что остается от человека, когда по нему проедется сухопутный линкор?.. А ведь он раздавил несколько сотен человек только перед рестораном, где мы укрылись! Ну и что от них осталось? Кровавая каша! Вроде томатной пасты вперемешку с зубами и волосами…
Кто‑то ойкнул, но Елене уже было все равно.
– Потом мы с мамой ползли по канализационной трубе. Всю ночь! По колено в дерьме и крови! А на улице резали на куски фермеров из джабхозов. Потом эти куски развешивали на столбах и поджигали дома… Наконец мы добрались до космопорта, и мама спрятала меня в контейнер. Потом ее застрелил какой‑то полицейский… А знаете, что для меня вчера было самым трудным? Не убить этих ублюдков!.. А теперь оставьте меня, пожалуйста, в покое!
Елена зашагала вперед, и никто не осмелился преградить ей путь. Она уже преодолела половину спортивного зала, когда ее догнала Мелисса.
– Елена! Подожди!
Сама не зная зачем, Елена остановилась. К ней подбежала запыхавшаяся Мелисса. Елена молча смотрела девочке прямо в удивленные серые глаза.
– А я‑то не могла понять, почему ты уехала с Джефферсона, – негромко проговорила Мелисса, – зачем ты так упорно учишься и зачем тебе эти курсы и айкидо. Джабовцы этим не занимаются…
– Знаешь, – внезапно заморгав, пробормотала она, – мне очень жаль, что твою маму и подруг…
– На улице Даркони задавили моего брата, – поспешила добавить она, прежде чем Елена успела ответить ей что‑нибудь едкое.
Девочки посмотрели друг другу в глаза, и Елена почувствовала, как оттаивает ее сердце. Она с трудом перевела дух и прошептала:
– Я очень во многом виновата…
– Представляю, как тебе тяжело! – сказала Мелисса.
– Не представляешь, – покачала головой Елена. – Я вернусь и убью их! Всех!
Мелисса затаила дыхание. Потом у нее в глазах вспыхнул огонь, от которого даже у Елены прошел холодок по спине.
Когда Мелисса заговорила снова, ее голос звенел, как сталь:
– Я поеду с тобой!
Елена вновь оценивающе взглянула на Мелиссу и приняла решение:
– Хорошо! Вдвоем быстрее справимся!
В ее словах прозвучали угроза и клятва, которую девочки скрепили крепким рукопожатием.

II

Кафари очень похудела. За четыре года партизанской войны она стала мускулистой и опасной, как яглич, мясо которого ей иногда приходилось есть. Ягличей в отряде пришлось попробовать всем, прибегая к помощи таблеток с ферментами, помогавшими расщепить чужеродные белки на молекулы, которые человеческий желудок мог худо‑бедно переварить. О нормальной пище бойцы Кафари почти позабыли, зато у них было полно таблеток, захваченных на складах фармацевтической продукции и рыбоперерабатывающих комбинатах.
В пещеру, где на этой неделе размещался штаб Кафари, вошел Дэнни Гамаль. Его лицо было испещрено шрамами от пыток, и Дэнни походил бы на настоящего головореза, если бы не его добрые глаза. Его жена Эмилия чудом уцелела в этой мясорубке, и через шесть месяцев после освобождения базы «Ниневия» у них родился первенец. Партизанский отряд был не лучшим местом, где может провести свое младенчество маленький человечек, но его появление на свет подбодрило бойцов Кафари, напомнив им, что жизнь может быть иногда прекрасной даже среди крови и лишений. Малыш стал любимцем всех повстанцев, а Эмилия, которая кормила его грудью и не могла участвовать в стремительных ночных рейдах, научилась у Кафари взламывать самые сложные компьютерные сети и расшифровывать добытую информацию.
– Коммодор, – сказал Дэнни, одним этим обращением дав Кафари понять, что в лагере находится кто‑то помимо ее самых близких соратников. – Возвращаются отряды, отправленные за продовольствием. Они хорошо поработали. Напали на три продуктовых склада и уничтожили все, что не смогли унести. Завтра в городах опять начнут выть голодные безработные, а ДЖАБ’е придется урезать их пайки.
– Отлично! – ответила Кафари, и они с Дэнни обменялись понимающими улыбками.
– Поступили и другие донесения, – добавил Дэнни.
– Говори!
– Отряд «Гамма‑5» выполнил задание без потерь.
– Слава богу! – прошептала Кафари, прикрыв усталые глаза рукой.
Отряд «Гамма‑5» отправился к изолятору временного содержания в Лакоске, чтобы помешать отправке всех находившихся там заключенных в «исправительно‑трудовой лагерь» Ханатос. Бойцы Кафари должны были освободить из бараков более пяти тысяч каламетских фермеров, обвиненных в антиправительственной пропаганде и подрывной деятельности. Среди них оказалось на удивление много горожан, взбунтовавшихся от постоянной жизни впроголодь, и несколько простых мародеров. Ловкие программисты Кафари проникли в базы сверхсекретной информации, содержавшейся в компьютерах изолятора, и выяснили, что заключенных из его бараков отправят в Ханатос завтра утром.
Поэтому отряду «Гамма‑5» пришлось нанести удар немедленно. Попутно он должен был устранить судью, вынесшую приговор несчастным. Судья Рада нажила огромное состояние, основывая свои решения на прецедентном праве. Это право позволяло судьям конфисковать собственность осужденных для того, чтобы «осуществлять над ней опеку в интересах всего народа Джефферсона, используя ее на благо общества и защиту окружающей среды». На самом деле, судьи просто присваивали деньги, вырученные от продажи собственности осужденных, «в качестве справедливого вознаграждения за труд по управлению вверенной их опеке собственностью».
Рада выделялась лживостью и алчностью даже среди остальных вороватых и насквозь продажных судей Джефферсона. Лишь за последние полгода она осудила полторы тысячи ни в чем не повинных людей. Большинства их уже не было в живых. Их отправляли в лагерь Ханатос, где заключенных ждала страшная смерть от голода, каторжного труда и издевательств. А еще охранники выгоняли их в населенные ягличами леса и делали ставки на то, кто сколько продержится, прежде чем ягличи разорвут несчастного на куски.
Кафари уже пыталась освободить заключенных Ханатоса. Всего шесть дней назад она предприняла отчаянную попытку сделать это, во время которой погиб весь ее отряд. Своей жизнью бойцы заплатили за свободу всего пяти заключенных, сумевших сбежать во время суматохи. Четверо из них погибли в кишевших ягличами лесах, в глубине которых джабовцы весьма предусмотрительно и построили лагерь.
После гибели всех бойцов отряда, ни один из которых не пожелал сдаться живым, ДЖАБ’а приступила к карательным операциям. Пэгэбэшники расстреляли по пятьдесят заключенных и арестовали еще по двести фермеров за каждого погибшего в Ханатосе охранника. Среди фермеров, погибших во время карательных арестов, были Валтасар и Марифа Сотерис. Дед Кафари своими руками застрелил любимую жену, чтобы она не попала в лапы палачей, а затем взорвал свой дом, унеся с собой в могилу двадцать пэгэбэшников.
В тот момент, когда она узнала эту страшную новость, Кафари как раз рвало не желавшим перевариваться мясом яглича. Потом она безудержно рыдала в объятиях Дэнни, который вытирал ей слезы мокрым полотенцем. Кафари все еще трясло, когда он усадил ее рядом с собой и стал рассуждать о том, какой ответ они могут дать ДЖАБ’е.
В итоге они ударили по тщательно охранявшемуся изолятору в Лакоске и спасли последнюю партию жертв судьи Рады, пока тех не успели отправить в Ханатос. А еще Кафари страстно желала, чтобы участь Рады послужила предостережением остальным судьям. И вот свершилась месть.
– Где ее поймали? – не скрывая злорадства, спросила Кафари.
– Она сидела на горшке, – с невозмутимым видом ответил Дэнни. – Потом зачем‑то засунула голову в унитаз и…
Вопросительно подняв бровь, Кафари ждала продолжения.
– И захлебнулась в собственном дерьме! – отрезал Дэнни.
– Какая красивая смерть! – Кафари надеялась, что после такого предупреждения дрогнут даже очерствевшие сердца Витторио и Насонии Санторини.
– Скольких мы сегодня освободили? – спросила она.
– Пятьсот семнадцать человек. Согласно вашему приказу, их разбили на группы и спрятали в разных местах. Все прошло гладко. В изоляторе уже приготовили автобусы для отправки заключенных в лагерь. Ими‑то мы и воспользовались. Теперь спасенные спрятаны в заброшенных шахтах в разных частях Дамизийских гор.
– Отлично! – В свое время Кафари приказала подготовить заброшенные шахты для приема людей. Кроме того, она велела каламетским фермерам рыть под домами и амбарами бомбоубежища с воздушными фильтрами на случай биохимической атаки. Ей было не забыть нервно‑паралитический газ, которым она чуть не надышалась тогда в Мэдисоне. Саймон был убежден, что ДЖАБ’а сама полила им своих сторонников, чтобы возмутить городское население накануне президентских выборов.
Сейчас у Витторио Санторини достаточно денег на компоненты для самого страшного биохимического оружия! Убежища в городах построили сто лет назад, а у фермеров их до сих пор не было. По совету Кафари лопаты жителей Каламетского каньона, Симмерийского каньона и сотен других стали яростно вгрызаться в почву, а кирки – неистово дробить скалы.
Однако Кафари была не в праве просить фермеров спрятать у себя пятьсот семнадцать человек, освобожденных в Лакоске. ДЖАБ’а будет искать этих людей именно там, установив за сельскими жителями слежку с помощью сверхсовременных электронных устройств. Нельзя рисковать жизнью ни в чем не повинных людей, а самой Кафари не прокормить такую толпу бывших заключенных!
– Вчера с Мали прибыл корабль «Рани», – сказала она Дэнни. – На нем прилетел наш друг Гришанда. Ты его знаешь. Я хочу отправить с ним на «Рани» все пятьсот семнадцать человек.
– Вряд ли Гришанда пойдет на такой риск.
– Ты так думаешь? – скептически произнесла Кафари. – А по‑моему, пойдет. Если, конечно, хочет продать нам свой товар.
– Кстати, – с невеселой усмешкой сказал Дэнни. – Я на всякий случай привез сюда кое‑кого из тех, кого мы спасли в Лакоске, и, конечно же, Атитию. Если хочешь, они примут участие в переговорах.
– Это ты здорово придумал, Дэнни! – воскликнула Кафари, вспомнив об Атитии Бен Рубен, единственной заключенной, которой удалось бежать из Ханатоса. – Да, не забудь передать бойцам «Гаммы‑5», что они молодцы!
Дэнни кивнул и протянул Кафари толстый пакет, только что доставленный посыльным.
Кафари изучила его содержимое и негромко присвистнула:
– Вот это да!
В пакете лежали документы, найденные дома у славившегося жестокостью окружного начальника полиции госбезопасности: письма, донесения, предписания из штаба ПГБ, в которых говорилось о ближайших действиях полиции и графике их выполнения.
– Надо снять с этих документов копии и переправить их на Вишну, – сказала Кафари, которая считала необходимым, чтобы за пределами Джефферсона знали о том, что происходит на ее родной планете.
– Будет исполнено.
– Ну вот и отлично… Что‑нибудь еще?
– Пора перебираться на новое место, но сначала надо поговорить с нашим гостем. Обе луны сели, часовые выставлены. Гость ждет в грузовике.
– Приступим, – сказала Кафари, уже упаковавшая компьютер и свои нехитрые личные вещи.
Она надела командный шлем, спрятавший ее лицо. Грудь ей стягивала тугая повязка, в комбинезон были подложены большие подплечники. Лишь самые близкие ее друзья знали, кто она такая, а все остальные даже и не догадывались, что их командир – женщина.
Кафари вышла из пещеры, благодаря Бога за то, что он миллионы лет позволял своим дождям и ветрам рыть в Дамизийских горах глубокие каньоны и впадины, без которых ее бойцам негде было бы спрятаться.
У входа в пещеру стоял Аниш Балин, браво отдавший Кафари честь. Она ответила на его приветствие и кивнула бойцам, грузившим снаряжение на лошадей, мулов и маленькие аэромобильчики. Повстанцы даже ночью не перемещались в больших количествах и не использовали крупных транспортных средств, потому что «Блудный Сын» имел доступ к джефферсонским разведывательным спутникам, пристально следившим за всеми перемещениями на поверхности планеты. Кафари старалась, чтобы ее отряды двигались незаметно.
Вот и теперь для переезда ее штаба потребовались только один грузовик, три маленьких аэромобиля и десяток вьючных животных. Всю ночь им предстояло двигаться маленькими группами. Выбранная для нового штаба пещера находилась в нескольких километрах к югу. Одни отряды должны были добраться до нее окольным путем еще нынешней ночью. Другие достигнут ее лишь через сутки, а третьи – еще позже!
– Жду ваших приказаний, – сказал Аниш Балин.
– Вы их знаете, полковник. – В шлеме Кафари был специальный динамик, менявший тембр ее голоса, и густой бас «коммодора Ортона» не имел ничего общего с голосом Кафари Хрустиновой.
Теперь – если только кто‑нибудь из ближайших друзей не проболтается или не предаст ее – никому и в голову не придет, что восстанием на Джефферсоне руководит уже четыре года числящаяся среди мертвых супруга полковника Хрустинова.
А ведь ей приходилось не только сражаться, но и обеспечивать своих бойцов снаряжением, поступавшим с Вишну. Без помощи Саймона у них давно бы кончились патроны, ракеты и мины, необходимые для долгой и изнурительной борьбы с сухопутным линкором 20‑й модели. Но руководители ДЖАБ’ы скоро догадаются, что повстанцы получают оружие и боеприпасы из других миров. Братец и сестра Санторини не так глупы, чтобы не смекнуть, в чем тут дело.
Впрочем, джабовцы уже поняли, что посылать шпионов в Каламетский каньон – бесполезно. Ни один горожанин не мог выдавать себя за фермера так искусно, чтобы обвести вокруг пальца бойцов Кафари. Дело в том, что ни руководство ДЖАБ’ы, ни простые жители городов не знали жизни фермеров и не понимали кодовые фразы, которые Кафари и ее командиры использовали для общения со своими бойцами.
Например, фраза «в субботу вечером танцы у Кошачьего Когтя» говорила не просто о вечеринке, а о хорошо известном всем каламетским фермерам событии, произошедшем почти сто двадцать лет назад, когда во время субботних танцев на ферме возле утеса Кошачий Коготь на Джефферсон напали яваки. Тогда собравшиеся на праздник фермеры бросились прятать детей в подвалы, схватились за оружие и оказали явакам такое же яростное сопротивление, как и Кафари с Дэнни Гамалем сто лет спустя.
Любой каламетский фермер, услышавший о «субботних танцах у Кошачьего Когтя», сразу начинал спрашивать, где лежит оружие, городской же шпион выдавал себя тем, что пускался в длительные расспросы. Таких чаще всего расстреливали.
Кафари подозревала, что джабовцы могут появиться в штабе «коммодора Ортона» под видом людей с других планет, выдавая себя за представителей поставщиков оружия. Поэтому Кафари, как правило, не встречалась лично с теми, кто снабжал ее всем необходимым с Мали или Вишну. Более того, вновь прибывшие оружие и боеприпасы тщательно проверялись на наличие химических меток, по которым их местоположение можно было бы определить с орбиты.
Заботясь о собственной безопасности, Кафари приказала работникам своего штаба не пользоваться оружием и боеприпасами, поступившими из других миров или даже захваченными во время периодических рейдов на джабовские арсеналы. Они носили только оружие, захваченное во время самого первого нападения на арсенал у Барренского утеса, на котором не могло быть никаких меток или жучков.
Кафари прошла к своему командному автомобилю, похожему на допотопный фургон с дырявыми бортами. На самом деле он был напичкан самым совершенным оборудованием, какое только удалось заполучить на Вишну. В настоящий момент в этом фургоне сидел и «гость» повстанцев – человек, предложивший продать им оружие и заявивший, что у него есть важные новости лично для коммодора Ортона. Этого человека предварительно раздели до гола и обыскали с такой тщательностью, на какую был способен только Дэнни Гамаль. В результате этого проводившегося при помощи целого арсенала медицинских инструментов унизительного и болезненного осмотра не было обнаружено ничего подозрительного.
Гостя усыпили при помощи легких наркотиков и доставили в штаб Кафари. Она поговорит с ним, не раскрывая лица. Потом его снова погрузят в сон и отвезут в город, откуда он отправится на Вишну. Если же его поведение покажется подозрительным, его убьют, а труп бросят там, где гуляют голодные ягличи.
Кафари забралась в фургон и прошла в самый его конец. Дэнни Гамаль поднялся туда вслед за ней и закрыл за собой двери. Уже сидевший в фургоне Красный Волк кивнул Кафари, которая заняла место за столиком, по другую сторону которого сидел с завязанными глазами гость. Он был прикован наручниками к креслу, из которого ему было не достать Кафари даже ногой. На нем были одежда и обувь, в которые его нарядили люди Кафари.
Кафари села в кресла и сжала в руке рукоятку пистолета, с которым никогда не расставалась. Несколько мгновений она разглядывала сидевшего перед ней человека. Он был маленького роста, а его кожа была еще темнее, чем у нее, несмотря на четыре года, проведенные ею под палящим солнцем Дамизийских гор. Как и многие уроженцы Вишну, он был худощав. Прямые черные волосы спадали на плечи мужчины.
Кафари не сняла шлема, опасаясь ускользнувших от внимания ее людей микрокамер, которые могли быть имплантированы в кожу торговца оружием. Она показывала лицо лишь самым близким и верным друзьям.
Заметив, что сидящий напротив ее человек утомлен I испытаниями, пройденными за последние сутки, Кафари сразу перешла к делу.
– Мне сказали, – негромко пробасила через динамик Кафари, – что вы хотите мне что‑то сообщить. Слушаю вас, господин Гришанда.
Гришанда повернулся на ее голос.
– Да. Мне надо поговорить с коммодором Ортоном, – его слова звучали весьма спокойно.
– Слушаю вас, – повторила Кафари.
– А нельзя ли развязать мне глаза и освободить руки?
– Может, вам еще и ключи от моей спальни?
К удивлению Кафари, Гришанда ослепительно улыбнулся:
– Осторожность – залог здоровья командира повстанцев… Ладно, буду говорить вслепую.
Решив не задавать наводящих вопросов, Кафари молчала.
– У моих хозяев есть для вас кое‑что интересное, – так же невозмутимо продолжал Гришанда.
Кафари по‑прежнему молчала.
– Мне говорили, что у вас есть тяжелая артиллерия, – сказал он, скорее спрашивая, чем утверждая.
– Джабовцы могут и не такое наговорить! Не всему следует верить.
Гришанда усмехнулся.
– Не вижу ничего смешного, – нахмурившись, сказала Кафари. – Не забывайте, что вы полностью в моей власти.
– А вы не забывайте, что я – индус, – пожав плечами, ответил Гришанда. – Мы верим, что существуем в разных ипостасях на протяжении многих тысяч лет. И каждый раз возрождаемся все более и более совершенными существами. Не скажу, что я в восторге от своей нынешней жизни и очень надеюсь на лучшее в следующей. Так что в вашей власти сделать мне большое одолжение…
С этими словами Гришанда подарил Кафари очередную ослепительную улыбку.
Кафари невольно усмехнулась:
– Вы идеально подходите для вашего задания… А почему вас интересует моя артиллерия?
– Меня интересует не то, что у вас есть, а то – что может быть.
Кафари задумалась:
– Ну и что же вы можете мне предложить?
– Трехсотпятимиллиметровые самоходки.
– Откуда они у вас? – подскочив в кресле, спросила Кафари.
– Значит, они вас интересуют? – вновь улыбнулся Гришанда.
Поборов нетерпение, Кафари молчала. Она опасалась ловушки, замаскированной под заманчивое предложение.
– Вы терпеливы, друг мой, – сказал Гришанда. – Это очень хорошо. Чтобы получить мой товар, вам потребуется много терпения и осторожности… Мы знаем, какую опасную борьбу вы ведете, и хотим вам помочь… Если, конечно, договоримся о цене…
– Дело не только в цене…
Гришанда перестал улыбаться и, несмотря на наручники, выпрямился в кресле.
– Совершенно верно, – негромко проговорил он таким тоном, словно Кафари только что прошла какое‑то тайное испытание. – Что ж, коммодор Ортон, я сам отвечу на некоторые вопросы, которые вы пока не задали.
Поудобнее устроившись в кресле, Кафари приготовилась слушать Гришанду хоть всю оставшуюся ночь.
– Когда началась война, – начал назвавший себя Гришандой человек, – с той стороны Силурийской бездны стали прибывать корабли с беженцами, спасавшимися от яваков. Некоторые из этих беженцев жили раньше в мирах, располагавших тяжелой артиллерией. Она не могла отбить нападение яваков, но задержала их настолько, что часть населения успела бежать на кораблях… Да будет вам известно, коммодор, – на Вишну прибыло гораздо больше звездолетов с беженцами, чем на Джефферсон. Уцелевшие люди были в панике. Они мечтали оказаться как можно дальше от свирепствовавших яваков. Во время бегства с родных планет они захватили с собой уцелевшую тяжелую артиллерию и, высадившись на Вишну, захотели ее продать, чтобы на вырученные средства улететь еще дальше…
Кафари заметила, как у Дэнни Гамаля загорелись глаза, а Красный Волк заерзал на стуле. Гришанда сумел овладеть вниманием слушателей.
– Ну что, интересуют вас эти орудия? – снова спросил он.
Кафари опять не спешила с ответом. Если Гришанда знает свою работу, он почувствует ее интерес без слов. Как бы сделать так, чтобы никто не только не увидел ее лица, но и не сумел прочитать ее мысли?! Может, хоть долгое молчание смутит самоуверенного индуса?!.
– Полагаю, – наконец сказала она, – что ваша цена выходит за пределы наших возможностей.
– Я бы не торопился с выводами. Не забывайте, что окрестностях наших звездных систем сейчас царит относительное спокойствие и тяжелая артиллерия почти никому не нужна.
«Никому, кроме вас», – мог бы добавить Гришанда, но все его и так поняли.
– А вы не боитесь, что снова появятся яваки? – с нарочитым удивлением в голосе спросила Кафари. – Ведь для этого им достаточно пересечь бездну!
– Сейчас явакам не до нас, – отмахнулся Гришанда с беспечной улыбкой добавил: – Первый удар яваков все равно придется по Джефферсону. Выходит, тяжелая артиллерия вам нужнее.
– Она нас не спасет, – пробормотала Кафари.
– А как же ваш линкор? – Гришанда, звеня наручниками, заерзал в кресле.
– Это не наш линкор! – отрезала Кафари.
По лицу Гришанды стало ясно, что он все еще считает линкор защитником и спасителем человечества. Ничего удивительного, ведь он не видел, как эта чудовищная машина давит гусеницами беззащитных людей.
Впрочем, восклицание Кафари заставило индуса о многом задуматься. Кажется, он попытался представить, как чувствуют себя те, на кого охотится линкор.
– Ну да, – наконец проговорил Гришанда. – Линкор действительно не ваш. Но ведь он запрограммирован так, чтобы защитить ваш мир от яваков!
– Представьте себе, – негромко добавил он, – что будет, если они снова появятся здесь. Сколько продержится картонная империя Витторио Санторини?.. Вы думаете, мы на Вишну ничего не понимаем?.. Конечно, Санторини мастер пропаганды. По официальным джабовским каналам на Вишну и Мали поступают только байки о счастливой жизни на Джефферсоне. А Санторини сорит у нас деньгами. Особенно на Мали…
Кафари нахмурилась, стараясь понять, к чему клонит Гришанда.
– Продолжайте, – сказала она.
– Санторини и среди моих соплеменников обвел вокруг пальца немало народа. Но ведь и команды космических кораблей не молчат. А беженцы с Джефферсона! А с некоторых пор у нас в колледжах и университетах появилось множество детей высокопоставленных джабовцев. По их поведению нетрудно понять, что на самом деле представляет собой ДЖАБ’а, на что она способна…
– И на что не способна… – с хитрой усмешкой продолжал индус. – Если яваки снова ударят по Джефферсону, джабовское правительство тут же разбежится. Его полиция госбезопасности умеет только запугивать безоружных людей, вымогать взятки у экипажей космических кораблей и закрывать глаза на поток контрабанды.
– А выстоят ли пэгэбэшники против явакских денгов и тяжелых крейсеров?! Или хотя бы против явакской пехоты?! – презрительно воскликнул Гришанда. – Ведь у вас больше нет боевой авиации!.. Если яваки или – не дай бог! – мельконы решат к нам наведаться, судьба Джефферсона будет зависеть только от ваших людей и сухопутного линкора. Считайте нас эгоистами, но нам хочется, чтобы ваша планета смогла хотя бы задержать инопланетных захватчиков на пути к нашей звездной системе.
– Линкор подчиняется правительству Джефферсона, – в очередной раз зазвенев наручниками, подытожил Гришанда. – А что, если это правительство возглавите вы?! Подумайте над этим, коммодор! Мы вот не исключаем такой поворот событий…
У Кафари захватило дух, но она постаралась сидеть тихо, как мышь. Гришанда безраздельно завладел ее вниманием. При мысли о появлении яваков у Кафари замирало сердце, но сейчас ее больше занимали мотивы, подвигшие индуса заговорить об инопланетном нашествии. Кто же он на самом деле?! Не очень‑то он похож на простого торговца оружием! А не работает ли он на Министерство обороны Вишну?! Кафари прищурилась. Правительству соседнего мира вряд ли нравится соседство джабовских фанатиков, и на Вишну наверняка с нетерпением ждут, когда она с ними разделается!..
Джабовцы разрушили экономику Джефферсона почти до основания. Еще чуть‑чуть, и она окончательно рухнет, а за ее крушением последует катастрофа. Озверевшие от голода джефферсонцы начнут рыскать в поисках пропитания. На Джефферсоне еще остались космические корабли, а в руках ДЖАБ’ы обширный арсенал оружия. Завладев им, пэгэбэшники превратятся в армию кровожадных мародеров. А куда им податься?! Естественно, на Вишну!
Будь Кафари на месте правительства Вишну и Мали, ее бы тоже чрезвычайно беспокоило положение, сложившееся на Джефферсоне. Несмотря на постоянные потери в сражениях с повстанцами, пэгэбэшников на этой планете еще великое множество. Пока Кафари не разнесла в пух и прах «Ниневию», школа на этой базе в течение десяти лет ежегодно готовила по пять тысяч сотрудников полиции государственной безопасности. Сейчас в распоряжении ДЖАБ’ы пятьдесят тысяч боевиков. Если эта орда ринется грабить другие планеты, Вишну серьезно пострадает, не говоря уже о Мали…
Гришанда предлагает ей самоходки, с помощью которых она может уничтожить линкор на Джефферсоне или овладеть им. В обоих случаях Витторио Санторини и пятидесяти тысячам его головорезов придет конец– Похоже, таинственный индус и впрямь сотрудник Министерства обороны Вишну или работает на него. С ним стоит иметь дело…
– Ну и сколько же у вас самоходок? И что вы за них хотите? – осведомилась Кафари.
– Значит, они вас интересуют? – свернул белоснежными зубами Гришанда.
– Меня интересует победа! Что же до вашего товара – пока не знаю. – Кафари старалась не выдать своих чувств.
Очередная улыбка Гришанды озарила сумрак, царивший в фургоне.
– Дорогой коммодор, я уверен, что мы договоримся.
– Посмотрим, – невольно улыбнувшись в ответ, сказала Кафари.
Дэнни Гамаль тоже улыбался до ушей. Хмурился лишь осторожный Красный Волк. Впрочем, Гришанда не видел выражения их лиц.
– Вы не пожалеете о нашей встрече, – заявил он.
– Очень хочется надеяться, – подавшись вперед, сказала Кафари.
Начались торги, от которых зависело очень многое. Целый час Кафари упорно сбивала цену, хотя на самом деле денег у повстанцев было полным полно. Ведь за самоходки заплатит ДЖАБ’а! Кафари, с ее командой программистов, не представляло особого труда взломать ее банковские счета на других планетах! На самом деле, все это время она думала о том, как бы лучше подать Гришанде важнейшее условие приобретения его оружия.
Наконец Гришанда согласился на предложенную повстанцами цену. Он сделал это с таким подавленным видом, словно вконец разорился, но про себя наверняка ликовал. Именно в этот момент Кафари решительно заявила:
– Сделка состоится лишь после выполнения вами одного нашего условия.
Блаженно расслабившийся было индус снова напрягся:
– Какого именно?
– Нам необходимо вывезти с Джефферсона очень важный груз.
– Чем же торгуют ваши повстанцы? – осторожно осведомился Гришанда.
– Этот груз не на продажу.
– В этом случае вы заплатите за его транспортировку, – нахмурившись, сказал Гришанда. – Цена будет зависеть от характера груза.
Кафари кивнула Дэнни Гамалю, который встал и покинул фургон, захлопнув за собой дверь.
– Что происходит? – поинтересовался индус.
– Ничего особенного… Кстати, у нас скоропортящийся груз. И его много.
– Ну уж нет! – внезапно взвился Гришанда. – Я не собираюсь вывозить с Джефферсона орду беглых каторжников! К тому же это очень рискованно!
Немного помолчав, Кафари сказала:
– Вам надо продать оружие, которое нужно мне. Но я куплю его лишь после того, как вы в целости и сохранности переправите мой груз на Вишну.
– Не говорите глупостей! – отрезал встрепенувшийся Гришанда, зазвенев наручниками так громко, словно пытался возмущенно замахать руками. – Без моих самоходок линкор всех вас передавит! Вы это знаете, и ДЖАБ’а знает это не хуже вас! К чему нам с вами так рисковать из‑за горстки уголовников?!
Ничего другого Кафари и не ожидала, но ее сердце все равно сжалось от боли. Гришанда, разумеется, ничего не знает. На Вишну вообще никто ничего толком не знает! Конечно, команды космических кораблей и беженцы не держат рот на запоре, но астронавты в основном обитаются в окрестностях космопорта. А беженцев в последнее время ДЖАБ’а почти перестала выпускать И никому не позволяет пользоваться средствами межзвездной связи! К тому же несчастным, угодившим в джабовские лагеря, обычно нет пути назад. Откуда же населению Вишну узнать, что на самом деле творится на Джефферсоне?! И даже Саймону нельзя рассказывать направо и налево о джабовских бесчинствах, чтобы не выдать важные сведения о Кафари и ее бойцах.
– Сейчас вы пожалеете о своих словах, – сказала Кафари индусу, который удивленно нахмурился, но промолчал.
Дверь отворилась, и в фургон влез Дэнни. С ним была девочка. Когда‑то она наверняка была хорошенькой и беззаботной. Ей было всего четырнадцать, но в ее потухших зеленых глазах мелькали тени страшных испытаний, сквозь которые она прошла, умудрившись остаться живой. На ее молодом лице мерцали глаза мертвой старухи. Два дня назад, когда Дэнни впервые привел Атитию в лагерь повстанцев, даже Кафари трудно было смотреть на нее без содрогания.
Захватив пистолет, Кафари встала с кресла, знаком приказав девочке сесть в него. Потом она удалилась за перегородку, скрывавшую биотуалет, которым пользовались бойцы на борту командного автомобиля. В перегородке имелась система видеонаблюдения, показывавшая на экране боевого шлема Кафари происходившее в остальной части фургона.
Атития молча села в кресло, а Дэнни развязал Гришанде глаза.
Индус заморгал. Скоро его глаза привыкли к полутьме и впились в сидевшую перед ним девочку. Разглядев ее лицо, он вздрогнул так, что наручники впились ему в запястья, и он даже что‑то воскликнул. Кафари не знала хинди, но ужас на лице Гришанды был красноречивее любых слов.
– Меня зовут Атития, – глухим голосом проговорила девочка. – Три месяца назад мне исполнилось четырнадцать лет. В это время я была в лагере Ханатос.
Гришанда поперхнулся. В мертвой тишине, царившей в фургоне, этот звук показался предсмертным хрипом. Сидевший за спиной у индуса Красный Волк вытащил из ножен нож и стал сосредоточенно дырявить им кожу подлокотника кресла.
– Вы знаете, что такое лагерь Ханатос? – внезапно спросила индуса Атития.
Тот лишь замотал головой, все еще стараясь прийти в себя. Впрочем, глядя, как Гришанда, не опуская глаз, смотрит на изуродованное лицо девочки, Кафари решила, что индусу не отказать в присутствии духа.
– А о профессоре Альве Манхольт вы что‑нибудь знаете? – неожиданно спросил Красный Волк.
Индус снова покачал головой.
– Она автор книги «Правдивая история Джефферсона», – коротко бросил Вакиз.
– При чем здесь какой‑то профессор? – нахмурившись, пробормотал торговец оружием.
– Альва Манхольт занимает важную должность в Мэдисонском университете, – продолжал Красный Волк. – Она знаменита на весь Джефферсон своими новаторскими взглядами на мировую историю. Впрочем, девяносто процентов ее «Правдивой истории» – чистой воды ложь. Однако именно по ее книгам учатся джефферсонские школьники.
– Этого и следовало ожидать, – сказал Гришанда, взглянув прямо в глаза суровому Красному Волку.
– Но какое отношение это имеет к?.. – с этими словами индус кивнул на Атитию.
– Альва Манхольт уничтожила всю информацию, противоречившую ее взгляду на историю. Она изымала книги из библиотек, стирала данные из информационной сети, не выносила ни малейшей критики.
Гришанда, явно собиравшийся снова спросить, при чем здесь изуродованная девочка, заставил себя промолчать и слушать, не сводя с Красного Волка вопросительного взгляда.
– Самое страшное преступление профессора Манхольт, – неумолимо продолжал Красный Волк, – заключается в ее злоупотреблении своим авторитетом. Пользуясь положением ведущего историка Джефферсона, она не преминула употребить все свое влияние для борьбы с большей частью населения родной планеты. По ее словам, эти люди просто опасны и, пока они существуют, честные, добропорядочные джефферсонцы не могут спокойно спать в своих постелях.
– Что же это за опасные люди? – нахмурившись, спросил Гришанда.
– Каламетские фермеры! – с горечью проговорила Атития, и торговец оружием совсем помрачнел.
– Что только не писала профессор Манхольт, – негромко продолжал Красный Волк, – доказывая, что каламетские фермеры не в своем уме и представляют собой угрозу для общества. Они – злокачественная опухоль, выросшая на теле нашей прекрасной планеты, которую, оказывается, колонизовали ненавидящие насилие идеалисты, проводившие большую часть времени в занятиях изящными искусствами и общении с природой.
– Бред какой‑то! – воскликнул Гришанда. – Кто же верит в эту чушь?!
– Очень многие, – с горечью в голосе ответил Красный Волк. – Уже почти двадцать лет ДЖАБ’а твердит, что информация, содержащаяся во всех вышедших раньше книгах и во всех существующих архивах, искажена фанатиками‑фермерами, вознамерившимися подделать историю родной планеты. Профессор Манхольт проводила чистки в библиотеках, объясняя их тем, что борется с фальсификациями. А сами фермеры, разумеется, собираются захватить власть на планете и перестрелять всех, кто не пожелает им подчиниться.
– Очень ловко обвинять врагов в собственных грехах, не так ли? – с горечью добавил Красный Волк. – И при этом уничтожать данные, чтобы вас не посрамили! Витторио и Насония Санторини умны и коварны. Они виртуозно играют на настроениях толпы уже двадцать лет. Толпа верит в то, во что ей приказывают верить, хотя и не слышит ни слова правды. Неудивительно, что Витторио и Насония Санторини обласкали Альву Манхольт, которая – «благодаря своему таланту и Божьей помощи» – вывела на чистую воду фальсификаторов джефферсонской истории. В каких‑то тайниках и на чердаках старых домов она якобы обнаружила чьи‑то спрятанные от кровожадных фермеров дневники и письма, авторы которых обличают во всех мыслимых и немыслимых грехах этих зверей в человеческом обличье. С тех пор слово «фермер» стало бранным, ведь именно фермеры осквернили рай, который создали для себя первые поселенцы на этой планете.
Гнусные фермеры стали выращивать продукты питания на цветущих лугах, построили зловонные фабрики по изготовлению консервов и подстрекали промышленников уродовать горы шахтами и строить заводы. При этом фермеры не забывали перелицовывать историю на свой лад. Они сговорились искоренить прекрасную цивилизацию первых поселенцев, насадив на ее месте культ насилия. Для этой цели эти лживые и кровожадные фанатики создавали у себя целые арсеналы оружия, мечтая о поголовном истреблении всех, кто хоть чем‑то на них не походит.
– Это безумие! – воскликнул ошеломленный Гришанда.
– Совершенно верно! – рявкнул Красный Волк. – Но вы еще далеко не все знаете.
– Как эта нелепая ложь привела к таким страшным последствиям? – пробормотал индус и отвел взгляд от молчаливой Атитии, не в силах больше смотреть на изувеченную девочку.
– На основании «исторических данных» и сделанных на их основе научных выводов Законодательная палата и Сенат Джефферсона объявили вне закона образ жизни каламетских фермеров, который считается теперь преступлением против человечества и угрозой национальной безопасности. Всех, кто хоть в чем‑то походит на фермеров, арестовывают, судят и отправляют в ближайший «трудовой лагерь». На самом деле их ждет рабский труд на частных угодьях высокопоставленных джабовцев. Других отправляют возвращать «оскверненные участки планеты» в их девственное состояние. Третьи сутками на пролет трудятся на правительственных шахтах.
– Зачем нанимать шахтеров за деньги, – вставил Дэнни, – если вместо них можно использовать рабов?! В этом случае правительству надо лишь кормить и снабжать патронами охранников. А рабам достаточно корки хлеба в день. Но иногда они и ее не получают. А если одна рабочая скотина умирает, на ее место джефферсоновский суд тут же присылает десяток других.
Гришанда вновь посмотрел на Атитию. Пробыв всего два дня на свободе, она все еще была болезненно бледной. Да и успеет ли румянец заиграть на ее изуродованных щеках до того, как она погибнет, сражаясь за свободу обреченных узников трудовых лагерей?!
– Альва Манхольт постаралась на славу, придумывая уважительные причины, по которым ДЖАБ’а теперь может бросать за решетку и уничтожать всех фермеров на Джефферсоне, – сказал Красный Волк. – Причем формулировки этих причин таковы, что обвинить в симпатии к фермерам можно кого угодно. Пэгэбэшники, судьи и прочие джабовцы охотно пользуются этим для сведения личных счетов.
– Сейчас Альва Манхольт снова взялась за дело, – вставил Дэнни. – Теперь она охотится на «тайных сторонников фермеров». В их число входят врачи, священнослужители, литераторы, адвокаты и все остальные, кто выступает за право защищать собственную жизнь и свободу, выбирать собственные убеждения или не соглашаться с власть имущими. Она собирается очистить общество от «подрывных элементов», а ДЖАБ’а считает это своей важнейшей задачей в текущем десятилетии. Витторио Санторини уже добился принятия соответствующих законов.
– Атития, – добавил он сквозь зубы, – стала жертвой одной из таких чисток.
Немного помолчав, Гришанда повернулся к Атитии.
– Расскажи мне, пожалуйста, что с тобой произошло, – негромко попросил он. – Я хочу знать все.
Атития некоторое время изучала его своими потухшими глазами.
– Вы не местный? Наверное, с Вишну? – наконец спросила она.
– Да, – кратко подтвердил тот.
– Вы хотите продать нам оружие? – безжизненно осведомилась девочка.
– Я бы хотел этого, – сказал индус, взглянув краем глаза на перегородку, скрывавшую «коммодора Ортона». – Многое зависит от того, что я от тебя услышу.
Атития усмехнулась. Шрамы у нее на лице сложились в жуткую гримасу.
– Так слушайте меня внимательно! Второй раз я об этом рассказывать не буду.
Кафари знала, что Гришанда и представить себе не может, что ему предстоит услышать.

III

Фил на час опоздал с обеда. Наконец он появился в моем наспех выстроенном из листовой жести ангаре, увенчанном крышей, за которую я разве что не задеваю башнями. Каждый раз, когда с океана налетает ветер, это хлипкое сооружение грозится улететь вместе с ним.
Мой механик, как всегда, зол.
– Ты не представляешь, что случилось вчера ночью! Проклятые повстанцы сожгли три продовольственных склада! Моя сестра Мария пошла сегодня за макаронами и крупой и ничего не получила. Мне пришлось сводить ее к одному знакомому. Без меня он ничего бы ей не продал, хоть она и моя сестра. Я потратил всю зарплату, чтобы племянники не померли с голоду, но купил только самую малость. Сейчас в Мэдисоне вообще нет еды. Ни за какие деньги!
– Я сочувствую тебе, Фил!
Любопытно, что мой механик больше не называет повстанцев «террористами», «мятежниками» или «бунтовщиками». А ведь только так ДЖАБ’а называет борцов сопротивления, которые постоянно устраивают засады на полицейские патрули и убивают продажных джабовцев по дороге домой или прямо у них дома, не трогая, впрочем, при этом ни членов семей своих жертв, ни оказавшихся рядом прохожих. Тем не менее на улицах Мэдисона никто больше не называет их террористами. А все потому, что ДЖАБ’а уже подавила несколько выступлений голодающего городского населения с такой же жестокостью, с какой она некогда разгоняла демонстрации фермеров.
Микротатуировка на лице Фила налилась кровью и пульсирует, как насосавшийся клещ.
– И это еще не все! – продолжает механик. – Ты знаешь, что сделал этот полудурок министр социального обеспечения?! Ты думаешь, он приказал пэгэбэшникам любой ценой отбить украденные продукты?! Ничего подобного! Он опять урезал суточный паек горожан. На целых двадцать процентов! Что же, детям вообще ничего не есть, что ли?! А может, важные джабовцы тоже ничего не будут жрать?! Черта с два! Что‑то мне еще не попадались ни тощие полицейские, ни голодные политики!
Фил утирает себе лоб дрожащей рукой.
– Я вообще не знаю, как теперь быть моим родственникам! Если Мария и дальше будет голодать, она просто отбросит копыта. Она и так – ходячий скелет. А ее старший сын Тони! Этот идиот попался с кокаином, и его вышвырнули с работы! А ведь он был единственным кормильцем семьи, не считая меня!.. Ты хоть представляешь, что это такое, когда у тебя сидит на шее столько народа?!. У меня пять сестер. И все замужем! – с гордостью добавляет он, намекая на то, что его сестры – порядочные женщины, а не просто заводят детей от кого угодно, чтобы получать от правительства побольше денег. – И у них тоже дети. Двадцать пять штук! Эти малыши гордятся мной. Они твердят, что, когда вырастут, будут такими, как я, и найдут работу!.. А кто я такой?! Да никто! Чего мной гордиться?! Я совсем не хочу, чтобы эти малыши стали, как я!
Кажется, у Фила глаза на мокром месте. Я еще никогда не видел его таким расстроенным.
– Они тоже хотят, чтобы их уважали… А где они смогут найти работу?! На Джефферсоне теперь ее нет! А чему они научатся’ в школе?! Да там же ничему не учат! Меня тоже ничему не научили, а сейчас в школе еще хуже, чем раньше!
– Да о какой работе речь! Они же помрут с голода, не успев вырасти! – со злостью в голосе добавляет мой механик. – Я вот нужен Сару Гремиану, потому что без меня ты никуда не поедешь. Поэтому он кормит меня. А дети, значит, могут подыхать с пустыми животами?! Что‑то здесь не то! Мы так не договаривались, когда голосовали за ДЖАБ’у!
– Как же это так?! – удивленно бормочет он. – Почему же все стало так плохо? ДЖАБ’а командует уже девятнадцать лет. В джабовской школе учителя твердили нам, что все будет замечательно. А ты только взгляни вокруг!
Я поражен тирадой Фила. Вот уж не ожидал, что у него откроются глаза на ДЖАБ’у! Что ж, мой механик здорово изменился. Работая со мной, он многому научился, и, что ни говори, теперь его действительно можно уважать. Конечно, его разноцветная микротатуировка на месте и он по‑прежнему пересыпает речь забористыми словечками, но передо мной уже не тот невежественный чурбан, который впервые появился в моем ангаре четыре года назад. Должен признать, что Фил стал хорошим механиком.
Ничего удивительного в этом нет, ведь он все четыре года упорно изучал чертежи и руководства, описывающие мое устройство и вооружение. Для этого ему пришлось корпеть над словарями и учебниками по математике и механике, содержащимися в моей базе данных. Мне пришлось предоставить Филу доступ к этой информации, потому что в Министерстве просвещения Джефферсона обыскали все библиотеки, архивы и базы данных, но не нашли ничего даже отдаленно похожего. Судя по всему, более или менее приличное образование на этой планете сейчас можно получить только в частных школах, открытых для детей высокопоставленных джабовцев. Однако простым джефферсонцам доступа к библиотекам и базам данных этих учебных заведений нет.
Фил пришел в ярость, обнаружив, что система образования на Джефферсоне существует на двух уровнях и дети простых людей не могут учиться вместе с отпрысками высших руководителей ДЖАБ’ы. Простой механик никогда бы об этом не узнал, если бы ему не нужно было меня чинить, а повстанцы постоянно наносят мне повреждения. Стоит мне покинуть импровизированный ангар, чтобы пуститься в погоню за партизанским отрядом, разогнать протестующую толпу или отразить нападение на полицейский участок, как по мне открывают прицельный огонь из всех видов оружия.
Повстанцы охотятся не только за мной. Они наносят постоянные удары по точкам распределения продовольствия – уничтожают продовольственные склады, парки автомобильной техники, фабрики, перерабатывающие и упаковывающие продукты питания. Кроме того, объектами уничтожения становятся электростанции, водоочистные сооружения и общественный транспорт. При нынешнем упадке джефферсонской экономики восстановить все это не представляется возможным. Заводов, способных производить нужное оборудование, на планете почти не осталось, а множество инженеров и техников отказывается ходить на работу. Ничего удивительного, они не хотят погибнуть на рабочем месте от пуль повстанцев.
Что ни говори, а коммодор Ортон знает свое дело! Его бойцы прекрасно вышколены. Среди них множество снайперов, постоянно выводящих из строя своими пулями мои внешние камеры и батареи датчиков. Мои повреждения принимают угрожающие пропорции. Как бы Фил ни ловчил, он не сможет бесконечно находить на Джефферсоне пригодные для меня запасные части.
Еще больше меня пугает то, что по пути на задание и с него на оживленных улицах меня часто атакуют повстанцы‑смертники. Их не отличить от простых прохожих, и они могут подойти ко мне достаточно близко, чтобы поразить ручными октоцеллюлозными гранатами мое мелкокалиберное бортовое оружие и звенья моих гусениц. Я так часто получаю эти травмы, что Фил просто не успевает их исправлять.
Плохо и то, что я в больших количествах расходую пулеметные патроны, которые можно раздобыть только в арсеналах полиции государственной безопасности, а Фил терпеть не может туда обращаться. Он боится пэгэбэшников как огня. Обиднее всего расходовать патроны по рядовым повстанцам, не имея ни малейшей возможности причинить ущерб их командирам. Я вообще не знаю, где они находятся. Хваленой полиции госбезопасности тоже не удалось это выяснить. Не знаю, чем это объяснить – бездарностью пэгэбэшных командиров или изворотливостью коммодора Ортона. Его бойцы никогда не сдаются; предпочитая плену пулю в лоб. Поэтому выпытывать местоположение коммодора Ортона просто не у кого.
Этот загадочный коммодор явно бывалый военный. Судя по его действиям, ему и раньше приходилось иметь дело с сухопутными линкорами. Может, он и не командовал ни одним из нас, но наверняка учился на командира или механика. Как бы то ни было, похоже, мне несдобровать…
– Извиняюсь за опоздание, – бормочет Фил, – давай‑ка я слазаю и посмотрю на процессор сверхскоростных орудий, который они на этот раз продырявили. Посмотрим, какие запчасти мне теперь воровать…
Фил поднимается по задней лестнице правого борта и осторожно ползет по корме в сторону кожуха, закрывающего систему управления огнем сверхскорострельных орудий на корме и правом борте. Основные элементы этой системы, разумеется, скрыты внутри моего корпуса, но процессоры, передающие сигналы, выступают наружу и защищены простыми стальными листами. Этот конструктивный недочет устранен уже у сухопутных линкоров 21‑й модели, но мне‑то что делать? Фил бранится, но в поте лица режет и отгибает стальные листы электрическими кусачками. Добравшись наконец до внешних процессоров, он печально качает головой.
– Системе управления сверхскорострельными орудиями на корме и с правого борта конец! Квантовые процессоры прострелены насквозь! Им – хана!.. Чем же их заменить?.. На прошлой неделе я спер в университетском компьютерном центре процессор с их сервера, но вряд ли он подойдет… Если Сар Гремиан не достанет нам настоящих запчастей, я не знаю, что делать. Слушай, когда повстанцы в следующий раз начнут по тебе палить, попробуй увернуться от пуль!
– Ты и сам знаешь, что для этого я слишком велик.
– Это точно… – Фил утирает рукавом пот на лбу. – Знаешь, если повстанцы от тебя не отстанут, попроси ДЖАБ’у награждать тебя не медалями, а запчастями! У тебя и так уже полно джабовских побрякушек! Скоро мне будет не подлезть из‑за них к передним процессорам.
Я полностью разделяю мнение Фила по поводу медалей, которыми меня награждает правительство Джефферсона, и сам бы с радостью от них избавился.
Пока Фил лезет вниз по лестнице, я получаю по каналу экстренной связи сообщение от Сара Гремиана.
– Мятежники напали на полицейский патруль. Высылаю координаты…
Патруль попал в беду в тридцати семи километрах к северу от сельскохозяйственных угодий Каламетского каньона. В тех местах разводят крупный рогатый скот и свиней. Кроме того, там есть птицефабрики со стометровыми ангарами, в которых держат семь или даже восемь миллионов птиц. Раньше все эти пастбища и фабрики находились в частных руках. Потом их конфисковало правительство. Местность в том районе напоминает Каламетский каньон, что не может меня особо радовать.
– Фил! – говорю я встревоженным тоном. – Быстрее спускайся! Я выезжаю на задание. Повстанцы обстреливают полицейский патруль в Симмерийском каньоне.
Фил сокрушенно качает головой и скользит вниз по лестницам.
– Ты смотри там поосторожнее, – говорит он, добравшись до пола. – Зачем тебе новые дырки! Ты и так уже дырявый, как решето!
– Постараюсь действовать осмотрительно. Скоро меня не жди. На таких гусеницах я буду ехать медленно.
Я ложусь на курс, ведущий к указанной точке, и набираю максимальную скорость, на которую сейчас способен. По сравнению с тем, как я летал раньше, я ползу, как черепаха, но не могу подвергать свои полуразрушенные гусеницы перегрузкам. На скорости в шестнадцать километров в час я доберусь до точки примерно за два с половиной часа. Полицейские подразделения, пытавшиеся прийти на подмогу своим товарищам, попали под шквальный огонь и отступили. Полиция госбезопасности тоже отказалась прийти на помощь своим товарищам, опасаясь снайперов.
В свое время политики под восторженные крики толпы раздавили бульдозерами все военные самолеты, и теперь, когда ДЖАБ’е понадобилось справиться с горсткой вооруженных винтовками повстанцев, она может рассчитывать только на меня. Из сообщений полицейских радиостанций вытекает, что полицейский патруль еще жив. Что‑то это не похоже на повстанцев! Надо проявить особую осторожность!
К тому месту, где попал в засаду патруль, ведут только три дороги. Все они не очень удобны, и, чтобы до них
добраться, мне надо проехать сквозь город Менассу, расположенный в долине реки Адеры возле устья Симмерийского каньона. В Менассе проживает около двухсот семнадцати тысяч человек, работающих на заводах, перерабатывающих и упаковывающих мясо скота, пасущегося в Симмерийском каньоне. Я въезжаю с юга в город, вытянувшийся на десять километров вдоль дороги, ведущей из Мэдисона к находящимся на севере шахтам.
Эта часть Дамизийских гор покрыта густыми лесами. Каньон зарос чащами лиственных деревьев, не позволяющих ветрам и дождям разрушать его стены. С обрывов свисает растительность, под прикрытием которой к стадам подкрадываются хищники. Их здесь так много, что жители Симмерийского каньона громче всех протестовали против решения ДЖАБ’ы конфисковать у населения оружие. В здешних местах оно необходимо, чтобы отбиваться от дикого зверья и охранять от него скот. Кстати, семейство Хэнкоков трудилось где‑то здесь.
Мне не нравится здешняя местность. Из‑за растительности ничего не видно, и повстанцы легко могут спрятать в чаще целую артиллерийскую бригаду, о присутствии которой я узнаю только тогда, когда она откроет огонь. Поэтому я двигаюсь вперед очень осторожно, тщательно обшаривая местность датчиками. Многие из них выведены из строя снайперами, и с левого борта я практически ничего не вижу.
Было бы неплохо провести воздушную разведку, но у меня не осталось беспилотных самолетов‑разведчиков. Фил умеет изготавливать им замену, прикручивая камеры на детские модели самолетов с моторчиками, но теперь и они кончились – партизанские снайперы сбивают их быстрее, чем мой механик их мастерит. К тому же эти модели, как и все остальное на Джефферсоне, днем с огнем не сыщешь в магазинах.
В поисках чего‑нибудь подозрительного я обшариваю местность уцелевшими оптическими и акустическими датчиками, а также датчиками, улавливающими энергетическое излучение, но вокруг все спокойно.
Мне осталось метров пятьсот до указанной Саром Гремианом точки, когда в эфире раздаются вопли злополучного патруля: «Они опять появились!.. Я ранен!.. Помогите! Я ранен!..»
Прямо по моему курсу заговорили винтовки. Я слышу пронзительные вопли раненых. Мне осталось преодолеть самую узкую часть каньона. Я бросаюсь в нее полным ходом, пытаясь успеть на поле боля, пока еще не поздно…
Мины!
Я обнаружил их слишком поздно. Мне не остановиться вовремя, но я все равно выключаю двигатели и торможу правую гусеницу. Меня заносит. Моя левая гусеница бешено вращается…
Мины слева!
Мощный взрыв разносит на куски левую гусеницу и подбрасывает вверх весь мой левый борт… Меня потрясает страшный удар. Датчики докладывают о повреждениях левой стороны моего корпуса. Взрыв уничтожил семнадцать батарей внешних датчиков и четыре батареи пулеметов.
Коварные повстанцы поставили второе минное поле именно слева, зная, что там я вижу хуже всего. Мои процессоры все еще собирают данные о повреждениях, когда я обнаруживаю излучение внезапно ожившего 305‑миллиметрового самоходного орудия и прихожу в полную боеготовность.
Самоходка открывает огонь с высокого утеса, находящегося справа от меня. Я включаю электромагнитные щиты и готовлюсь к тому, что сейчас меня поразит снаряд с ядерной начинкой. Однако снаряд врезается в утес на противоположной стороне каньона, нависающий прямо над моей опаленной взрывом мин кормой. На нее рушится добрая половина скалы весом в несколько тонн. Чудовищные валуны давят все датчики и пулеметы, установленные в верхней части моего корпуса. От страшного удара треснуло стальное кольцо, на котором вращается моя кормовая башня.
В тот момент, когда мне на корму обрушилась каменная лавина, я дал ракетный залп по самоходке, стрелявшей по утесу. Самоходка уничтожена, но меня окружили новые самоходные орудия противника, открывшие огонь по моему левому борту. Они одновременно дали залп по его участку площадью всего в квадратный метр. Совокупная мощь нескольких взрывов пробила мои электромагнитные щиты, уничтожила батарею сверхскорострельных орудий, расплавила два квадратных метра брони и оставила в моем стальном корпусе глубокую вмятину. Еще один залп по этому месту моего корпуса, и он будет пробит! Эти негодяи явно знают, каким образом я пострадал на Этене!.. Я отвечаю массированным ракетным залпом. Сверхскоростные ракеты повстанцев сбивают в полете почти все мои снаряды, но две из них поражают самоходки, которые подлетают в воздух и рушатся на минное поле находящееся на дне каньона рядом с моей носовой частью. Мины детонируют, и волна огня испепеляет мои носовые радиолокационные антенны. Остальные самоходки исчезают за скалами.
Атака заканчивается так же неожиданно, как и началась.
Я в первую очередь поражен даже не тем, как ловко противник заманил меня в ловушку, а тем, что у него целых шесть самоходок. Но ведь у повстанцев должно остаться всего три самоходных орудия! Они же больше не грабили джефферсонские арсеналы! Выходит, они получают оружие откуда‑то из‑за пределов планеты! Значит, кто‑то щедро финансирует их восстание. У них наверняка есть агенты, способные организовать выгрузку оружия с находящегося на орбите корабля в отдаленных районах планеты. Ведь даже самые продажные пэгэбэшники не пропустят на Джефферсон контрабандные самоходки. Это – страшная новость!
Не меньше меня пугает точность, с которой мятежники поражают мои самые уязвимые места. Второе минное поле было выставлено явно с расчетом на то, что я не замечу его из‑за выведенных из строя датчиков левого борта. Пожалуй, и эти датчики были уничтожены преднамеренно. Значит, мятежники долго готовили сегодняшнюю засаду. Артиллеристы на их самоходках точно знали, куда и как стрелять. На этот раз их командир явно собирался меня уничтожить.
Что ж, на его месте у меня были бы такие же намерения. Плохо, что теперь у него есть средства для их осуществления! В моем электронном мозгу рождаются противоречивые чувства: негодование, гнев, беспокойство и даже радость от того, что я наконец сражаюсь с достойным противником. Не очень‑то почетно стрелять по снайперам, вооруженным винтовками, или по людям, удирающим после того, как они уничтожили октоцеллюлозной гранатой пару моих оптических датчиков. Командир, способный спланировать такую засаду, заслуживает уважения, и я уже лелею мысли о том, как с ним расправлюсь.
Стоило мне выбраться из‑под камней, как моя левая гусеница просто разваливается на куски. Я впервые не вышел победителем из схватки с партизанами и получил очень серьезные повреждения. Филу придется попотеть, чтобы их исправить. Я осторожно поворачиваюсь. С помощью проникающего в землю радара я выявляю оставшиеся в ней мины и уничтожаю их носовыми сверхскорострельными орудиями. Теперь я могу с величайшей осторожностью тихонько двигаться вперед на двух гусеницах и левых ведущих колесах.
Я останавливаюсь в двухстах метрах от фермы, на которой был атакован полицейский патруль, и внимательно изучаю местность. Слева от меня находится двухэтажное здание. Судя по всему, в нем никого нет. Из его окон не исходит тепловое излучение человеческих тел. Самоходные орудия могут прятаться в близлежащих амбарах и сараях, но я не вижу в близлежащей грязи следов больших автомобильных колес. Рядом с загоном для свиней стоит полицейский автомобиль. Судя по надписям на дверях, он принадлежит мэдисонской автомобильной инспекции. Интересно, как он здесь оказался? Его багажник открыт. Открыты и ворота загона. Сидевшие в нем генетически адаптированные к джефферсонским условиям земные свиньи разбрелись по всему двору.
Я прокрадываюсь вперед, пытаясь связаться по радио с атакованными полицейскими, но на их волне шипят одни помехи. В ста метрах от пустующего двора фермы я замечаю курятник, находящийся в двенадцати метрах от брошенного полицейского автомобиля. Сквозь открытые двери курятника до меня доносится гомон нескольких тысяч кур, несущих яйца в проволочных клетках. Несколько клеток снято с полок и открыто. По полу курятника бродят в поисках еды штук сорок птиц.
Стены курятника продырявлены пулями. Остановившись в пятидесяти метрах от него, я останавливаюсь и начинаю искать полицейских всеми уцелевшими датчиками. Вот и они! Все пятеро мертвы. Их трупы быстро остывают. Судя по их температуре, их застрелили почти одновременно с началом обстрела моего корпуса самоходками. Вряд ли это совпадение.
На расстоянии двадцати трех метров от полицейского автомобиля датчики моей передней башни уже видят содержимое его багажника. Там лежат три свиные туши и штук пятнадцать кур. Автомобильная инспекция не имеет права собирать натурой «оброк» с подневольных фермеров. Этим занимается полиция государственной безопасности. Выходит, убитые на этой ферме полицейские – заурядные воры!
Семнадцать секунд я стою без движения, пока мой электронный мозг переваривает произошедшее. Получается, что я получил тяжкие повреждения, пытаясь спасти шайку полуграмотных свинокрадов! А бывают ли вообще «свинокрады»?! Я бегло говорю и при необходимости могу даже ругаться на двадцати семи земных языках, но сейчас меня покинул дар речи. У меня нет слов, чтобы описать отвращение и глубокое разочарование, охватившие меня…
Если повстанцы использовали этих жалких воришек в качестве приманки, чтобы заманить меня сюда, мэдисонская полиция наверняка часто, а может, даже регулярно наведывается на фермы в этом каньоне. Не стали бы повстанцы закапывать в землю столько противотанковых мин, не знай они, что скоро я брошусь сюда на выручку ворам, в очередной раз явившимся за поживой! От этой мысли мне становится еще противнее. Я связываюсь с моргом и сообщаю координаты изрешеченного курятника. Потом – разворачиваюсь и выезжаю со двора фермы. Я даже не сообщаю о результатах боя президенту Джефферсона или Сару Гремиану, а выйди они сейчас сами со мной на связь, я наговорил бы им такого!..
Азбука военной тактики требует, чтобы я покинул поле боя другим путем. Я выбираю ближайшую из двух других дорог, ведущих к долине Адеры. По пути я выхожу из состояния полной боеготовности и ползу по узкому каньону со скоростью черепахи. Левая сторона моего корпуса опирается только на ведущие колеса, опустившиеся в отсутствии гусениц до уровня земли. Эти колеса оставляют в земле глубокую борозду. Одно из колес заклинило в результате взрыва мины, и теперь оно пашет землю, перегревается и коробится.
Моя дорога идет мимо электростанции, обслуживающей фермы в Симмерийском каньоне и город Менассу. Здесь каньон уже весьма широк, а до долины Адеры остается каких‑то десять километров. Человек назвал бы окружающую меня местность красивой, но мне она нравится по другим соображениям. В таком широком каньоне противнику гораздо сложнее устроить на меня засаду. Конечно, и здесь пологие склоны покрыты густой растительностью, но отвесные скалы, с которых противник может стрелять по мне сверху, отсюда довольно далеко.
Мои повреждения настолько тяжелы, чтодаже упомянутое обстоятельство – повод для радости.
Я еду рядом с шоссейной дорогой, не желая уничтожать ее своими гусеницами и колесами. Рядом с электростанцией стоит несколько небольших домов, в которых проживает обслуживающий ее персонал. Как и находящаяся южнее огромная гидроэлектростанция в Каламетском каньоне, электростанция в Симмерийском каньоне тоже вырабатывает электроэнергию турбинами, встроенными в плотину, запрудившую небольшую речку Бимини, некогда свободно скакавшую по камням узкого ущелья. Образовавшееся водохранилище невелико по сравнению с Каламетским, но энергии, вырабатываемой его водой, вполне хватает на местные нужды.
Кроме того, этой энергии достаточно, чтобы электронные глаза и уши моих датчиков стали слепнуть и глохнуть от всевозможных помех.
Электростанция находится рядом с дорогой, и мне приходится осторожно маневрировать, чтобы не снести стоящие возле нее мачты высоковольтной линии электропередачи. Кроме того, надо постараться не разрушить домики, оказавшиеся у моего левого борта… Ничего, выход из каньона уже близок…
Засада!
305‑миллиметровый снаряд внезапно ударяет в мой корпус у самого основания носовой башни! Я содрогаюсь до последней клеточки и судорожно пытаюсь ввести в бой 356‑миллиметровые орудия. Мои электромагнитные щиты занимают свои позиции одновременно с появлением второй вражеской самоходки. Оба вражеских орудия ведут огонь по одной точке моего поврежденного корпуса и опять чуть его не пробивают.
В ярости я прихожу в полную боеготовность. Застопорив оставшиеся без гусениц колеса, я, не двигаясь с места, стремительно поворачиваюсь влево. Мне нельзя вести огонь по вражеским самоходкам прямой наводкой. Они спрятались за здание электростанции, справедливо полагая, что я не захочу его разрушать.
Мне остается обстреливать их из минометов. Мины сыплются градом на оба самоходных орудия противника. Однако они сразу рванулись с места и избежали прямых попаданий. Стремительно перемещаясь между различными укрытиями, они успевают вести по мне огонь. Впрочем, их снаряды поражают мои электромагнитные щиты под углом и не разрушают их, а только заряжают энергией. Снаряды, просвистевшие мимо, взрываются на дальнем склоне каньона, где уже вспыхнул лесной пожар.
Я рванулся вперед в поисках позиции, с которой я смогу расстрелять противника, не разрушив при этом пол‑электростанции. Мои процессоры обнаружили новые мины, но я уже не обращаю внимания на их предупреждения, стараясь добраться дотуда, откуда смогу расстрелять самоходки. Взрывы мин повредили среднюю гусеницу, но, заняв удобную позицию, я сразу же добился прямого попадания в одну из самоходок, мгновенно превратившуюся в огненный шар. Вторая самоходка спешит спрятаться от меня за большим бетонным зданием, однако меня больше не волнует побочный ущерб. Я стреляю орудиями носовой башни прямо сквозь бетонные стены, стараясь попасть в притаившуюся за ними самоходку. Тремя снарядами я превращаю здание в груду дымящихся обломков. Самоходка на долю секунды появляется из‑за них и тут же прячется за другое здание.
Я пускаюсь в погоню. Конечно, мне не угнаться за проворной самоходкой. Поэтому я пру напролом, сшибая углы жилых домов. Мне нужно любой ценой уничтожить самоходку, пока та сама со мной не расправилась.
Мои антенны улавливают отрывок какой‑то радиопередачи. Ее источник совсем рядом. Наверняка говорит расчет самоходки. Впрочем, сообщение зашифровано неизвестным кодом, и мне даже не определить точку, из которой ведется передача, и не обрушить туда град мин. Кажется, самоходка ушла уже далеко вперед за несколько поворотов вьющейся по каньону дороги. Мне ее не видно, но мои датчики чувствуют её энергетическое излучение, и я открываю огонь из всех минометов.
До меня доносится грохот взрывов, но я стреляю очень примитивными минами. У меня давно закончились современные боеприпасы, способные передавать изображение цели, к которой летят, и позволяющие мне управлять собою в полете. ДЖАБ’а, разумеется, не желает тратить деньги на такие «дорогие игрушки». Мне остается только вести ураганный огонь вслепую в надежде, что одна из мин случайно поразит маленькую и юркую цель.
Мне нужна разведывательная информация. На моих картах отмечено несколько небольших боковых ущелий, в каждом из которых самоходка запросто найдет укрытие. Кроме того, ее расчет может броситься наутек по улицам Менассы, а я, естественно, не буду обстреливать противника среди жилых домов. А еще самоходка может добраться до ближайшего лабиринта крупных каньонов, начинающегося в двадцати километрах к югу от Менассы. У меня недостаточно информации, чтобы судить о намерениях расчета самоходки. Бегство по открытой равнине для него рискованнее всего, но оно открывает ему путь к его товарищам, а не в какую‑то расщелину, где можно только сидеть и дрожать.
Я засыпаю боковые ущелья минами, надеясь создать завесу, сквозь которую расчету будет не пробиться. Мне не видна цель. Человек на моем месте заскрипел бы зубами!..
Добравшись до выхода из Симмерийского каньона, перед которым вытянулась вдоль шоссе Менасса, я уже не рассчитываю увидеть противника, но – к моему огромному удивлению – замечаю самоходку на горизонте. Ее экипаж бросился самым коротким путем к южным каньонам, вероятно рассчитывая на то, что мне его не догнать. А мне и не нужно устраивать гонку! У меня есть сверхскоростные ракеты, которые тут же засвистели над прямой, как стрела, дорогой вслед улепетывающей самоходке.
Горизонт осветила ослепительная вспышка. К небу рванулись языки пламени и облако дыма. Еще одна самоходка уничтожена! Пятая! Впрочем, неизвестно, сколько их у противника. За последний час я видел шесть самоходок. Вряд ли две те, которые напали на меня возле электростанции, входили в число шести, обстрелявших меня по пути к ферме. Они никак не успели бы спуститься с утесов и доехать до электростанции… В первой стычке я уничтожил три самоходки. Значит, еще три рыщут где‑то неподалеку. Получается очень нехорошо!.. Наверняка на третьей ведущей из каньона дороги меня поджидали еще, по меньшей мере, две самоходки.
Еще больше меня пугает то, что командир повстанцев явно предвидел мои действия и сосредоточил свои главные силы именно на той дороге, которую я выбрал, чтобы въехать в каньон. Я вновь его недооценил. Так продолжаться не может! Мои действия не должны быть столь предсказуемы, а то мне конец!
Меня осеняет неожиданная мысль, похоже, коммодор Ортон думает не как командир сухопутного линкора, а как сам линкор! Пожалуй, я начинаю испытывать что‑то вроде страха. Мне известно, насколько ограничены мои возможности без нового командира. Противник, кажется, тоже это знает.
Очень, очень нехорошо!
Я отправляю донесение Сару Гремиану, сообщая подробности сражения, а также перечисляя имеющееся в распоряжении противника оружия и мои собственные повреждения. Ответ президентского советника не утешителен.
«Джефферсону очень дорого обходится союз с Конкордатом! Почему же нам прислали такую тупую машину! Хватит скулить и отправляйся в ангар!.. И постарайся, чтобы тебя не заметили!»
Связь прерывается. Чтобы меня не заметили, мне придется сделать тридцатикилометровый крюк и объехать Менассу с востока. На это уйдет часа четыре, не меньше.
Внезапно я принимаю сообщение из Мэдисона. Говорят на широкой полосе частот, глуша остальные передачи. Сообщение кратко, но чревато далеко идущими последствиями.
«Сегодня террористы‑фермеры нанесли страшный удар по гражданскому населению и сотрудникам правоохранительных органов в Симмерийском каньоне. Действиями мятежников Джефферсону причинен колоссальный материальный ущерб. Бандиты убили до сих пор не подсчитанное количество мирных жителей. Террористы разрушили электростанцию в Симмерийском каньоне, оставив без электроэнергии город Менассу. ДЖАБ’а приложит все усилия к тому, чтобы найти и покарать организаторов и исполнителей этого преступления. Правительство не пожалеет сил на скорейшее и окончательное искоренение мятежа против законно избранной власти. Злодеяния террористов не останутся безнаказанными.
Для более эффективной борьбы с бандитами президент Витторио Санторини отменил своим указом действие всех законодательных актов, гарантирующих неприкосновенность личности граждан Джефферсона. Это сделано для того, чтобы ни один мятежник не смог избежать ареста и заслуженной кары. Отныне любые собрания с участием более десяти человек могут проводиться только с предварительного разрешения соответствующих окружных органов ДЖАБ’ы. Все выборы отменяются до подавления мятежа. Эмиграционные визы будут выдаваться только при наличии предварительного письменного разрешения соответствующих органов ДЖАБ’ы. Гражданские права населения Джефферсона будут восстановлены в полном объеме лишь после полного подавления мятежа.
Мы призываем законопослушных граждан сообщать обо всех подозрительных личностях в ближайшее отделение ДЖАБ’ы. За сведения, способствующие поимке известных террористов или подозрительных личностей, назначена награда. Действующий с двадцати часов комендантский час обязателен для всех, кроме тех, кто имеет особое разрешение. О дальнейших своих шагах правительство сообщит отдельно».
Я еду домой. На Джефферсон опустилась ночь, и завтра вряд ли будет лучше, чем вчера.

IV

Елена сразу поняла, что перед ней военный. У астронавтов другая походка и даже у видавших виды ветеранов космических путешествий не такие глаза! Девушке был незнаком вошедший в бар мужчина, но выражение его глаз напомнило Елене что‑то до боли знакомое. Она много раз видела такие глаза в собственном зеркале. Такой же взгляд бывал иногда и у отца.
Шедший к бару незнакомец внезапно остановился и посмотрел на изящно прислонившуюся к стойке Елену. Нет, он разглядывал не ее стройную фигуру, облаченную в платьице, которое ее отец немедленно изорвал бы в клочья, хоть раз увидев его на своей дочери. Он смотрел ей прямо в глаза. Сначала Елена подумала, что он тоже увидел в них знакомое выражение, но потом заметила, что он морщит лоб, словно пытаясь что‑то вспомнить.
– Мы не встречались раньше? – с недоуменным видом спросил мужчина, шагнув к Елене, которая почему‑то сразу поняла, что он не просто ищет случайного знакомства.
– Нет. Я вас раньше не видела, – сдержанно ответила девушка.
– Разве на вашей работе так отвечают? – еще больше нахмурившись, спросил незнакомец.
Неожиданно для себя Елена покраснела. В этом баре она уже тысячу раз слышала такие и еще более пошлые замечания, но почему‑то никогда не чувствовала себя такой уязвленной, как сейчас.
– Я не шлюха! – отрезала она.
Незнакомец уставился на Елену широко открытыми от удивления глазами и в свою очередь покраснел.
– Прошу прощения, – совершенно искренним тоном извинился он.
– Ничего страшного, – немного помолчав, сказала Елена. – На вашем месте не трудно ошибиться.
– Не знаю, что на меня нашло, – почесав себе в затылке, пробормотал незнакомец. – Вообще‑то я пришел сюда не за этим… Но вы мне кого‑то напоминаете. Дело в том, что вы очень похожи на одного человека…
– Которого вы знали до того, как отправились на войну, – негромко закончила за него Елена.
– Откуда вы знаете?! Я же не в форме! – удивленно заморгал незнакомец.
– По вашим глазам, – ответила Елена.
– Да, но вам‑то откуда может быть известно?!. Впрочем, я, кажется, лезу не в свое дело.
Незнакомец перевел разговор на другую тему, явно не желая бередить старые раны.
– Так чем же вы, собственно, занимаетесь в этом баре? – спросил он, разглядывая столики за которыми сидели по большей части довольно нелепые пары.
– Я приглашаю посетителей к столику, развлекаю их разговором, уговариваю покупать напитки и даже еду, а потом делаю заказ с помощью компьютерного терминала на столике.
– И вводите при этом код, чтобы получить часть денег с огромного счета, который приносят потом посетителю? "
– Совершенно верно, – улыбнулась Елена.
– Ну что ж, присядем? – усмехнулся незнакомец, показывая на пустовавшие места.
Елена повела его в дальний угол совсем не для того, чтобы с ним там обжиматься в надежде на крупные чаевые. Она искала тихое местечко, где они могли бы спокойно поговорить, не мешая остальным парам. По пути она чувствовала спиной взгляд незнакомца. И не удивительно, она прекрасно знала, какое впечатление производит на мужчин в коротком платье и туфлях на высоких каблуках, которые припасла специально для этой работы. Если бы ее сейчас увидел папа, его наверняка хватил бы апоплексический удар.
Добравшись до выбранного ею столика, Елена с усмешкой повернулась к незнакомцу, но прочла в его глазах лишь усилившееся удивление. Он жестом предложил ей садиться, а сам опустился на полукруглый диван по другую сторону стола, уже этим выделив себя из подавляющего большинства завсегдатаев ютившегося возле космопорта кабачка, в котором подрабатывала Елена.
Заглянув в меню, незнакомец спросил:
– Если я буду заказывать сам, выйдет дешевле?
– Намного, – улыбнувшись, ответила Елена.
– Вам очень нужны деньги?
– Да нет, – осторожно проговорила девушка.
Незнакомец вопросительно приподнял бровь, но промолчал и сам застучал по клавишам компьютерного терминала, делая заказ с видом опытного бойца, не сорящего деньгами в долгом пути. Когда заказ был готов, рядом со столом зажглась лампочка. Елена грациозно скользнула к бару, принесла поднос с напитками и села на свое место. Незнакомец подвинул к ней бокал легкого вина.
– Спасибо, – улыбнулась девушка, сделав маленький глоток.
Потягивавший пиво незнакомец пожал плечами и спросил:
– А как вас зовут?
– Елена.
– Какое красивое имя. А фамилия?
Девушка задумалась. Как правило, работницы этого бара, по соображениям безопасности, не сообщали клиентам свои фамилии. К тому же незнакомец сам еще не представился. Почему же ей так хочется выложить ему всю правду?!
– Хрустинова, – негромко сказала девушка. – Елена Хрустинова.
Незнакомец выпрямился и еще больше посерьезнел.
– Я знал в этих местах командира сухопутного линкора по фамилии Хрустинов.
– Да вы же с Джефферсона! – мысленно выругав себя за несообразительность, воскликнула Елена.
– Так точно! А теперь эти мерзавцы не пускают меня домой! В посольстве, – недовольно скривившись, заявил незнакомец, – кажется, принимают заявления на въездные визы раз в год.
– А чего вы ждали от этих гадов?!
– Гадов? – незнакомец явно не знал, как ему отреагировать на это заявление.
– Вы думаете, они не догадались, что вы – бывалый солдат? – искоса взглянув на него, спросила Елена. – Да прочитав вашу анкету, они отправили ваше заявление прямо в унитаз. Сейчас ДЖАБ’е в последнюю очередь нужны опытные бойцы.
– А вашему отцу не нужны солдаты? – спросил незнакомец с такой ноткой отчаянной надежды, что сразу стало ясно, чего ему стоил телефонный разговор с компьютерным автоответчиком посольства, запрограммированным таким образом, чтобы у людей его сорта раз и навсегда пропадало желание соваться на Джефферсон. Впрочем, из его вопроса еще кое‑что вытекало.
– Выходит, вы давно не бывали на Джефферсоне, – впившись в незнакомца взглядом, спросила Елена.
– Целую вечность, – ответил он, устало усмехнувшись.
– Я и сама вижу, – негромко проговорила Елена. – Сейчас там заправляет партия под названием ДЖАБ’а – Джефферсонская Ассоциация Благоденствия. Мы с отцом ее ненавидим.
– Значит, вы и правда дочь Саймона Хрустинова, – как будто обрадовался незнакомец.
– Да, – просто ответила Елена.
– Что же вы делаете на Вишну? Учитесь? – оживленно расспрашивал ее соотечественник.
– А что здесь еще делать? – с деланной непринужденностью ответила вопросом на вопрос Елена. Ей пока не хотелось раскрывать перед совершенно незнакомым человеком истинные мотивы, заставившие ее пойти на работу в этот сомнительный бар рядом с космопортом.
Незнакомец внезапно наклонился вперед и взял девушку пальцами под подбородок. Елена чуть не вскрикнула от неожиданности, а он повернул ее лицо к тусклому свету, сочившемуся из засиженных мухами окон.
– Да, – негромко проговорил он, словно разговаривая с самим собой. – Совершенно верно…
– Что «совершенно верно»? – отпрянув, возмущенно спросила девушка.
– Вы похожи на свою мать, – пробормотал незнакомец так, словно вообще ее не слышал. – Ее нос, ее щеки, ее глаза…
– При чем здесь моя мать?! – нахмурившись, воскликнула Елена.
Незнакомец молчал и долго изучал взглядом не знавшую уже, что и думать, девушку.
– Вашу мать зовут Кафари Камара, – наконец сказал он. – Точнее, Кафари Хрустинова. Я ее двоюродный брат.
– Двоюродный брат?! – с трудом выдавила из себя Елена. – Как вас зовут?
– Эстебан Сотерис. Я ушел на войну в тот день, когда умер президент Лендан, – ответил мужчина, не сводя глаз с Елены. – С тех пор я не видел Кафари. Как она?
Увидев выражение лица девушки, он поперхнулся:
– Что с вами?! Что случилось?!
У Елены по щекам текли горючие слезы, хотя за последние четыре года она ни разу так не оплакивала мать. Наконец девушка немного успокоилась и сказала:
– Ее застрелили.
– Как «застрелили»?! – прошептал ошеломленный Эстебан. – Кто?! Грабители?!
– Нет, не грабители, – веско ответила Елена. – Сотрудник полиции госбезопасности. В космопорте. После того как она тайно отправила меня с Джефферсона.
Эстебан засверкал глазами, а у него на скулах заходили желваки.
– Где твой отец? – хрипло спросил он.
– Здесь. То есть дома.
– Здесь?! На Вишну?! Да что вообще происходит на Джефферсоне?!
Елена рассказала своему дяде все, что могла. Страшная правда с трудом укладывалась в сознании ошеломленного Эстебана. Он снова и снова переспрашивал племянницу, стараясь как следует понять, что же происходит у него на родине. Он прислушивался к интонациям девушки, следил за ее мимикой. Елену еще никто так внимательно не слушал. Кроме того, никто и никогда не делал сразу таких глубоких выводов из ее сбивчивых рассказов. Выслушав отчет о ситуации на Джефферсоне, с которым впервые в своей жизни выступила Елена, Эстебан долго сидел, молча сверля жестким взглядом усталых глаз свою опустошенную пивную кружку.
Наконец он поднял на девушку глаза и спросил:
– А здесь бывают команды кораблей, летавших на Джефферсон?
– Иногда. Сейчас туда летает только пять или шесть кораблей. Капитанам не нравится летать на Джефферсон, – с горечью в голосе сказала Елена. – Что взять с ДЖАБ’ы, кроме вранья?! С нашей планеты больше не экспортируют ничего, кроме беженцев. На ложь ДЖАБ’а не скупится, а вот беженцев в последнее время почти совсем не выпускают. Кроме того, ДЖАБ’а почти полностью разрушила джефферсонскую экономику, и у правительства нашей планеты вообще нету денег что‑нибудь покупать. Простым людям импортные товары не по карману. Да и джабовским главарям теперь нечем платить за предметы роскоши, которые они желают.
Елена залпом опорожнила стакан с дорогим вином, ощутив при этом не его изысканный вкус, а легкое головокружение.
Немного придя в себя, она сказала:
– Мы и сами знаем не все, что происходит дома, но до нас доходят страшные новости. Вместе с остальными студентами из каламетских фермеров я специально нанялась на работу в бар возле космопорта, стараясь побольше узнать.
– Нам очень хочется полететь домой и хоть что‑нибудь сделать для Джефферсона, – проговорила она, нервно теребя салфетку. – Но нас мало, и что мы против линкора? 1
Эстебан сосредоточенно размышлял над ответом девушки, когда раздался настойчивый сигнал ее наручного коммуникатора. Елена вздрогнула.
– Я ждала этого сигнала, – дрожащим голосом сказала она. – На Вишну прибыл корабль с Джефферсона. Мы поджидаем его команду. Сначала она пару часов занималась разгрузкой, а теперь члены экипажа сойдут на планету и будут всю ночь гулять в барах и ресторанах. У нас есть наблюдатель на терминале, который сигналит нам, когда команда готова высадиться на Вишну. Это его позывной.
– И сколько же вас? – с уважением осведомился Эстебан.
– Двадцать три человека. Мы распределились по барам, ресторанам и казино у самого космопорта. В первую ночь после полета команды космических кораблей обычно идут в первое попавшееся заведение. А по данным капитана космопорта, на прилетевшем корабле большая команда.
– По данным капитана космопорта?! Неужели такие юнцы, как вы, смогли проникнуть в закрытые базы данных?!
– Мы не юнцы! – отрезала Елена. Эстебан протянул руку и ласково коснулся пальцами щеки девушки:
– Извини! Я сморозил глупость. Девушка с такими глазами, как у тебя, не станет якшаться с сопляками… А ДЖАБ’а за все заплатит. Поверь мне! Кстати, со мной на корабле прибыли и другие джефферсонцы, сражавшиеся в армии Конкордата. Нас не так уж и мало, и мы проделали долгий путь на военных транспортах и грузовых кораблях, стараясь вернуться на родину.
Елене и в голову не приходило, что Эстебан не один.
– Сколько же вас?
– На моем корабле – тридцать четыре человека. И ни одному из нас не удалось убедить джефферсонское посольство пустить нас домой, – с горечью сказал он, так сверкая глазами, словно обидчики у него уже на прицеле.
– У вас есть оружие? – внезапно спросила Эстебана Елена.
– Не в моих правилах забирать с собой чужую собственность, но я уже давно не расстаюсь с оружием.
– В каких войсках вы служили?
– В пехоте, – мрачно проговорил Эстебан.
– Наверное, это было страшно… – сказала Елена, неожиданно вспомнив батарею орудий сухопутного линкора.
– Не то слово, – ответил Эстебан, и на его лице проступили морщины.
– У нас на корабле много ребят, – сказал он, стиснув в руке пустую пивную кружку. – Пехота, десантники, воздушная кавалерия, военно‑космический флот… А через пару дней прибудет еще один корабль. На нем тоже мои товарищи. Этот корабль еще больше. На нем прилетит человек шестьдесят.
– Итого около сотни опытных бойцов, – задумчиво проговорила Елена.
В ее фантазиях этот отряд уже ворвался во дворец Витторио Санторини и изрешетил пулями его хозяина.
– Когда же они прилетят? – с неотчетливой еще надеждой спросила она.
– Нам повезло. Незадолго до того, как мы с друзьями сели на «Малькович», появилась «Звезда Мали», которая тоже отправлялась на Вишну. К счастью, на борту этого корабля служит мой брат, Стефан. Я связался с ним, как только они вышли на орбиту, и его капитан согласился взять к себе на борт всех, кто не влез на «Малькович». Думаю, они прибудут дня через два.
– «Звезда Мали»! – ошеломленно захлопала глазами Елена. – Да ведь капитан Айдити вывезла меня с Джефферсона!
У Эстебана от удивления полезли на лоб брови.
– Значит, ты знаешь Стефана?
Елена кивнула и уставилась на остатки вина на дне стакана:
– Но я почти не помню полет, мне было очень плохо.
– Могу себе представить, – сказал Эстебан. – Расскажи лучше о твоих друзьях. Сколько вас?
– Семьдесят. Мы все студенты. Я говорю только о тех, кто твердо решил отправиться на Джефферсон и сражаться. Вообще‑то на Вишну гораздо больше студентов из каламетских фермеров, но многие из них боятся возвращаться.
– Думаю, мне стоит повидаться с твоим отцом, – взглянув в глаза Елене, сказал Эстебан.
Увидев, что девушка опустила взгляд, он добавил с легкой улыбкой:
– Тебе, наверное, есть во что переодеться.
– Да, в раздевалке возле кухни, – смущенно ответила Елена.
– Когда ты заканчиваешь работу?
– Через пару часов. У меня сегодня вечером еще занятия. Я специально записалась на вечернее отделение, – с хитрым видом сказала девушка.
– Весьма предусмотрительно, – кивнул Эстебан.
– А еще я хожу на курсы подготовки будущих офицеров армии Конкордата… – начала было Елена, но тут снова сработал коммуникатор, передавший кодом сигнал тревоги. Вместе с ним на улице завыли полицейские сирены.
– Черт! – выругалась Елена. – Что‑то случилось. В бар ворвался Ежи. Увидев Елену, он закричал:
– Давай скорее к воротам!
– Сейчас переоденусь!
– Некогда! – поразив посетителей, воскликнул Ежи, шагая широкими шагами к Елене через весь бар. – Долой эти дурацкие туфли и бегом за мной!
Эстебан Сотерис поднялся с угрожающим видом. Ежи принял его за недовольного клиента и уже был готов вступить с ним в пререкания.
– Это мой двоюродный дядя, – впопыхах объяснила Елена. – Только что прилетел на Вишну. Он много лет служил в пехоте.
Она сбросила туфли, швырнула их на стол и опрометью бросилась вон из бара.
– Извини, Джек! – крикнула она по пути хозяину.
– Я тебя уволю! – возмущенно завопил тот.
– Да пошел ты!
Елена была уже на улице. Перед ней сверкали огнями радиолокационные антенны и башни космопорта, возвышавшиеся в темноте над крышами складов, пассажирских терминалов, бесчисленных магазинов и сомнительных заведений, в которых усталые команды космических кораблей могли забыться у стоек баров и в объятиях продажных женщин. Сами космические корабли никогда не входили в атмосферу. Они швартовались в космическом пространстве к одной из пяти орбитальных станций Вишну.
Девушка бежала босиком по холодному асфальту.
– Надень туфли! – рявкнул у нее за спиной Эстебан. – Ты поранишь себе ноги!
Он протягивал Елене туфли с отрезанными или просто отломанными каблуками. Девушка нацепила их и захромала в изуродованной обуви дальше. Хорошо еще, что коротенькое платьице не стесняло движений.
Они неслись к пассажирскому терминалу. Их обгоняли с воем сирен полицейские автомобили. Над самыми крышами домов, едва не задевая за провода, мчались аэромобили «скорой помощи».
Елена бежала рядом с Ежи, за ними еле поспевал Эстебан. Не успели они добраться до терминала, как на улице перед ним началось настоящее побоище. Присмотревшись, Елена разглядела в толпе знакомые лица. Она узнала нескольких джабовских юнцов и поняла, что происходит.
Учившиеся на Вишну дети высокопоставленных членов ДЖАБ’ы взяли за правило «ставить на место» беженцев из числа каламетских фермеров. Особое рвение при этом проявляли те, которые пробыли на Вишну совсем недолго. Елена слышала, что они собираются встречать прибывающие с Джефферсона корабли, чтобы «бить морду прилетающих на них зайцами свиноводам». Они хотели показать каламетским фермерам, что те хуже грязи даже на Вишну и должны проявлять почтение к ДЖАБ’е и на этой планете, если их беспокоит участь оставшихся на Джефферсоне родственников.
Судя по всему, на только что прилетевшем с Джефферсона корабле действительно были «зайцы». Причем не один и не два, а целые сотни! Разглядев их как следует, Елена содрогнулась. Появившиеся на улице люди были так измождены, что больше походили на ходячие скелеты. Ошеломленная Елена, замешкавшись, замерла на месте и тут же оказалась в центре свалки.
Под вой полицейских сирен на Елену бросилась девушка с полными ненависти безумными глазами. Девушка корчилась и извивалась так, словно в нее вселились бесы, и старалась выцарапать Елене глаза скрюченными пальцами. Впрочем, Елена использовала один прием, и несчастная отлетела к ближайшей стенке. Потом Елена увернулась от кулаков толстого парня с желто‑зеленым джабовским значком на груди. Всю свою жизнь он лишь жрал да спал. Куда ему было до упорно тренировавшейся на полигоне Елены. В следующий момент он отлетел под колеса машин, отчаянно тормозивших, чтобы не врезаться в растекавшуюся по всей улице толпу.
Через пару минут джабовцы поняли, что явно не рассчитали свои силы, и бросились наутек, спасая свою шкуру от беженцев, которые явно жаждали их крови.
Толпа увлекла за собой и высокого истощенного мужчину, на лице которого вместо глаз зияли обожженные впадины. Он наткнулся на Елену, ухватился за ее плечи и тут же вцепился ей в горло.
– Что ты делаешь?! Я своя! – заорала Елена.
– Ишь ты «своя»! – изрыгая проклятия, прорычал слепой, сдавливая ей горло. – Свои такими отъевшимися не бывают!
– Я тоже из каламетских фермеров! Я просто тут учусь!
Елене не хотелось делать больно этому несчастному. Его еще не зажившие пустые глазницы красноречиво говорили о тех муках, которые ему пришлось перенести. В этот момент вмешался Эстебан, оторвавший от горла девушки руки слепого, который через мгновение уже лежал на асфальте.
– Беги отсюда! – рявкнул он девушке, которая помчалась было прочь, но натолкнулась на кордон угрюмых портовых полицейских.
Вот черт! Теперь папа все узнает! По правде говоря, Елена боялась отца гораздо больше полиции.

V

Рассмотрев мой поврежденный корпус и искореженные гусеницы, Фил помрачнел:
– Господи, Святая Мадонна!..
– Мне требуется срочный ремонт, а у нас нет нужных запчастей.
– Это точно… – бормочет чешущий себе в затылке Фил.
У него дрожат руки. Впрочем, от него не пахнет спиртным, а наркотиками он больше не балуется. Значит, он просто в шоке от того, какая грандиозная работа ему предстоит.
– Вот черт… С чего же начать?!
– Я составлю полный список повреждений и необходимых запчастей.
– Давай… А я пойду за грузчиком, чтобы возить звенья гусениц… Не знаю, хватит ли тех, что мы получили на прошлой неделе.
– Чем же они тебя так? – спрашивает мой механик, уныло разглядывая измочаленную центральную гусеницу и колеса с левого борта.
– Шестью трехсотпятимиллиметровыми самоходными орудиями.
– Шестью?! Где же они их взяли?! Я что‑то не слышал о нападениях на какие‑нибудь арсеналы… Хотя ДЖАБ’а нам и не рассказала бы, – угрюмо добавляет он.
– Повстанцы действительно больше не штурмовали арсеналы, – подтверждаю я.
– Так откуда же у них самоходки?! – изумляется Фил.
– Судя по всему, фермеры получают оружие откуда‑то из‑за пределов Джефферсона.
– Этого еще не хватало! – восклицает Фил.
С этими словами Фил заводит мощный автопогрузчик, без которого ему даже не приподнять звенья моих гусениц, и приступает к трудоемким операциям по их замене. Мой хлипкий ангар трясется от лязга и грохота. Шипят пневматические домкраты, скрипят блоки и тали. Даже при наличии нужных инструментов ставить на место и соединять отдельные звенья очень трудно. Для этого требуется недюжинная сила, ловкость и особое умение обращаться со специальным пневматическим молотком, изготовленным консорциумом «Таяри» по моим чертежам.
Работа долгая, и мне все время приходится перемещаться на несколько сантиметров вперед или назад, чтобы мой механик мог добраться до всей поверхности гусениц. Фил работает молча. Удивительно! Ведь обычно он бранится даже за самой простой работой!
За Семь часов и двадцать три минуты Фил не проронил ни слова.
Наконец я решаюсь его спросить:
– Скажи мне, Фил, что‑то случилось?
Мой механик молча забивает пневматическим молотком очередную чеку. В ангаре стоит страшный грохот.
Поставив на место чеку, Фил откладывает в сторону молоток, и я делаю вторую попытку:
– Ты сегодня какой‑то странный. Что‑нибудь случилось?
Фил повернулся к ближайшему из моих оптических датчиков и смотрит на него с видом человека, не решающегося откровенничать. Наконец он набрался мужества и ответил:
– Да, случилось.
– Что именно? – задаю я наводящий вопрос,
– Да вот сын Марии… – мнется он.
– Который именно? Тот, что нюхает кокаин, тот, которого в целях перевоспитания обучают плести корзины, или тот, которому нужны для школы очки?
– Откуда ты про них знаешь? – нахмурившись, спрашивает Фил.
– Ты – мой механик. Дела в твоей семье влияют на твою работоспособность. Случись у вас в семье что‑нибудь серьезное, и у тебя все будет валиться из рук. Поэтому я регулярно слежу за жизнью твоих родственников.
Немного подумав, Фил решил не обижаться.
– Ну да. Я тебя понимаю… Так вот, все дело в старшем сыне Марии – Джулио. Он начал нюхать кокаин, и его выгнали с работы, но вообще‑то он неплохой пацан. Он добрый и очень переживал, когда его вытурили. Он даже сам пошел в наркодиспансер на нашей улице и попросил врачей, чтобы те его вылечили. И вообще он помогает по дому, присматривает за малышами, чтобы Мария хоть иногда отдыхала…
– Так в чем же дело?
– Он пропал, – сокрушенно покачав головой, объясняет Фил. – Вчера вечером. Он пошел за нашим пайком на продовольственный склад и не вернулся. Мария не спала всю ночь. Она просто места себе не находит. Видишь ли, у этого склада голодающие опять устроили драку. А что, если Джулио в нее попал?!. Как знать?! Не пойдешь же спрашивать у пэгэбэшников! Они и меня загребут за одно!.. Если Джулио скоро не объявится, Мария точно свихнется…
Полиция государственной безопасности Джефферсона не знает, что я могу войти в ее секретные файлы, и я, пользуясь этой возможностью, изучаю их содержимое. Драка возле продовольственного склада № 15 вспыхнула, когда я вел бой с повстанцами. В результате двадцать три человека погибли, сто семнадцать человек получили увечья, а четыре тысячи триста двенадцать человек были арестованы полицией госбезопасности.
Племянника Фила нет в списках погибших и травмированных. Он значится среди арестованных.
– Джулио попал в полицейскую облаву, – объясняю я Филу. – Его арестовали и отправили в следственный изолятор в Имоне. Там его признали виновным в мятеже и в участии в заговоре, направленном на уничтожение продуктов питания на планете. Его приговорили к пожизненным исправительно‑трудовым работам в Катале. Там лагерь. В три часа ночи его отправили в зону строгого режима на Чертовых рудниках.
Фил окаменел. Полминуты он не мог даже перевести дух. Его лицо, не исключая микротатуировку, посерело.
– Но как же так?.. – запинаясь, пробормотал он. – Это несправедливо. Джулио не террорист. Он же ребенок… Да ему же только пятнадцать!.. Боже мой! Что же будет с Марией! Да как я ей это скажу?!
Фил конвульсивно сжимает и разжимает кулаки, его дыхание прерывается. А я стою и не знаю, что ответить на его вопросы.
– Мне надо идти! – внезапно говорит он, кладет молоток и слезает с моей левой гусеницы.
– Ты куда?
Фил не отвечает. Я начинаю тревожиться.
– Фил, у меня еще много повреждений!
Мой механик на мгновение замирает в дверях ангара. Его фигурка кажется крошечной точкой на фоне яркого света, льющегося с улицы, где воют полицейские сирены.
– Ну вот и хорошо, – загадочно бормочет он и исчезает за дверью.
Я не знаю, что делать. В первую очередь меня расстраивает то, что ремонт, в котором я срочно нуждаюсь, сегодня явно не будет продолжен. Фил завел машину и умчался куда‑то по улицам новых трущоб, заполонивших территорию бывшей базы «Ниневия». Я не знаю, куда он направляется, но он в ярости.
Я чувствую себя почти беспомощным младенцем. Теперь мне надо ждать, чтобы хоть кто‑нибудь меня починил. Я жду весь день. Наступает ночь, а от моего механика – ни слуху, ни духу. Медленно тянутся часы, а его все нет. Я начинаю беспокоиться.
Если Фил не вернется, чтобы закончить хотя бы самый срочный ремонт, мне придется обратиться к Сару Гремиану. Ужасно не хочется этого делать, но без помощи механика мне не обрести способность быстро передвигаться. Я жду до самого рассвета, чьи розовые облака обещают ветреный день. Фотографии со спутников подтверждают эту примету. С океана на Мэдисон и равнину Адеры надвигается буря. Но сейчас непогода волнует меня меньше всего. Я стою в ангаре и думаю то о ремонте, то о новых ударах повстанцев. Ведь они, как водится, не преминут воспользоваться скверной погодой. Сотрудники полиции госбезопасности терпеть не могут высовывать нос на улицу, когда там холодно и сыро, и командир повстанцев всегда наносит удары в дождливые дни.
Я приступаю к поиску своего механика. Его наручный коммуникатор запрограммирован так, что мой вызов поступает на него в первую очередь, но сегодня Фил не отвечает. Очень странно! Может быть, он напился до бесчувствия? Я начинаю определять место, в котором может находиться сейчас его коммуникатор, но к моему ангару внезапно подъезжает двенадцатиметровая фура. С моего места мне видна ее кабина, но полуприцеп закрыт трейлером. Водитель фуры выключил двигатель. Он не желает подъезжать еще ближе к моему ангару, чтобы я не открыл огонь.
Я прекращаю поиски Фила и слежу за тяжелым грузовиком. Из его кабины вылезли шесть человек – четверо молодых людей и две девушки. Они идут к моему ангару. Им лет по двадцать. У них ярко раскрашенные волосы, модная одежда, микротатуировки и пирсинг на губах, бровях и ноздрях. На девушках чрезвычайно модные сейчас на Джефферсоне дорогие люминесцентные туфли на высоких каблуках. Работать в таких туфлях и в блестящем на утреннем солнце, плотно прилегающем к телу платье, должно быть, страшно неудобно.
Незнакомцы не похожи ни на военных, ни на полицейских. Вряд ли это коммерсанты… Правительственные чиновники тоже так не одеваются и не уродуют себе лица. Хотел бы я знать, кто это и зачем они подогнали к моему ангару огромный фургон. Незнакомцы уже совсем рядом с моими дверями, и им виден мой корпус. В их взглядах сквозят страх и удивление. Мне неизвестны эти люди. А вдруг это переодетые повстанцы?! Я прихожу в полную боевую готовность.
– Стойте! Вы вторглись на территорию секретного военного объекта! Немедленно сообщите ваши имена и цель вашего появления! В противном случае я открываю огонь на поражение!
– Кто это говорит?! – спрашивает один из парней, ошарашенно оглядываясь по сторонам.
– Ты что, дурак?! Это же он! – презрительным тоном отвечает ему одна из девушек. – Ты что, не слышал, что нам вчера говорили? Эта машина умеет говорить. Она даже думает. И получше, чем такой придурок, как ты!
Парень, которому адресовано это язвительное замечание, решил огрызнуться:
– Заткни свой рот, стерва! Ну и что, что я – дурак… То есть это ты – дура! – поспешно поправился он под взрыв презрительного хохота.
У меня начинает складываться впечатление, что он действительно не слишком умен, но мне некогда над этим раздумывать.
– Немедленно объясните, кто вы! – приказываю я и разворачиваю на них носовые пулеметы. Кажется, хоть это на них подействовало. Микротатуировка на лице у местного дурачка посерела.
– Он будет стрелять! – завопил он и опрометью бросился под прикрытие грузовика, не понимая, что с таким же успехом можно прятаться от моего оружия за картонной ширмой.
– Заткнись и быстро сюда! – заорала сделавшая презрительное замечание девушка, явно выделяющаяся среди остальных рудиментарными навыками членораздельной речи.
– Мы твои новые механики, – объясняет она, повернувшись ко мне. – Мы пришли, чтобы тебя чинить. Ты что, не рад? Посмотри на себя в зеркало! Да ты же весь искореженный!
– Вам никто не разрешал здесь появляться.
– Ах вот ты как! – Девушка уперла руки в боки и смерила меня недовольным взглядом. – Хочешь сказать, что Сар Гремиан тебя не предупредил?!
Судя по всему, президентскому советнику нравится действовать мне на нервы, присылая обслуживающий персонал без заблаговременного предупреждения.
– Ни Сар Гремиан, ни президент Санторини ни о чем меня не предупреждали… Не двигайтесь с места! Я свяжусь с ними… Говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять». Прошу информации. Шесть неизвестных гражданских лиц пытаются проникнуть в мой ангар. Прошу подтвердить их назначение в качестве моих механиков.
– Да, это твои новые механики, – отвечает Сар Гремиан, не снисходя до появления на экране. – Ясно?
– А где Фил Фабрицио?
– Его нет. Мы отправили в ангар целую бригаду, чтобы она починила тебя в кратчайшие сроки.
– Вас понял, – немного успокоившись, отвечаю я и прекращаю связь. – Советник президента Сар Гремиан сообщил мне, что вы имеете право меня ремонтировать. В первую очередь в починке нуждаются мои гусеницы.
– Это точно, – отвечает говорливая девушка, глядя на мою искореженную центральную гусеницу. – Ну что ж, посмотрим, чем тут можно поживиться!
Услышав эти не вполне понятные мне при данных обстоятельствах слова, вся бригада разбрелась по ангару, рассматривая содержимое ящиков, полок и кладовок, набитых Филом раздобытыми где‑то инструментами, запчастями и электронным оборудованием.
Пришельцы не дали себе труда представиться. Поэтому я выясняю идентификационные сигналы их коммуникационных устройств и быстро определяю личность каждого из новоявленных механиков. Я верю, что их прислал Сар Гремиан, но осторожность не повредит!
Все шестеро недавно закончили то же техническое училище, что и Фил Фабрицио, обнаружив на экзаменах худшие результаты, чем мой неведомо куда запропастившийся механик. Парень, которого остальные считают дураком, вообще с огромным трудом получил аттестат.
Не скажу, чтобы это особо меня утешало.
Пришельцы рассматривают заковыристые инструменты и дорогостоящие запчасти. Они пихают друг друга в бока и радостно взвизгивают. Мне и так казалось, что они вряд ли способны провести даже самый простой ремонт, а теперь совсем пал духом, увидев, что они снимают с полок процессорные блоки и приборы для сложной диагностики, абсолютно ненужные для ремонта гусениц. Я собрался было сказать им об этом, но они быстро погрузили приборы на тележку и покатили ее к дверям ангара.
– Фрэнк, заводи грузовик! – скомандовала грозная девушка. – Развернись и подгони его задом к дверям. К чему далеко таскать такую тяжесть!
Фрэнк заговорщически подмигнул девушке и потрусил к грузовику. Теперь мне понятны намерения молодых людей. Они явно хотят украсть из моего ангара все, что можно продать.
– Вы не имеете права расхищать государственную собственность из моего ангара! – протестую я.
– Нет, вы только его послушайте! – гулко расхохоталась командирша. – Ну прямо прокурор!
Я снова вызываю Сара Гремиана.
– Присланные вами механики мне не подходят.
– Эти механики с отличием окончили техническое училище. Они прекрасные специалисты. Я ознакомился с личным делом каждого из них, – раздраженно отрезал он.
– А вы с ними встречались? – осведомляюсь я.
– Ты что думаешь, у меня есть время встречаться с каждым пэтэушником на Джефферсоне?! Да и к чему бы мне это?! Они благонадежные граждане и отличные специалисты. Лучше у нас нет!
– Это неправда.
– Как ты смеешь обвинять меня во лжи! – взревел Сар Гремиан.
– Я вас ни в чем не обвиняю… Посудите сами. Фил Фабрицио закончил это же училище, набрав на выпускных экзаменах больше баллов, чем эти шесть механиков, вместе взятые. Кроме того, Фил уже накопил солидный опыт практической работы. Последние четыре года он пристально изучал предметы, далеко выходящие за пределы программы своего училища, и теперь знает в десятки раз больше, чем эти новые механики, вместе взятые. Когда он может вернуться и приступить к своим обязанностям?
– Никогда! – заорал президентский советник. – Ты что, меня не слушаешь?! Фила Фабрицио нет! И забудь о нем! Мне плевать на то, что тебе не нравятся новые механики!
– Дело не в моем отношении. Они не способны выполнить даже простейший ремонт. Да они и не пытаются. Уверяю вас, положение очень серьезное. Если мои повреждения не будут немедленно исправлены, я могу выйти из строя…
– Не валяй дурака! Ты же доехал до ангара и не сломался! А может, ты начал отлынивать?! Имей в виду, что мы скоро начнем наступление на мятежников, в котором ты примешь участие. Так что молчи в тряпочку и не мешай новым механикам работать!
– Значит, по‑вашему, они здесь работают? – спрашиваю я Сара Гремиана и передаю ему изображение того, что сейчас снимают в ангаре мои камеры. – , Да они же воруют все, что попадается им на глаза! Разве им до ремонта!
– Вот черт!
Я злорадно наблюдаю за возмущенным Саром Гремианом и по ходу дела передаю ему изображения моих повреждений, снятые внешними видеодатчиками.
– Возможно, вы не в курсе того, как серьезно я поврежден. В настоящее время я не могу отправиться в бой. Моя максимальная скорость составляет пятьсот метров в час.
– Вы должны направить мне не только квалифицированного специалиста для проведения ремонта, – настаиваю я, – но и обеспечить запчасти, необходимые для устранения неисправностей. Речь идет в первую очередь о звеньях и сцепках для моих гусениц, а также о замене вышедшего из строя оружия, броневых пластин и батарей датчиков.
– Фабрицио доложил мне, что у тебя полно запчастей.
Я передаю Гремиану чертеж моего корпуса, на котором желтым и красным цветом обозначены тяжелые и очень тяжелые повреждения, а также список имеющихся в наличии запчастей, в котором зияет множество пробелов. Особенно там, где должны числиться сложные процессоры и батареи датчиков.
– Имеющихся запчастей не хватит, чтобы починить все мои повреждения. В первую очередь мне нужны исправные гусеницы, а для их ремонта не хватает сцепок. Кроме того, у меня треснуло кольцо, на котором вращается кормовая башня. Теперь я не могу вести из нее огонь. Стоит мне сделать из нее хоть один выстрел, как ее вырвет с корнем отдача.
– Что‑нибудь еще? – мрачно спрашивает Сар Гремиан.
– Так точно! Для устранения упомянутых повреждений нет запчастей. Фил Фабрицио где‑то их раздобывал по мере того, как снайперы и гранаты противника наносили мне все новый и новый ущерб. Не могу сказать вам точно, где Фил их брал, но думаю, что там, где они плохо лежали. Боюсь, что запчастей для устранения большей части указанных повреждений вообще не существует на Джефферсоне. Кроме того, Фил Фабрицио, единственный человек на этой планете, кто хоть сколько‑нибудь знаком с моими системами, и никто, кроме него, не знает, с помощью каких подручных приспособлений и деталей он осуществлял ремонт тех или иных узлов. Следовательно, любого нового механика, который попытается меня чинить, ждет множество неприятных сюрпризов. По этой причине Фила Фабрицио необходимо найти и доставить ко мне в ангар для продолжения ремонта.
– Фила Фабрицио, – ледяным тоном заявляет Сар Гремиан, – нет и не будет. А мне некогда изучать твои списки и чертежи. Если хочешь, чтобы тебя починили, пришли мне подробный список всего, что для этого нужно.
С этими словами президентский советник прервал связь.
Наверное, из‑за боевых повреждений я туго соображаю, иначе я давно бы понял, что с Филом что‑то случилось. Порывшись в секретных базах данных полиции государственной безопасности, я нахожу упоминание об аресте моего бывшего механика часа через два после его внезапного исчезновения из ангара. Его обвиняют в «подрывной пропаганде» и «призывах к насильственному свержению законно избранной власти».
Полагаю, негодование Фила арестом племянника было публичным и бурным. Винтики судебной машины на Джефферсоне крутятся быстро. Фил уже в исправительно‑трудовом лагере «Каталь». Возможно, он встретится там с племянником, но вряд ли это будет большим утешением им обоим.
Я тоже безутешен. У меня нет ни запчастей, ни механиков, способных внедрить их на место. Теперь никто мне не поможет, даже Окружное командование! А моего единственного «приятеля» бросили в лагерь вместе с остальными джефферсонцами, заподозренными в не самом восторженном образе мыслей. Там эти несчастные трудятся целыми днями напролет, а когда они умирают от истощения, их трупы сваливают в неглубокие рвы и запахивают бульдозерами.
При этом я чувствую себя виноватым в том, что произошло с Филом. Я не только сообщил ему, где сейчас его племянник, но и возбудил в нем своими разговорами неприязнь к ДЖАБ’е и его руководителям. Несмотря на все его недостатки, я испытывал симпатию к Филу и не хотел, чтобы все кончилось именно так. Я понимаю, что теперь ничем не могу ему помочь, и от этого чувствую себя особенно одиноким. Как бы мне сейчас хотелось!..
Нет! Сухопутные линкоры не должны предаваться бесплодным мечтаниям!
Отогнав досужие мысли, я пытаюсь сосредоточиться на своих насущных потребностях и том, что творится передо мной.
Фрэнк тем временем развернул грузовик и осторожно подъезжает задним ходом к дверям ангара. Остальные горе‑механики продолжают перетаскивать к ним небогатое содержимое полок и кладовок, намереваясь отвезти на ближайший подпольный рынок. Поставив грузовик задним бортом вплотную к дверям, Фрэнк заглушил двигатель и вылез из кабины.
– Я сейчас! – крикнул он, радостно махая руками. – У меня шапка слетела на землю!
Остальные не обращают на него внимания, готовясь грузить добычу в кузов. Фрэнк побежал в сторону улицы и скрылся за трейлером Фила. Через семь секунд я снова на мгновение вижу Фрэнка. Он уже далеко за трейлером и улепетывает во все лопатки. Мне это не нравится. Зачем он убегает? Но в этот момент вороватые механики открывают задний борт грузовика, и все становится ясно.
Прямо передо мной взрывается мощная октоцеллюлозная бомба. Меня поглощает море огня. Сила взрыва равна по мощности детонации атомной бомбы. Взрывная волна отрывает меня от земли, и я лечу куда‑то назад вместе с задней стенкой ангара. Потом я начинаю падать. Уворованные где‑то Филом допотопные процессоры не выносят перегрузок и отключаются один за другим, унося за собой в небытие куски моего сознания.
Мой психотронный мозг сдается перед такой нагрузкой и отключает все функции, кроме тех немногих, исчезновение которых означает мою гибель. Я утрачиваю способность воспринимать окружающую действительность, но успеваю послать несколько проклятий в адрес собственной глупости и Фрэнка, который только что меня уничтожил.

ГЛАВА 24

I

Я ничего не вижу.
Впрочем, сейчас меня это мало волнует. Я поражен тем, что вообще уцелел. Каламетские фермеры, хитроумно подорвавшие меня в моем же собственном ангаре, наверняка тоже были уверены, что я погибну. Проходит несколько минут. Я ничего не слышу. Ничего удивительного! Ведь я лишился множества процессоров и датчиков. Тем временем я чувствую далекие беспорядочные удары по моему корпусу. Наверняка это падают обломки ангара.
Все мои оптические датчики вышли из строя. Теперь я воспринимаю только тепловое излучение.
Постепенно приходя в себя, я начинаю осторожно осматриваться по сторонам. Судя по всему, я опрокинут на левый бок, и так уже сильно пострадавший в бою. Все орудия по левому борту расплющены моим весом. Находившиеся рядом с ними сверхскоростные ракеты тоже раздавлены.
Первые несколько минут мой мозг работает очень медленно. Тем временем системы диагностики в бешеном темпе проверяют и перепроверяют поврежденные контуры, перегоревшие модули памяти и маршрутизаторы. Девяносто семь процентов внутренних повреждений затронули мои самые старые узлы, которые механики много раз латали на протяжении ста лет. Ремонт часто проводился в полевых условиях с применением первых попавшихся деталей. Причем половина этих вышедших из строя узлов уже чинилась Филом Фабрицио, который вообще использовал для ремонта что продается.
Я ничего не вижу и не могу сдвинуться с места. Ну чем не упавший на спину жук с оторванными ногами! Остается только взывать о помощи…
– Что там у тебя происходит?! – раздраженно спрашивает Сар Гремиан в ответ на мой сигнал. – Ты что, начал палить из башенных орудий?!
– Нет, – с трудом отвечаю я из‑за перегрузки уцелевших процессоров. – Мятежники взорвали бомбу прямо у меня в ангаре. Двенадцатиметровую фуру, напичканную октоцеллюлозой. Я очень тяжело поврежден. Меня перевернуло на бок. Я воспринимаю только тепловое излучение. Мой ангар полностью разрушен.
Семь с половиной секунд Сар Гремиан изрыгает только нечленораздельные проклятия.
– Сейчас приедем, – наконец говорит он.
Тянется томительное ожидание. Десять минут. Семнадцать. Тридцать. Неужели нужно столько времени, чтобы добраться сюда из Мэдисона?! Наконец я чувствую дрожание почвы. Кажется, приближается несколько тяжелых транспортных средств. Одна машина явно движется на гусеницах. Нет, тут целые три гусеничные машины. Они разъезжаются по трем разным направлениям. Одна подъезжает к моему носу, другая – к корме, а третья занимает позицию между ними.
Сар Гремиан выходит со мной на связь с помощью наручного коммуникатора. Судя по реву мощных двигателей у него над ухом, президентский советник будет лично командовать действиями спасателей.
– Слушай меня, линкор! У нас здесь огромные краны. Сейчас мы перевернем тебя.
– Вряд ли у вас найдутся такие крепкие тросы и достаточно мощные краны.
– Заткнись! Ты и так сегодня наломал дров! Очередное незаслуженное обвинение! Впрочем, Сар Гремиан никогда не был воплощением справедливости и беспристрастности. Я жду, пока рабочие цепляют тросы к моему корпусу. Почва под гусеницами кранов начинает дрожать еще сильнее. Тросы натягиваются, но . мой корпус не движется с места. По их вибрации я понимаю, что крановщики форсируют двигатели своих машин. Толчок! Лопается трос, которым пытались приподнять мою носовую часть. Он со свистом режет воздух. До меня долетают крики, ругательства, скрежет рвущегося металла.
Потом Сар Гремиан кричит:
– Опускай! Опускай же! Ослабить тросы!
Два оставшихся троса ослабевают, и Сар Гремиан бормочет:
– Господи боже мой! Еще бы немного, и крышка! Видимо, лопнувший трос просвистел совсем рядом с президентским советником.
– Ну ладно, – наконец обращается он ко мне угрюмым тоном. – Как прикажешь тебя поднимать?
– Вам понадобится мощный летательный аппарат вроде грузового челнока, которым Кибернетическая бригада спускает линкоры с орбиты. Конкордат наверняка не сможет выделить вам такой аппарат, так как все они нужны на фронте, но, возможно, что‑нибудь подходящее найдется на Вишну.
– Ну ты загнул!
– Кроме того, – добавляю я, – советую начать ремонт моих гусениц, пока я лежу на боку. Так их ремонтировать легче. Хотя сомневаюсь, чтобы находившиеся в ангаре запчасти пережили такой взрыв.
– Это точно! – раздраженно отвечает Гремиан. – Да и сам ты похож на искореженную жестянку. Тебя вообще можно починить?
– У меня работают системы диагностики. Уже сейчас я могу утверждать, что восемьдесят два процента моих повреждений можно устранить при наличии квалифицированных механиков и запчастей. Остальные восемнадцать процентов повреждений требуют вмешательства мастерских Кибернетической бригады при штабе Окружного командования. Ввиду того что эти мастерские очень далеко, вам придется самим закупить все необходимые запчасти, включая узлы особой конфигурации, которые нужно изготавливать с применением специальных станков и пресс‑форм. Кроме того, вам придется вызвать бригаду механиков с Вишну. Полагаю, что на восстановление моей боеспособности даже на минимальном уровне вам придется затратить более десяти миллиардов…
– Десять миллиардов?! Да ты спятил! – не своим голосом вопит Сар Гремиан. – Да ты хоть представляешь себе, что скажет на это Витторио Санторини?! Да мы только и делаем, что тратим на тебя деньги! А ты даже не можешь подавить мятеж и разогнать эту шайку разбойников! Стоит тебе выехать на задание, как в тебя тут же кидают гранату! Ты, кажется, сверхсовременная мыслящая боевая машина! Почему же ты не можешь различить в толпе банального террориста с карманами, полными взрывчатки. Ты сам подпустил к себе грузовик с бомбой, а теперь хочешь, чтобы мы выложили десять миллиардов на твой ремонт?!
Мое терпение лопнуло так же внезапно, как трос, который цепляли к моей носовой части.
– На протяжении шести лет я получал разнообразные повреждения, а ваше правительство не выделяло денег на их устранение. Семьдесят процентов моих датчиков представляют собой дешевые, украденные где‑то детали, включенные в мои контуры с помощью временных соединений. Мне прислали неумелого, неловкого и ничему не обученного механика. Филу Фабрицио потребовалось четыре года упорных трудов, чтобы узнать то, что известно в Кибернетической бригаде любому подмастерью. А теперь у меня нет даже Фила. Бригада, которую вы прислали ему на замену, провела последние мгновения своей жизни, пытаясь расхитить последние из имевшихся запчастей.
В мое распоряжение не поступало свежих разведывательных данных с начала восстания, и мне не предоставляют доступ к базам данных, без которых мне очень трудно выполнять мое задание. Мне постоянно приходится действовать без пехотной и воздушной поддержки, в результате чего я подвергаюсь обстрелам из засады и нападениям смертников с гранатами. Меня уже несколько раз чуть не уничтожили самоходки, похищенные из вашего арсенала, охранявшегося такими неумелыми солдатами, что им вряд ли стоило надевать военную форму. Я в критическом состоянии. Такого со мной не было даже во время боев на Этене.
Мой ангар уничтожен бомбой, которую каким‑то образом прозевала полиция госбезопасности. А ведь вся двенадцатиметровая фура была набита октоцеллюлозой. Взрывчатку обязательно заметили бы, если бы охрана взяла на себя труд заглянуть внутрь фургона. Полицейские, охранявшие подступы к моему ангару, допустили преступную халатность. А может, их просто подкупили!
В результате правительственной политики, направленной на систематический развал промышленности Джефферсона, на вашей планете не производятся теперь особые сплавы и сталь, подходящие для изготовления необходимых запчастей. Единственный уцелевший на Джефферсоне завод по производству компьютеров не производит психотронные модули, из которых состоит мой электронный мозг. Следовательно, на Джефферсоне нечем заменить мои поврежденные контуры. По этой причине меня невозможно будет починить, пока президент Джефферсона, Законодательная палата и Сенат не одобрят выделение средств на приобретение всего необходимого для моего ремонта за пределами Джефферсона…
Я знаю, что представляет собой ваше правительство, и сомневаюсь в том, что оно пойдет на этот шаг. Так что, если вы не собираетесь меня чинить, извольте оставить меня в покое или просто дайте команду на мое самоуничтожение. Код вы знаете. Я лучше погибну, чем буду без конца выслушивать нелепые претензии бездарных бюрократов!
Три минуты Сар Гремиан молчит, а я каждую секунду жду команду на самоуничтожение.
Ее‑таки не последовало. Сар Гремиан удивил меня, сказав:
– А ведь эта ржавая железяка права…
– Ну ладно, – тяжело вздохнув, добавляет он. – Передай мне подробный список своих повреждений. Внеси в него все, что надо заменить. Ты слышишь меня? Все! Все винты, гайки и шайбы! Витторио просто обалдеет, когда узнает, что все это надо покупать на Вишну. Я даже не хочу и думать о том, что будет, когда Насония узнает, сколько надо заплатить… Знаешь, когда этот мерзавец Ортон попадет мне в руки, я живьем сдеру с него шкуру!
Изрыгнув последнее проклятие, Сар Гремиан заканчивает сеанс связи.
Завершив диагностику, я отправляю ему список запчастей. Потом я вновь отключаю сознание и жду ремонта.

II

Саймон перечитывал присланное Кафари сообщение, когда раздался кодовый сигнал, используемый Кибернетической бригадой при передаче сообщений повышенной важности.
Удивленный Саймон включил наручный коммуникатор, из которого раздался голос Шейлы Брисбен:
– Где ты, Саймон? Дома?
– Дома. А что?
– Можно, мы зайдем к тебе в гости?
Саймон нахмурился, жалея о том, что не видит лица Шейлы.
– Конечно можно. Всегда рад тебя видеть.
– Ну вот и отлично, – невесело сказала Шейла. – Только учти, от того, что я скажу, у тебя может испортиться настроение.
– Все так плохо?
– Хуже, чем ты думаешь.
– Когда вас ждать?
Перекинувшись с кем‑то парой фраз, Шейла ответила:
– Через полчаса.
– Так срочно?! Тогда давай лучше через пятнадцать минут, а то я сгорю от нетерпения.
Шейла усмехнулась. Офицеры Кибернетической бригады всегда требовали, чтобы самые плохие новости им сообщали в первую очередь. К чему гадать на кофейной гуще! Лучше все узнать сразу и начать думать о том, как выйти из положения!
– Ладно, поднажму. Увидимся через двадцать минут.
У Саймона защемило сердце. Уже много лет назад он был вынужден оставить действительную службу, но воспоминания о ней все еще не давали ему покоя. Он жалел о том, что не может больше принимать участие в жарких сражениях с опасным противником, к которым его так долго и упорно готовили. К тому же произошедшее с ним несчастье лишило Конкордат возможности воспользоваться его боевым опытом. Он не знал, чего хочет от него Шейла Брисбен, командир сухопутного линкора, базировавшегося на Вишну, но надеялся, что она привезет новости, которые хоть как‑то разнообразят его монотонное существование.
Прибравшись в комнате, он скинул старую удобную футболку и линялые штаны, надев вместо них рубашку из земного шелка и элегантные брюки. Потом он отправился на кухню и принес оттуда стаканы, блюдо с сыром и фруктами, а также кувшин настоянного на травах холодного чая. Об этом напитке ему впервые рассказала Елена, и он очень к нему пристрастился.
Прозвенел звонок. Саймон открыл дверь и увидел высокую и подтянутую Шейлу Брисбен в малиновой парадной форме и немолодого невысокого мужчину. Как и большинство обитателей Вишну, он был худощавым и смуглым.
– Здравствуй, Саймон! – улыбнулась Шейла. – Рада тебя видеть! Познакомься! Это Сагир Татагата, заместитель министра военной разведки.
– Очень рад с вами познакомиться, полковник Хрустинов! – сказал Татагата, протягивая руку Саймону. И тому показалось, что гость не лукавит.
– Я давно в отставке, – сказал Саймон, отвечая на рукопожатие.
Ему было никак не догадаться, зачем он вдруг спешно понадобился командиру местного линкора и заместителю министра военной разведки.
– Прошу вас! – пригласил он гостей в комнату.
– А где Елена? – спросила Шейла, усаживаясь на край дивана.
– В университете. Ее не будет до позднего вечера.
– Точно? – спросила Шейла, знавшая о том, что Елена записалась на курсы военной подготовки.
– Точно.
– Вот и отлично.
– Что случилось?
– Даже не знаю, что и ответить, – нахмурившись, сказала Шейла. – Может, ничего страшного, а может быть, и нет.
– Мы здесь как раз за тем, чтобы во всем разобраться, – добавила она, искоса взглянув на заместителя министра.
– Выкладывайте! – сказал Саймон, поудобнее устраиваясь в любимом кресле.
Первым заговорил Татагата:
– Насколько я понял, вы регулярно поддерживаете связь с кем‑то на Джефферсоне?
– Да, – осторожно ответил Саймон. – У меня там родственники.
– Родственники вашей покойной жены?
– Совершенно верно.
Саймон взглянул на Шейлу, пытаясь понять, не подозревает ли она чего‑нибудь. Как и следовало ожидать от офицера Кибернетической бригады, Шейла не моргнув глазом перенесла его пронзительный взгляд. Недаром же их с Саймоном учили всегда оставаться невозмутимыми, замечая при этом все, происходящее вокруг.
– Мы полагаем, – по‑прежнему спокойно продолжал заместитель министра, – что президент Санторини наложил строгие цензурные ограничения на всю информацию, исходящую с Джефферсона и поступающую на него.
Заместитель министра замолчал, ожидая реакции Саймона, который взвесил все «за» и «против», прикинул, чем рискует, и позволил себе едва заметно улыбнуться.
– Цензурные ограничения – это мягко сказано, – ответил наконец он.
– Значит, вы в курсе текущей политической ситуации на Джефферсоне?
– Так точно.
Сагир Татагата несколько мгновений молча смотрел на Саймона, словно пытаясь принять какое‑то решение. Саймон сидел с равнодушным видом, пока заместитель министра военной разведки прикидывал, что он может знать, а что – нет.
Наконец Татагата принял решение и заговорил:
– Витторио Санторини попросил у нашего правительства группу инженеров и техников, работающих в военной промышленности. Ему нужны люди, способные починить сухопутный линкор. Кроме того, ему нужны запасные части. Множество запчастей для сухопутного линкора двадцатой модели. Кроме них он заказывает боеприпасы. Нам представлен большой список, и Джефферсон готов заплатить любые деньги. Санторини хочет, чтобы мы отправили людей, запчасти и боеприпасы на специальном корабле. Его не устраивает очередной грузовой корабль, курсирующий между Вишну, Мали и Джефферсоном. Он готов заплатить и за эту срочную доставку.
– Боже мой! – пробормотал Саймон. – Что же там происходит?!
Не успел он сказать это, как с замиранием сердца понял, что знает страшный ответ на собственный вопрос.
Сагир Татагата невесело усмехнулся:
– Как раз это мы и хотим от вас услышать. Саймон взглянул прямо в глаза заместителю министра.
– Мы с вами прекрасно понимаем, что у «Блудного Сына» не должно быть никаких повреждений. Особенно таких, которые потребовали бы вмешательства целой бригады специалистов, – с натянутой улыбкой сказал Саймон, пытаясь понять, кому и с какой целью передаст услышанное им Татагата. Саймон не пользовался правами гражданина Вишну. Елена – тоже. Если Татагата решит расследовать сделки с покупкой оружия, которыми вот уже несколько лет занимается Саймон, их с Еленой могут выслать с Вишну в трюме первого грузового корабля. Или даже посадить в тюрьму!.. С другой стороны, если руководителей Вишну хоть в какой‑то степени волнуют действия правителей соседней планеты, подпольная деятельность Саймона может показаться им полезной.
– Может, вы сначала сами расскажете мне, что уже знаете? – предложил Саймон, прощупывая намерения Татагаты и Шейлы Брисбен.
Шейла состояла на действительной службе в Кибернетической бригаде и имела право проводить самостоятельные расследования по подозрительным вопросам. Саймон находился в отставке, но – если Кибернетическая бригада не разделяла его взгляды на то, что творилось на Джефферсоне, – все равно мог оказаться в очень щекотливом положении. Под пристальным взглядом Саймона Шейла не опустила глаз, и ему показалось, что она старается его подбодрить. Его интуиция, отточенная многолетним боевым опытом, подсказывала ему, что Шейла и ее спутник настроены доброжелательно. По крайней мере сейчас.
– Мы пока многого не знаем, – наконец сказал Татагата. – Но то, что нам известно, нас сильно тревожит. По предложению капитана Брисбен мы изучили самые крупные приобретения, сделанные правительством Джефферсона на Вишну и Мали за последние двадцать лет. До войны и сразу после нее Джефферсон закупал в основном сложные приборы для использования в гражданской сфере, а также продукцию наших военных заводов для пополнения и усовершенствования своих арсеналов. Ведь, благодаря вашему своевременному предупреждению, Вишну и Мали пострадали от яваков гораздо меньше Джефферсона.
Саймон понял завуалированный комплимент и поблагодарил Татагату неглубоким поклоном.
– Однако стоило партии Санторини победить на выборах, как характер закупок правительства Джефферсона принял совсем иной характер.
– Ничего удивительного, – пробормотал Саймон. – Я пытался проследить за оборотом джабовских денег за пределами Джефферсона, но у меня почти ничего не вышло. Санторини хитер. Он не знает, что такое честь, но очень умен и опасен. Ну и что же он стал покупать?
– Сложное оборудование для слежки. Современное оружие. Биохимическое оружие…
– Что?! – Саймон подскочил в кресле.
– Они покупали компоненты для биологического оружия, полковник Хрустинов, – поджав губы, сказал, Татагата. – Кроме того, они купили несколько тысяч бочек веществ, с помощью которых они смогут сами в больших количествах производить эти компоненты.
Саймон подумал об идущих сейчас на Джефферсоне сражениях, и у него все похолодело внутри.
– Ты не выслушал еще и половины, – сверкая глазами, процедила сквозь зубы Шейла Брисбен.
– Говорите, – с замиранием сердца пробормотал Саймон.
Скоро ему все стало ясно. Чем больше власти сосредоточивалось в руках у Санторини, тем больше закупал он на Вишну средств, чтобы любой ценой удержать эту власть. Когда Татагата закончил свое повествование, Саймон был готов сесть на первый летящий на Джефферсон корабль и своими руками передушить всех руководителей ДЖАБ’ы.
– Вот что мы знаем о закупках правительства Джефферсона, – подытожил заместитель министра. – Об остальном остается только догадываться. Но мы узнали еще кое‑что, полковник. Мы внимательно следили за всеми новостями, поступающими с Джефферсона. Признаюсь, события на этой планете принимают угрожающий оборот.
– Могу себе представить… Татагата кивнул:
– Разумеется. Не скрою, правительства Вишну и Мали сейчас очень озабочены. Война с яваками и мельконами развивается таким образом, что наш парламент не хочет напряжения в экономических или политических отношениях с Джефферсоном. Ведь мы же совсем одни на этих задворках космоса. Нельзя ссориться с соседями, если в любой момент может понадобиться их помощь.
– С другой стороны, – продолжал заместитель министра, – никто на наших планетах не желает поддерживать агрессивный режим, террор против своих же собственных граждан. Уже много лет на Джефферсоне нарушаются права человека. Сейчас к нам прибывает гораздо меньше беженцев, чем раньше, но те, что добираются до нас, пребывают в очень печальном состоянии… Трения между беженцами из каламетских фермеров, с одной стороны, и чиновниками ДЖАБ’ы с их детьми – с другой, принимают угрожающий размах. Мы должны понять, не скрывается ли за поступающей с Джефферсона пропагандой намерение ДЖАБ’ы продолжать, вопреки положениям ее договора с Конкордатом, и дальше нарушать права человека. Нам нужно узнать это как можно скорее. Нам совершенно не нужны тираны и диктаторы в соседней звездной системе!
– Я уже имел возможность убедиться, – пробормотал Саймон, – что заставить ДЖАБ’у соблюдать условия этого договора можно только оружием.
– Мы тоже так думаем, – усмехнулся Татагата. Он подался вперед с видом человека, вызывающего собеседника на откровенный разговор, и сказал:
– Не хочу ничего от вас скрывать, полковник! Нам нужен наблюдатель на Джефферсоне. Человек, от которого мы будем получать объективную информацию обо всем, что происходит на этой планете. Вы ведь знаете, что ДЖАБ’а конфисковала у населения все передатчики для ускоренной космической связи и теперь с Джефферсона поступают только правительственные сообщения!
– Совершенно верно! Передатчики были конфискованы сразу после оружия! – Саймон пока не стал говорить о том, что иногда получает короткие зашифрованные послания от повстанцев, которые захватили передатчик в одном из отделений полиции госбезопасности. Они не осмеливались часто пользоваться им и непрерывно перевозили его из одного места в другое на разных автомобилях. – Ну и что же вы намерены предпринять?
– Мы хотим отправить на Джефферсон нашего человека, знакомого с этой планетой, обычаями местного населения, политической ситуацией и обстоятельствами прихода ДЖАБ’ы к власти. Нужен человек, который сможет определить, превысила ли ДЖАБ’а свои полномочия и имеет ли Конкордат юридическое право вмешаться, чтобы отстранить эту партию от власти. Кроме того, ДЖАБ’а, кажется, использует джефферсонский сухопутный линкор не по назначению. Значит, нам нужен человек, разбирающийся в линкорах. А точнее, в линкорах двадцатой модели.
– А почему вас интересует их линкор? Ведь вы же просто хотите разобраться в планах ДЖАБ’ы на будущее.
– Наш парламент склонен удовлетворить просьбу Санторини, продать ему запчасти и послать к нему техников. Мы делаем это не ради денег, а потому, что можем таким образом послать своих людей на интересующую нас планету. Однако речь идет об очень ранней модели линкора. Нашим инженерам потребуется технический консультант, знакомый с особенностями линкоров двадцатой модели. С его сильными и слабыми сторонами. Он должен объяснить им, как внедрять современные узлы в устаревшие системы линкора двадцатой модели.
– Понятно, – сказал Саймон, которому все действительно стало ясно.
– И это еще не все, – вмешалась Шейла Брисбен. – Если ДЖАБ’а использует твой линкор, чтобы защищать свой авторитарный режим, Кибернетическая бригада не оставит это без последствий. Однако сейчас у нее нет свободного офицера, который мог бы прибыть на Джефферсон и разобраться с тем, что там происходит и в каких целях используется линкор. Я сам тоже не могу туда отправиться. Бригада ни за что не разрешит мне покинуть свой пост, что бы ни происходило на Джефферсоне. Выходит, у нас нет выбора.
Саймон понял, к чему она клонит, и у него бешено заколотилось сердце.
– А ведь ты знаешь командные коды твоего линкора, – негромко добавила Шейла. – И в том числе код на самоуничтожение…
Прикрыв на мгновение глаза, Саймон задумался обо всем, что им пришлось пережить вместе с «Блудным Сыном». Он без колебаний передал Кафари информацию о том, как лучше надолго вывести из строя линкор, чтобы попытаться тем временем свергнуть ДЖАБ’у. Уничтожить же линкор он не решался, хотя и мог сделать это в любой момент с помощью одной кодовой фразы. В этом случае он рисковал провести остаток жизни в тюрьме и оставить Джефферсон совершенно беззащитным перед лицом яваков или мельконов. В душе Саймон по‑прежнему оставался офицером Кибернетической бригады. Как бы ему ни хотелось защитить жену и ее родственников, он не мог уничтожить входящий в состав бригады линкор.
– Кроме тебя, нам не к кому обратиться, – с серьезным видом проговорила Шейла. – Если потребуется, я получу от Окружного командования разрешение на уничтожение твоего линкора.
– А ведь командование может на это пойти… – задумчиво проговорил Саймон.
Он набрал побольше воздуха в грудь и повернулся к Татагате.
– Опаснее нынешнего правительства Джефферсона, – решительно заявил он, – могут быть только яваки или мельконы. ДЖАБ’а уже пыталась меня убить, но теперь это только нам на руку.
Татагата удивленно уставился на Саймона:
– Это серьезное обвинение, полковник… Ну и как же это нам поможет?
Вместо ответа Саймон прошел в спальню и вернулся, держа двумя руками фотографию в рамке.
– Это моя свадьба…
Заместитель министра долго переводил взгляд с фотографии на лицо Саймона и обратно.
– Ну да, – сказал он наконец. – Теперь понимаю… А ваша жена была очень красивой женщиной… Но не застит ли вам глаза ярость, когда вы окажетесь на Джефферсоне?
Саймон долго смотрел в глаза Татагате и наконец принял решение.
– Разрешите показать вам кое‑что, с чем незнакома даже моя дочь.
Заместитель министра слегка нахмурился и вопросительно взглянул на Шейлу, но та лишь покачала головой, потому что тоже ничего не знала. Саймон прошел в спальню, ввел в компьютер пароль и включил большой экран в гостиной.
На экране появилось первое сообщение Кафари, потом – второе и все остальные. Саймон, прищурившись, наблюдал за реакцией Татагаты. Справившись с удивлением, заместитель министра подался вперед в кресле. Он жадно ловил каждое слово Кафари и внимательно изучал выражение ее лица. Прокрутив последнее сообщение, Саймон выключил компьютер, предварительно введя такой сложный пароль, который не смогла бы взломать даже обученная психотронному программированию Елена.
Знай Сагир Татагата о существовании этих записей, он наверняка сумел бы со временем проникнуть в компьютер Саймона. А линкору Шейлы вообще ничего не стоило это сделать. Однако, судя по всему, ни капитан а Брисбен, ни заместитель министра военной разведки Вишну не видели раньше этих материалов. Саймон все‑таки был офицером Кибернетической бригады и сразу раскусил бы их, начни они притворяться. ; Татагата прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
– Полагаю, ваша жена получила изрядное количество оружия, которое наши заводы за последние годы продали вашим агентам? – наконец спросил он.
Саймон кивнул.
– Ну и чем же она платит за это оружие?
– Платит не она, а Витторио Санторини, – с кривой усмешкой сказал Саймон.
– Что‑что?!
– Вот уже пару десятков лет ДЖАБ’а с помощью концерна «Таяри» переводит крупные суммы в банки на Вишну и Мали. Кроме того, джабовцы вложили много денег в Имарийский консорциум на Мали. Не забывайте о том, что Витторио и Насония Санторини – дети одного из магнатов концерна «Таяри». Они предвидели, что доходы Имарийского консорциума будут повышаться, а его акции – расти в цене благодаря финансовой экспансии Конкордата. Они вкладывали деньги в этот консорциум и другие перспективные предприятия за пределами Джефферсона еще до того, как ДЖАБ’а победила на выборах. Значительную часть прибыли ДЖАБ’а направила на укрепление своих репрессивных органов. С другой стороны, джабовское правительство умудрилось полностью разрушить джефферсонскую экономику. Миллионы людей остались без работы и теперь полностью зависят от государственного пособия. Кроме того, ДЖАБ’а довела сельское хозяйство Джефферсона до такого плачевного состояния, что всей планете грозит голод. Скажу вам для примера, что сейчас средний житель Джефферсона получает в сутки паек, содержащий всего тысячу калорий!
– Боже мой!..
– Но и это не самое страшное! Политические заключенные в джабовских исправительно‑трудовых лагерях получают в сутки всего пятьсот калорий, а то и меньше!
– Моя жена, – дрогнувшим голосом добавил Саймон, – сумела освободить некоторых из этих несчастных. Сейчас она вынуждена вести затяжную войну против линкора, стараясь уничтожать как можно больше датчиков и легких систем вооружения, чтобы джабовские механики не успевали их чинить. Ее бойцы подбираются к линкору вплотную и забрасывают его октоцеллюлозными гранатами. На эти самоубийственные задания идут добровольцами главным образом бывшие узники джабовских лагерей. Они понимают, что наверняка погибнут, и все равно идут…
У Сагира Татагаты заиграли желваки на скулах.
– Мы не знали, что дела на Джефферсоне так плохи.
– Полагаю, у вас есть там свои– люди.
– Конечно, – поморщился Татагата. – Один из них как раз возвращается сегодня вечером с докладом о текущей обстановке. К сожалению, в мэдисонском космопорте так тщательно обыскивают всех прибывающих пассажиров, что ни одному из наших людей не удалось тайно провести на Джефферсон передатчик для ускоренной космической связи. Все, кто пытался это сделать, арестованы. Остальные агенты, попавшие на Джефферсон без передатчиков, узнали очень немного. Команды космических кораблей на Джефферсоне сейчас не выпускают с территории космопорта, а туристов, даже с Мали, там сейчас практически нет. Ведь ДЖАБ’а не выдает туристические визы.
– Кроме того, лучшие курорты на Джефферсоне закрыты, чтобы сохранить природу в девственном состоянии! – саркастическим тоном добавил Татагата, давая понять, что именно думает о джабовских защитниках природы. – По правде говоря, мне непонятно, как вам удалось переправить на Джефферсон столько оружия и снаряжения.
– Для этого мы воспользовались джабовскими же методами. ДЖАБ’а уже много лет вывозит с Джефферсона самую разную контрабанду. В первую очередь – отборное мясо, предназначенное для продажи малийским горнякам. Кроме того, джабовцы провозят контрабандой на Джефферсон предметы роскоши, которые больше не производит джефферсонская промышленность. Для этого они используют специальные электронные метки на контейнерах. Мы позаимствовали у них несколько таких контейнеров. Кроме того, мы взломали, компьютерные коды нескольких джефферсонских банков. Таким образом, мы покупали необходимое нам оружие на деньги нашего же противника, заработанные нечестным путем.
– Понятно, – негромко проговорил заместитель министра. – А понимаете ли вы, что только что признались в ряде тяжелых преступлений?
Саймон не опустил глаз.
– Если вы хотите, чтобы я отправился на Джефферсон, – сказал он, – вам следует знать все.
– По‑моему, мы прекрасно понимаем друг друга, полковник, – откинувшись в кресле, сказал Татагата. – Когда вы можете приступить к выполнению задания?
– Как только улажу дела дочери. Ей уже девятнадцать, и она совершенно самостоятельна. Однако мне необходимо оставить ей достаточно денег на дальнейшую учебу. Она учится в университете, и счет за следующий семестр придет через пару недель.
– А что вы ей скажете? – спросил Татагата.
– Откровенно говоря, пока не знаю.
– Я могу поселить ее у себя, – предложила Шейла.
– Спасибо. Я подумаю… А пока давайте обсудим наши дальнейшие действия.
– Хорошая мысль! – кивнул Татагата.
В этот момент у заместителя министра сработал наручный коммуникатор. Он извинился, выслушал сообщение и побледнела
– Еду, – сказал он и взглянул на Саймона. – Беспорядки в районе космопорта. Пожалуй, вам с капитаном Брисбен лучше поехать со мной.
Саймон кивнул, и они втроем покинули его уютную квартиру.

III

Полицейский участок в районе космопорта не блистал чистотой. Обезьянник был набит задержанными во время драки.
Елена ни с кем не разговаривала. Ее фамилию слишком хорошо знали на Джефферсоне, и Елена скрывала, чья она дочь. Поведение загнанных в клетку людей было непредсказуемо. Пока все думали, что она случайно попала в полицейскую облаву.
Полицейские уже ее допросили, и теперь она придумывала, как объяснить отцу, почему она здесь оказалась и вообще не пришла вечером домой. Она провела в камере уже около часа, когда в конце коридора внезапно с лязгом открылась дверь. Охранник вел мимо рядов камер каких‑то людей. У Елены похолодело внутри.
– Папа!..
Саймон остановился перед решеткой и взглянул дочери в глаза. Елена, прикусив губу, сдерживала слезы.
– Вот она, – сказал он охраннику.
– Очень хорошо… Остальные – лицом к стене! Решетка приоткрылась. Елена проскользнула в щель.
Саймон повернулся и пошел назад по коридору, предоставив ей выбор следовать за ним или оставаться. У Елены защемило сердце. Потом она гордо подняла подбородок и пошла за отцом. Любое наказание было лучше, чем сидеть в клетке с людьми, которые хладнокровно умертвили бы ее, узнав ее имя.
Покинув коридор, Саймон прошел в кабинет, где сидело еще несколько человек. Когда Елена их разглядела, у нее захватило дух. Эстебан Сотерис разговаривал не с кем иным, как с командиром местного линкора Шейлой Брисбен. Кроме того, в кабинете было несколько людей в деловых костюмах. За письменным столом, заваленным бумагами, восседал полицейский. У стола сидела молодая девушка. Когда отец и дочь вошли в кабинет, она обернулась к ним.
Елена остановилась как вкопанная. Ей стало нехорошо. Чего же удивляться тому, что беженцы, прибывшие на последнем корабле, вцепились в горло юным джабовцам?! Саймон тоже остановился так внезапно, словно налетел на стеклянную стенку. У него засверкали глаза. Елена поняла, что он тоже не видел раньше изуродованную девушку.
– Это тебя зовут Атития? – негромко спросил он. – Мне передали, что у тебя что‑то для меня есть.
Девушка кивнула.
– Вот, – прерывающимся голосом сказала она, протягивая Саймону толстый пакет. – Коммодор Ортон приказал мне передать это вам в собственные руки.
Бледная как смерть Шейла Брисбен вопросительно взглянула на Саймона и стала смотреть ему через плечо в то время, как он знакомился с содержимым пакета.
– Господин Татагата, – присвистнув, сказал Саймон одному из мужчин в костюмах, – полагаю, вам это будет небезынтересно. Коммодор Ортон раздобыл очень важные сведения.
Татагата взял документы, быстро просмотрел их и сказал:
– Это действительно то, что нам нужно.
– Господин Гришанда, – обратился он к другому мужчине в костюме, – вы блестяще справились со своим заданием. Благодарю вас!
Потом Татагата повернулся с серьезным видом к изуродованной девушке.
– Дорогая Атития, вы не представляете, как много вы сделали для правительства Вишну. Этих документов и ваших показаний будет вполне достаточно, чтобы оно выступило в вашу защиту.
– Я и представить себе не мог, – добавил он дрожащим голосом, – что на Джефферсоне планомерно ведется геноцид.
Геноцид! Елена затаила дух.
– Вы нам поможете? – прошептала изуродованная девушка.
Прежде чем ответить, Татагата взглянул на отца Елены.
– Мы постараемся, – сказал он и внезапно повернулся к самой Елене. – Скажите мне, пожалуйста, сколько студентов входит в вашу повстанческую организацию?
– Откуда вы знаете?! – пискнула застигнутая врасплох девушка.
На губах Татагаты заиграла едва заметная улыбка.
– Я все‑таки работаю в Министерстве обороны, а трения между студентами из каламетских фермеров и юными джабовцами обострились до такой степени, что мы не можем больше закрывать на них глаза. Нас удивляет лишь то, что побоище не вспыхнуло раньше. Мы уже давно знаем о вашей группе и ее деятельности.
– Мы одобряем ваши цели, но ваши методы довольно нетрадиционны, – добавил он, с улыбкой разглядывая откровенный наряд девушки.
Елена покраснела:
– Нам приходится маскироваться… А как еще напоить команды космических кораблей так, чтобы у них развязался язык?1
– Это, – стала объяснять она, неловко чувствуя себя под взглядом Татагаты, – своего рода маскировочный халат.
С этими словами она покосилась на отца.
– Любопытная модель, – ответил за Татагату Саймон, – но если ты собираешься отправиться обратно на Джефферсон, тебе придется переодеться.
– Отправиться обратно?! – с замиранием сердца пробормотала Елена.
– Вот именно. Мы уже поговорили с Эстебаном. Его закаленные в боях товарищи тоже полетят. Если хочешь, мы возьмем с собой и твою студенческую группу, о существовании которой я, кстати, почему‑то не подозревал. Господин Татагата любезно согласился лично проследить за нашей подготовкой.
– Мы высадимся на Джефферсон?! И Вишну нам поможет?! – Елена не верила своим ушам и переводила взгляд с Шейлы Брисбен на Татагату и обратно. – А Кибернетическая бригада тоже примет участие в высадке?
– Пока – неофициально, – ответила Шейла. – Но развитие событий непредсказуемо.
– А как же мы высадимся? – спросила, глядя на отца, Елена. – Ведь линкор расстреляет нас в воздухе!
– Он так бы и сделал, будь мы яваками или мельконами, – согласился с ней отец. – Но мы его проведем. На самом деле, «Блудный Сын» сейчас очень тяжело поврежден.
– Фермерами? – встрепенулась Елена. – Коммодором Ортоном?
Ее отец внезапно опустил глаза.
– Совершенно верно, – негромко сказал он. – Коммодором Ортоном. А точнее, твоей мамой.
Елена подпрыгнула на месте. У нее потемнело в глазах и подкосились ноги.
– Мамой? – прошептала она, цепляясь за спинку ближайшего кресла. – Значит, она не умерла?!.
– Она жива, – не поднимая глаз, ответил Саймон. В голове у девушки закружился ураган чувств, – боль и радость, счастье и сожаление о бесконечном времени, проведенном под бременем мучительного чувства вины. И, наконец, обида… Как же мог отец ей так солгать?!
– Елена, – начал он, – попытайся понять…
– Вот тебе! – воскликнула девушка, со всей силы ударив отца по лицу так, что тот с трудом устоял на ногах. Впрочем, он лишь утер кровь из разбитого носа и промолчал.
Сверкая глазами, Елена стояла посреди кабинета. Ее трясло. От удара у нее болела вся рука. Сейчас она ненавидела отца за его ложь, из‑за которой она так мучилась многие годы. Но еще больше она ненавидела себя такой, какой она была раньше. Ведь именно из‑за этого отцу с матерью и пришлось ей солгать! Она чувствовала себя маленькой отвратительной гадиной, но наконец решилась взглянуть отцу в глаза. От того, что она увидела в них, у нее снова подкосились ноги. Его глаза снова были полны заревом пожаров на Этене. Это из‑за нее он о них опять вспомнил! От этой мысли Елене стало еще хуже.
– Прости меня, папа! – прошептала она и расплакалась.
Отец обнял ее и прижал к себе. Немного успокоившись, она судорожно сглотнула и сказала дрожащим голосом:
– Папа…
– Что?
Кажется, он на нее не сердился.
– Когда мы полетим?
Саймон приподнял голову дочери за подбородок и заглянул ей в глаза. Его взгляд снова стал мягким. В нем больше не сверкали молнии.
– Как можно скорее, – улыбнувшись, сказал он. – Но нам придется подождать, пока на Вишну соберут заказанные Санторини запчасти и команду техников. В лучшем случае на это понадобится неделя.
– А как же моя учеба?
– Мы замолвим слово перед ректором университета за всех студентов, которые отправятся на Джефферсон, – сказал Татагата. – Вы получите академический отпуск и потом сможете продолжить учебу. Мы прекрасно понимаем, в каком финансовом положении находится большинство из вас, и, если понадобится, мое министерство возьмет на себя все необходимые расходы.
– С чего вдруг такая щедрость? – с непритворным удивлением спросила Елена.
– У нас далеко идущие планы. Джабовский режим должен быть свергнут, но этого мало. Вам придется восстанавливать экономику родной планеты, ее школы и университеты. Джефферсон ни в чем не должен отставать от Вишну и Мали. Нам не нужна под боком планета, населенная невежественными дикарями, не желающими слезать с нашей шеи.
– Теперь я все поняла и благодарю вас за помощь… Пожалуй, моим товарищам пора собираться!
Взглянув с этими словами в глаза отцу, Елена прочла в них не только одобрение, но и гордость. Впервые в жизни у нее затеплилась надежда на то, что когда‑нибудь она с полным правом будет говорить: «Я дочь Саймона и Кафари Хрустиновых».
Теперь она не сомневалась в том, что вместе с родителями они заставят Витторио Санторини пожалеть о том, что он появился на свет.

ГЛАВА 25

I

Опять идет дождь. Вода ручьями стекает с моего корпуса. Я чувствую ее, но не вижу. Мой корпус почти такой же холодный, как и струи дождя, и тепловым датчикам очень трудно их разглядеть.
Дождь идет уже целую неделю. Я лежу в грязи, как стальной кит, выброшенный штормом на негостеприимный берег. Большую часть времени я провожу в полусне, хотя мои датчики и приведут меня в боеготовность, если рядом со мной появятся незнакомые люди или транспортные средства. Они ощупывают пространства в трехстах метрах вокруг меня, надо мной и даже подо мной. Коммодор Ортон вполне может отправить своих саперов в канализацию под неказистыми двадцатиэтажными громадами близлежащих жилых домов, напичканных, как бочки селедкой, джефферсонскими безработными. Под землей саперы могут легко прорыть туннель туда, где когда‑то стоял мой ангар. Если подо мной взорвется еще одна октоцеллюлозная бомба, моей боевой карьере придет конец. Конечно, она не разнесет меня на куски, но выведет из строя столько систем в моем корпусе, что на этот раз правительству Джефферсона уж точно не хватит денег на запчасти.
Поэтому я внимательно прислушиваюсь и к тому, что происходит под землей.
Кроме того, вокруг меня денно и нощно дежурит кольцо сотрудников полиции государственной безопасности. Я не вполне понимаю, зачем они тут нужны. У меня вполне исправные пулеметы на носу, корме и правом борту. Я вполне способен сам расстрелять любой приближающийся ко:  мне объект, если тот, конечно, обнаружит враждебные намерения.
Впрочем, осторожность правителей Джефферсона можно понять. Воспользовавшись моей беспомощностью, командир повстанцев перешел в наступление и нанес ряд ударов в крупнейших городах планеты. На штабы обнаглевшей от собственной безнаказанности и вконец обленившейся полиции государственной безопасности посыпался град сверхскоростных ракет и октоцеллюлозных гранат.
На сегодняшний день уже уничтожено восемь зданий и пятьдесят три автомобиля, а также убито сто двенадцать сотрудников ПГБ. Дважды или трижды в день снайперы повстанцев обстреливают правительственные патрули. Навстречу джабовским аэромобилям взлетают ракеты, а самоходки повстанцев громят склады полиции с оружием и боеприпасами.
В средствах массовой информации раздаются призывы нанести ответный удар, но на самом деле никто не знает, где скрываются повстанцы. В парламенте ежедневно ведутся горячие дебаты о том, как лучше подавить восстание. В основном предлагаются неэффективные и даже опасные меры. Впрочем, наибольшую поддержку получают именно те предложения депутатов, от которых содрогнулся бы сам царь Ирод.
Тем временем ничего не предпринимается, а партизанская война ширится и набирает силу.
В ответ испуганные собственным бессилием сотрудники полиции госбезопасности срывают злость на беззащитном гражданском населении.
Суды не справляются со своей работой, а тюрьмы и лагеря переполнены фермерами, сочувствующими им лицами и даже горожанами, осмелившимися хоть как‑то выразить свое недовольство существующим положением. Даже я удивлен тем, как стремительно Джефферсон скатывается в бездну беспросветного кризиса. При этом я чувствую себя совершенно беспомощным.
Я отправил на Вишну по ускоренной космической связи подробнейший список своих повреждений и деталей, необходимых для их устранения. Техники и запчасти уже вылетели с Вишну. Мне остается только спокойно ожидать их прибытия…
Внезапно в центре фешенебельного пригорода Мэдисона гремит мощный взрыв. Взрывная волна с силой бьет по моим кормовым датчикам. Эпицентр взрыва находится в трех километрах от меня. Там под охраной полиции госбезопасности за высокими стенами живут в роскошных домах звезды джефферсонского кинематографа и высшие руководители ДЖАБ’ы. За взрывом воцарилась зловещая тишина. Такое впечатление, словно вся столица напряженно прислушивается к отзвукам этого страшного грохота. Ливень по‑прежнему неумолимо хлещет с серо‑свинцового неба. Пусть хотя бы он поможет пожарным потушить огонь среди развалин. Нынешняя акция слишком отличается от предыдущих действий повстанцев, которые ликвидировали только отдельных джабовцев. Сейчас от взрыва пострадал целый район. Я все еще обдумываю, что из этого вытекает, когда в эфире раздается чей‑то злорадный юношеский голос.
– Джабовские свиньи, вы подлые убийцы! Ну что, получили?! А вы‑то думали, что страшнее фермеров ничего не бывает! Ха! Коммодор Ортон по сравнению с нами просто паинька! Мы – «городские волки» и не щадим никого! Берегитесь! Вам пришел конец!
Передача с подпольной радиостанции прервалась так же неожиданно, как и началась.
У Витторио Санторини появился новый враг.
Несмотря на сильный дождь, в центре взрыва полыхают пожары. Я слышу завывание сирен пожарных и «скорой помощи». Судя по всему, взорвавшаяся бомба еще мощнее той, что подбросила меня в воздух. Приходится задуматься, действительно ли меня подорвали люди Ортона. Пресловутый Фрэнк совсем не походил на фермера, а фермерам так же трудно маскироваться под горожан, как горожанам под фермеров. Кроме того, Сар Гремиан лично проверял на политическую благонадежность прибывшую ко мне бригаду механиков. Вряд ли он допустил бы в нее человека из Каламетского каньона!
На самом деле, я удивлен тем, что недовольные городские жители перешли к вооруженному сопротивлению только сейчас. Впрочем, существующие всю сознательную жизнь на государственное пособие и проводящие дни в полной праздности люди наверняка так отупели, что им просто не приходила в голову мысль взяться за оружие. Должно было пройти много времени, чтобы и до них наконец дошло, что жить так дальше нельзя и они сами могут попытаться что‑то изменить.
Судя по всему, кто‑то наконец это понял.
Теперь ситуация на Джефферсоне еще больше накалится. Вот уже почти двадцать лет недовольную городскую бедноту науськивали на тех, кто неугоден ДЖАБ’е, а теперь – как этого и следовало ожидать – привыкшие вцепляться в глотку всем, кто подвернется им под руку горожане бросились на своих хозяев. ДЖАБ’а использовала обезумевшую толпу для расправы с фермерами, не задумываясь о кровавых уроках человеческой истории, гласящих, что сегодня толпа, не задумываясь, рвет на куски тех, кому вчера беспрекословно подчинялась.
На месте взрыва уже появились репортеры, и, поскольку мой электронный мозг все еще связан напрямую с эфиром, я вижу страшную картину разрушений. Зрелище ужасающее. На месте Бренданского предместья с его роскошными особняками – чудовищная воронка радиусом почти в полкилометра. Трудно сказать, сколько людей здесь погибло, потому что от домов почти ничего не осталось. Из воронки навстречу дождю поднимаются клубы дыма и пара.
Вокруг эпицентра взрыва – множество полуразрушенных домов и автомобилей, разметанных по улицам и дворам, как стог соломы по полю. Спасатели бродят среди развалин, но их в Мэдисоне слишком мало, чтобы помочь всем пострадавшим и спасти уцелевших. Начальник спасательной службы столицы уже обратился к другим городам с просьбой прислать команды специалистов.
Знаменитый джефферсонский телеведущий Поль Янкович сидит в студии в центре Мэдисона и смотрит кадры, снятые операторами на месте взрыва и с парящих над ним аэромобилей. Кажется, даже он потерял дар членораздельной речи.
– Боже мой!.. – бормочет он. – Какой ужас! Какой кошмар! Наверняка погибли сотни людей… А может, и тысячи! Тысячи ни в чем не повинных людей!..
Вряд ли Янкович понимает, как нелепо звучат его слова. Он сам всем, чем мог, помогал правительству, которое на пути к безраздельной власти постоянно приносило в жертву своим интересам ни в чем не повинных сограждан. Янковичу не понять, что он лично виновен в укреплении джабовского режима и, следовательно, в сегодняшнем взрыве, произведенном теми, кто больше не в силах переносить тиранию…
Впрочем, стоило мне об этом подумать, как у меня заработали предохранительные процессоры, защищающие мой электронный мозг от мыслей, не подобающих сухопутному линкору. Ведь я запрограммирован на выполнение приказов законно избранных властей, и от меня не требуется любви или уважения к этим властям. Я не должен рассуждать о том, в каких целях они издают приказы, кроме тех ситуаций, когда эти приказы содержат признаки измены по отношению к Конкордату или препятствуют выполнению моего основного задания. Линкор не может ступать на зыбкую почву моральной оценки тех, кому он должен подчиняться. Вместо этого я сосредоточиваюсь на передачах новостей, слушая, как представители крупнейших средств массовой информации пытаются переварить произошедшую катастрофу. Следующие полчаса на всех каналах бесконечно гадают о том, кто из джефферсонских знаменитостей мог погибнуть в результате взрыва. Полю Янковичу принесли поспешно набросанный план погибшего предместья, и он перечисляет проживавших там представителей джефферсонской элиты.
Как выяснилось, в эпицентре взрыва находился дом популярнейшей кинозвезды Мирабеллы Каресс. Рядом с ней жил владелец крупнейших информационных каналов планеты Декстер Кортленд, мэр Мэдисона и начальник джефферсонской полиции государственной безопасности. Однако еще ближе к Мирабелле Каресс стоял особняк Ханны Урсулы Ренке, начавшей свою карьеру в качестве юридического консультанта ДЖАБ’ы. Именно она советовала Витторио и Насонии Санторини, как лучше прийти к власти, открыто не преступая при этом рамки закона. За это она получила место в Верховном Суде, где беспрестанно атаковала статьи конституции Джефферсона, не угодные Витторио Санторини. Госпожа Ренке убеждала остальных членов Верховного Суда одобрять законы, очевидно нарушавшие конституцию. Она всячески способствовала нападкам ДЖАБ’ы на каламетских фермеров, убедив Верховный Суд санкционировать создание «исправительно‑трудовых лагерей».
Взрыв, кажется, положил конец ее карьере. Сегодня суббота, и все правительственные учреждения Джефферсона, включая Верховный Суд, закрыты. Лица, находившиеся недалеко от места взрыва, дрожащими голосами описывают страшный удар взрывной волны, рассекавшие воздух со свистом осколки стекла и шрапнель из мелких обломков. Некоторые из них утверждают, что были совсем рядом с эпицентром взрыва и видели, как привозили еду и напитки для гостей, собиравшихся в особняке у Мирабеллы Каресс. Наверняка в один из фургонов и была заложена взрывчатка.
Через тридцать восемь минут с начала передачи в студии президентского дворца появляется Гаст Ордвин, выполняющий обязанности президентского пресс‑секретаря и главного пропагандиста.
Видно, что вышедший к толпе жаждущих подробностей репортеров Ордвин потрясен. Его маленькие глазки испуганно бегают, но он начинает решительным голосом:
– Подлый террористический акт в Бренданском предместье унес сегодня жизни сотен ни в чем не повинных людей. Еще тысячи людей на всю жизнь остались калеками. Этим гнусным преступлением каламетские фанатики раскрыли перед нами свое истинное лицо. Они больше не ограничиваются убийствами мужественно выполняющих свой долг сотрудников органов охраны общественного порядка и преданных своей работе государственных служащих. Эти кровожадные убийцы не успокоятся, пока не перебьют или не поставят на колени всех честных и порядочных людей на Джефферсоне. Президент Санторини в ужасе от разыгравшейся кровавой драмы. Он глубоко соболезнует родным и близким погибших. Он и сам понес сегодня тяжелую утрату!
– Вице‑президент Насония Санторини… – дрожащим голосом сообщил притихшим репортерам утиравший рукавом слезы Ордвин. – Наша обожаемая Насония как раз была в гостях у Мирабеллы Каресс, организовавшей благотворительный вечер для сбора средств в пользу голодающих малолетних детей. Насония прибыла в особняк госпожи Мирабеллы еще утром, чтобы помочь ей все приготовить… Уже начали съезжаться гости, и тут…
Главный советник Витторио Санторини по вопросам пропаганды замолчал с видом человека, которого душат слезы и бессильная ярость. Репортеры ошеломлены неожиданным известием, и ни один из них не осмеливается подать голос. Несмотря на постоянные нападения бойцов Ортона на полицейские патрули и продажных чиновников, никто не предполагал, что повстанцы посмеют посягнуть на жизнь таких небожителей, как руководители ДЖАБ’ы. Но, оказывается, и они смертны1 Впервые за всю их карьеру журналистам недвусмысленно продемонстрировали, что доведенные до крайности люди не остановятся ни перед чем.
Гаст Ордвин уже собрался было продолжить свое выступление, когда одна из дверей студии с грохотом распахнулась. Ордвин повернулся на звук вместе с объективами камер… В студию ворвался мечущий громы и молнии Витторио Санторини. При виде президента Джефферсона репортеры повскакали со своих мест. Сверкая глазами, Санторини отпихнул Ордвина в сторону и впился глазами в направленные на него объективы с видом человека, одержимого манией преследования. Семь с половиной секунд он беззвучно двигал губами, не в силах выдавить из себя ни звука.
Наконец Витторио Санторини взял себя в руки и глухо заговорил:
– Мы отомстим за гибель ни в чем не повинных беззащитных людей. Злодеи дорого заплатят за свое преступление! Я не успокоюсь, пока их не постигнет справедливая кара! За содеянное зло они заплатят собственной кровью. Мы будем беспощадно истреблять этих хищных тварей. Смерть им! Смерть нашим врагам! С террористами должно быть покончено! Мы уничтожим их так же беспощадно, как они уничтожают нас.
– Перед лицом Бога клянусь, что я истреблю этих изуверов! – воскликнул Санторини, пожирая глазами сидящих тихо, как мыши, репортеров. – Запомните эти слова, потому что чаша моего терпения переполнена! Эти звери не заслуживают человеческого обращения. Фермеры купаются в нашей крови. Эти упыри режут нас, душат, убивают в наших же постелях! Они пьют нашу кровь и им все никак не напиться! Они изгадили нашу планету, а теперь хотят уморить голодом! Но они забыли древнюю мудрость – что посеешь, то и пожнешь!
Что же посеяли эти выродки?! Смотрите, всходят семена ненависти, насилия и убийства! А как лживы эти чудовища! А как они коварны! Они где‑то покупают патроны и взрывчатку, а потом подкарауливают нас за углом… Теперь они посягнули на самое святое для ДЖАБ’ы и всего Джефферсона…
У Санторини подступил к горлу комок, и он замолчал, не в силах продолжать. Он стоит молча и смотрит остекленелыми глазами куда‑то в пространство. Потом он несколько раз проводит по глазам рукой, словно пытаясь сорвать с них пелену.
– Довольно! – прорычал он. – Мы больше не будем нянчиться с этим отребьем! Мы выжжем заразу каленым железом! Я не остановлюсь, пока не перебью или не загоню всех проклятых фермеров в резервации и лагеря! Они заплатят за свои преступления против человечества!
– Смерть фермерам! – брызжа слюной, вопит Санторини.
Президент Джефферсона так же неуправляем, как гражданская война, бушующая в каньонах и на улицах городов этой планеты. Странно, но никто почему‑то не указал президенту Санторини на то, что бомбу, убившую его сестру, подложили отнюдь не фермеры. Я начинаю сомневаться в том, что Санторини способен адекватно руководить государством. Сомнения приводят в движение предохранительные процессоры, которые подсказывают мне, что я должен не судить о психическом состоянии президента Джефферсона, а выполнять его приказы.
Разумеется, Санторини вне себя от ярости, но конституция дает ему право исполнить все те угрозы, которые он только что метал в адрес фермеров. В чрезвычайной ситуации закон предусматривает возможность полного уничтожения смертельно опасного противника. Я тоже на это запрограммирован, а сегодняшние события показали, что противник не шутит.
Организаторы прогремевшего взрыва были готовы пожертвовать жизнями сотен невинных людей, случайно оказавшихся рядом, ради уничтожения нескольких видных деятелей ДЖАБ’ы и его сторонников. Это преступление и опасность новых актов такого рода в корне меняют ситуацию. Теперь я не просто инструмент, с помощью которого ДЖАБ’а держится у власти. Я – боевая машина Кибернетической бригады, которой поручено охранять эту планету и у которой внезапно появился враг не менее опасный, чем явакские денги.
Я больше не питаю сомнений по поводу того, в чем заключается мой долг, но передо мной стоят еще два нерешенных вопроса. Во‑первых, я должен понять, кто мой настоящий враг. Кто взорвал бомбу? Какие‑то новые террористы? Или террористы в сговоре с каламетскими фермерами? И во‑вторых, сколько времени понадобится летящим с Вишну инженерам, чтобы снова ввести меня в строй?
Я все еще размышляю над этими вопросами, когда Санторини вновь обретает дар речи и обращается ко всем слушающим его в студии и на каналах новостей.
– Нам не унять кровожадных убийц без радикального пересмотра законов, касающихся розыска, задержания и наказания преступников. Я объявляю на всей планете чрезвычайное положение. Полиция государственной безопасности не может действовать своевременно и эффективно, если от нее требуют, чтобы она тут же предъявляла убедительные доказательства вины подозреваемых или освобождала их на протяжении пятидесяти часов с момента ареста. Мы больше не будем выпускать на свободу террористов, которые тут же берутся за оружие и стреляют нам в спину.
В этой связи я объявляю вне закона все собрания с участием более четырех человек. Лица, собирающиеся вместе на улицах, подлежат аресту как подрывные элементы. Собираться запрещено не только на улицах, но и в общественных или частных зданиях и домах. Это распространяется и на собрания с целью отправления религиозных культов. Все нарушители этого запрета подлежат аресту как посягнувшие на общественное спокойствие, и их ждет самое суровое наказание.
Правоохранительные органы должны немедленно арестовать всех, кто подозревается в связях с подрывными организациями или придерживается антиправительственных взглядов. Кроме того, заключению под стражу подлежат все лица, которые уже были задержаны в течение последнего календарного года по подозрению в связях с террористами.
Но и этого недостаточно. Мы должны остановить поток оружия, нелегально ввозимого на нашу планету. Нам известно, что с Джефферсона уже сбежали тысячи бандитов. Они не только избежали справедливого наказания, но и активно помогают фермерам‑террористам, продавая им оружие с других планет.
Поэтому все члены семей сбежавших с Джефферсона преступников должны быть немедленно арестованы. Их надо заставить сообщить нам о своих тайных связях, о том, когда и на каких кораблях террористам доставляют оружие! – С этими словами Санторини так сильно стукнул кулаком по столу, что сидевшие в первом ряду журналисты подскочили.
– Я уже отправил предписание нашему послу на Вишну. Сотрудники нашего посольства и преданные делу ДЖАБ’ы студенты должны помочь нам раскрыть каламетских агентов, работающих на Вишну и Мали. Обнаружив этих ренегатов, мы узнаем имена их сообщников и безжалостно их истребим. Мы поступим с ними так же, как они – с нами. Их будут резать, четвертовать, варить в кипящем масле! А еще раньше расправимся с негодяями, до сих пор пожирающими наш хлеб, которого недостает голодающим детям.
Как президент и главнокомандующий Вооруженными силами Джефферсона я приказываю органам полиции государственной безопасности немедленно ликвидировать всех находящихся в заключении врагов народа. К чему кормить тех, кто с радостью перерезал бы нам глотку! Нам даже незачем тратить на них патроны, которые тоже стоят денег! Лучше прибережем боеприпасы для решительного удара по гнезду террористов в горах! Начальники тюрем и лагерей должны ликвидировать предателей и убийц другими путями. Продовольствие же, которое предназначалось для этого отребья, будет распределено среди бойцов новой дивизии правительственных войск, формируемой сейчас под руководством начальника сил государственной безопасности генерала Мило Акбара!.. – похоже, президент, закончил свое выступление и в изнеможении вытер пот со лба.
Насколько я понял, генерал Акбар собирается нанести удар по предполагаемым базам повстанцев в Дамизийских горах. К чему все это? Ведь вполне очевидно, что сегодняшний взрыв организовали не каламетские фермеры.
Во‑первых, коммодор Ортон так никогда не поступает. Он уничтожает лишь продажных джабовцев и своих лютых врагов. На самом деле, Ортон всегда заботится о том, чтобы его действия не повлекли за собой случайных жертв. Такой осмотрительный человек, как он, вряд ли совершил бы шаг, навлекший на ни в чем не повинных фермеров ярость всей ДЖАБ’ы.
Нет, коммодор Ортон здесь явно ни при чем. Зачем ему провоцировать расправу над тысячами джефферсонцев, оказавшихся в заключении? Ведь, по моим расчетам, сейчас в лагерях, тюрьмах и следственных изоляторах находится около восьмисот тысяч человек. Коммодор Ортон прекрасно понимает, что эти люди совершенно беззащитны.
Поэтому я склонен верить заявлению, прозвучавшему в эфире после взрыва. Бомбу взорвала какая‑то новая группа городских повстанцев, не отличающаяся щепетильностью Ортона в выборе средств борьбы. Каламетские фермеры тут явно ни при чем. Впрочем, это, кажется, не интересует и не пытающегося выяснить, кто организовал взрыв, Санторини. Гибели сестры ему хватило для того, чтобы приступить к уничтожению всех, кто хоть в чем‑то не согласен с ДЖАБ’ой, будь это фермеры или горожане.
Полагаю, «городские волки» скоро попробуют связаться с коммодором Ортоном. Стоит городскому сопротивлению объединиться с повстанцами в горах, ДЖАБ’е конец. Если, конечно, меня не успеют к тому моменту ввести в строй.
Тем временем события начинают стремительно набирать ход, как снежная лавина, несущаяся с горы.

II

– Я не согласен!
Кафари смерила взглядом недовольного Дэнни Гамаля:
– А кто, собственно, спрашивает твоего согласия? Ты что, забыл, кто здесь командир?!
У Дэнни была смуглая кожа, и если бы он даже побагровел от злости, Кафари все равно бы этого не заметила, но от ее внимания не ускользнули желваки, гулявшие у него на скулах, и раздувшиеся ноздри. Тем не менее он сдержался и прикусил язык. Через несколько мгновений он взял себя в руки и заговорил официальным тоном:
– Господин коммодор, ваш план слишком рискован. Вы задумали спасательную операцию, к которой надо приступать немедленно, а то нам будет нечего спасать, кроме трупов, и поэтому…
– Вот поэтому‑то мы немедленно приступаем к ее осуществлению! – рявкнула Кафари.
– Но выслушайте же меня!
Кафари чуть было не отчитала Дэнни за дерзость, но в этот момент заметила, как ярость в его глазах сменилась каким‑то другим чувством, и она вдруг поняла, что это страх. «Так он же боится за меня!» – Кафари стиснула зубы и несколько мгновений, тяжело дыша, молчала.
– Довольно разговоров! – наконец отрезала она. – Готовься! Там уже гибнут люди!
– Знаю, – жестко бросил Дэнни, перед глазами которого стояло изможденное лицо матери. – Я все знаю, но если мы ударим прямо сейчас, то будем передвигаться при дневном свете. Нас обязательно заметит какой‑нибудь разведывательный спутник или полицейский радар. Если просто обстрелять лагерь из минометов, нашу позицию обнаружат по траектории мин, а когда мы пустимся наутек, за нами проследят до самого лагеря и уничтожат всех и вся в радиусе ста километров. Спасая узников лагерей, мы можем погубить все наше восстание!
Кафари нечего было ему возразить. Она и сама обо всем этом долго и мучительно думала. Будь на месте Дэнни кто‑либо другой – даже Аниш Балин, – она просто приказала бы этому человеку заткнуться и выполнять приказания. С Дэнни Гамалем она так поступить не могла. Она подыскивала слова, чтобы все объяснить, потому что ей нужна была его поддержка, а не слепое подчинение.
– Саймон как‑то сказал мне, – негромко начала она, – что в жизни каждого командира наступает такой момент, когда ему приходится платить спасение своих людей очень высокую цену. Я подняла наше восстание потому, что не могла спокойно смотреть на то, как убивают невинных людей. Сегодня их тоже убивают, но в гораздо больших количествах, чем раньше, можно сказать, истребляют. Зачем нужны все мы, если и пальцем не пошевелим, чтобы им помочь?
– Может, нам лучше разойтись по домам? – спросила она нахмурившегося Дэнни и, стараясь говорить как можно убедительнее, добавила:
– Все не так страшно, как кажется! Ведь «Блудный Сын» выведен из строя.
– Его пушки в полном порядке.
– Но он не знает, куда стрелять! Витторио Санторини послал на Вишну полный список его повреждений, который попал к Саймону. У «Блудного Сына» уничтожены все датчики, кроме тепловых. Мы не будем к нему приближаться, и он не почувствует наше тепло. Ты же не думаешь, что я хочу обречь всех на верную смерть и погибнуть сама!.. А что делать? Так складываются обстоятельства. С каким бы удовольствием я прибила того, кто командует этими «городскими волками»! Но сейчас дело не в этом. У нас появилась отличная возможность задать джабовцам жару. Саймон сказал бы, что перед нами Рубикон, и нам решать – переходить его или нет.
– Это что еще за Рубикон? – нахмурившись, спросил Дэнни.
– Это важный рубеж. Река на Прародине‑Земле. На одном берегу – беспрекословное подчинение тирану, на другом – борьба за свободу. Оказавшимся на том берегу нет пути назад. Витторио Санторини тоже перешел свой Рубикон, приказав уничтожить безоружных людей. Мы же перейдем Рубикон для того, чтобы спасти их. Попрятавшись сейчас по пещерам, мы больше никогда не сможем взглянуть друг другу в глаза. Чего мы ждем?! Рядом с нами убивают восемьсот тысяч человек! Надо действовать, а то мы никогда не победим!
– Что ты несешь?! – с горечью в голосе воскликнул Дэнни. – Да если мы пойдем сейчас туда, мы выдадим места нашей дислокации, наш штаб, наши склады с продовольствием и боеприпасами. ДЖАБ’а сотрет нас в порошок! У нее двадцать пять тысяч хорошо подготовленных пэгэбэшников, которые спят и видят, как бы пустить нам кровь! Мы и так потеряем в этом бою много людей, а что будет, если убьют тебя?!
– Если ты меня так ценишь, прислушайся к моим словам!
Дэнни молчал с видом человека, которого вот‑вот поведут на казнь.
– Ну послушай же меня, Дэнни! – почти ласково убеждала его Кафари.
Дэнни застонал, как сухое дерево под ударами бури.
– Говори, – процедил он сквозь зубы.
– Сегодня у нас появилась возможность переломить ход войны. Мы не имеем права ее упустить и должны немедленно ударить по врагу. Линкор выведен из строя, а большинство пэгэбэшников рассыпалось по всей планете в поисках новых жертв. Ты хоть представляешь себе, что произойдет, если мы за раз освободим шестьсот или семьсот тысяч человек?!
Не вполне понимая, к чему клонит Кафари, Дэнни наморщил лоб.
– А чем нам их кормить? – пробормотал он.
– Да я совсем не об этом! Сейчас ДЖАБ’а может бросить против нас двадцать пять тысяч полицейских, а если мы освободим хотя бы четверть заключенных, у нас появится сто восемьдесят тысяч новых бойцов!
Дэнни изумленно взглянул на Кафари.
– Ну наконец‑то дошло! – вздохнула Кафари. – Сегодня мы можем изменить соотношение сил в нашу пользу, но для этого нам нужно действовать немедленно. А то будет поздно! Сейчас нам нетрудно будет перестрелять охранников в лагерях и подорвать колючую проволоку. А когда у нас появится столько новых бойцов, мы прикончим ДЖАБ’у. Ну что, стоит попытаться?
– Ты же рисковала жизнью, спасая нас из тюрьмы! – прошептал Дэнни. – Ладно, пошли за этот самый Рубикон! Но имей в виду, что я все время буду с тобой и не позволю тебе никаких глупостей!
Через двадцать минут повстанцы уже погрузились в аэромобили и неслись на бреющем полете к своим целям. Кафари мысленно похвалила себя за то, что предусмотрительно накопила достаточно большой парк летательных аппаратов.
Аэромобиль Кафари замыкал строй. Его пилотировал Красный Волк. Так Кафари было удобнее согласовывать действия своих групп, летевших к разным лагерям. Разумеется, у нее было слишком мало людей, чтобы высаживать десант во всех лагерях, но самые дальние из них повстанцы могли поразить баллистическими ракетами.
Сейчас Кафари как нельзя кстати пригодился многолетний опыт работы инженером по психотронным системам в космопорте. Она дождалась, когда к ней поступят сигналы о готовности всех групп, и отправила кодовый сигнал, связавший ее с коммуникационной системой орбитальной станции «Зива‑2», которая, в свою очередь, сообщалась с одиннадцатью искусственными спутниками Джефферсона. В одно мгновение перед глазами Кафари предстала увиденная их объективами картина планеты, на которой вот‑вот должна была вспыхнуть жаркая схватка.
Кафари приказала запустить восемнадцать баллистических ракет. Они взвились в стратосферу, где их не могла достать ни одна оборонительная система. Теперь Кафари злорадно следила за их полетом.
«Летите, голуби, летите…» – бормотала она под нос. К ее радости, на полицейских каналах царило затишье. Ракетам уже оставалось до цели секунды три, не больше, а их никто так и не заметил. Кафари была готова в любой момент включить помехи, подавляющие орбитальные системы вооружения и коммуникационные спутники, если бы кто‑нибудь обнаружил ракеты или аэромобили и попытался их сбить. Первые ракеты поразили цель. На земле вспухли огромные огненные шары, но на экране перед глазами Кафари появилось изображение лишь ярких точек, вспыхнувших на поверхности Джефферсона.
Кафари вознесла беззвучную молитву за узников лагерей. Она надеялась, что бомбардировка замедлит их казнь.
«Вижу цель!» – сказал Красный Волк, и Кафари вывела на экран другое изображение. Лагерь, к которому они летели, лежал прямо по курсу. Он был выстроен в бесплодной пустыне у подножия Дамизийских гор и мог вмещать до ста тысяч заключенных, не считая охраны. Его окружала высокая ограда, опутанная электрической проволокой.
Палящее солнце сверкало на жестяной крыше кособоких бараков. В пустыне царил невыносимый зной.
Вдоль ограды через каждые двадцать метров торчали сторожевые вышки со сверхскорострельными орудиями. Их приводили в действие часовые или автоматический режим, заставляющий стрелять по любым посторонним объектам, приближающимся к ограде.
По ту сторону ограды, в иссушенной солнцем земле, был выкопан глубокий ров. Скорее всего, его вырыли недавно, но его первые десять метров уже были частично заполнены.
Кафари было хорошо видно, что происходит на краю рва. К нему пригнали толпу заключенных и стали стрелять им под ноги из пулеметов. Спасаясь от пуль, несчастные прыгали в ров. Оказавшихся на дне давили упавшие на них сверху, на которых в свою очередь падали все новые и новые тела. Когда часть рва была почти полна полуживыми, задохнувшимися и раздавленными людьми, в действие приходили бульдозеры, засыпавшие ров землей.
«Я своими руками растерзаю коменданта этого лагеря!» – процедила сквозь зубы Кафари.
В этот момент ведущие аэромобили дали ракетный залп, и ближайшие ко рву сторожевые вышки разлетелись на куски. Местами рухнула изгородь. С одной из уцелевших вышек открыли огонь по аэромобилю. Уклоняясь от очереди, он заложил крутой вираж, а следовавший за ним экипаж почти в упор выпустил сверхскоростную ракету по стрелявшей вышке, которая мгновенно перестала существовать. На земле кричали и метались люди. Вокруг рушились вышки и участки изгороди. Кафари завопила от восторга, когда Красный Волк разнес на ходу ракетами еще две вышки. С борта остальных аэромобилей Кафари сообщали, что все идет по плану…
– Зенитная ракета! – внезапно заорал Красный Волк.
Кафари так ничего и не увидела. Красный Волк описал мертвую петлю и повел аэромобиль свечой в небо. Кафари вжало в кресло. Еще на выходе из петли Красный Волк в свою очередь выпустил ракету. У Кафари потемнело в глазах, но она не могла не услышать где‑то совсем рядом оглушительный взрыв. Когда Кафари пришла в себя, вокруг было чистое небо, и только где‑то далеко позади над землей висело облако черного дыма.
Внезапно Кафари услышала, что Красный Волк сыплет проклятиями.
– Ты это что? – спросила она. – Ничего ведь не случилось!
– Дэнни Гамаль оторвет мне голову! – прорычал Красный Волк. – Ведь нас чуть не сбили.
– «Чуть» не считается, – все еще с трудом переводя дух, сказала Кафари.
– Попробуй объясни это Гамалю! – простонал Красный Волк.
Он отлетел в сторону от лагеря и начал кружиться над ним. Остальные аэромобили продолжали атаку. Чуть не сбившая их с Кафари ракетная установка очень скоро перестала существовать вместе со зданием, в котором была укрыта. Еще через три минуты весь лагерь был в руках повстанцев.
Красный Волк летал над лагерем до тех пор, пока ему не доложили о том, что в нем не осталось пэгэбэшников. Несколько охранников попробовали забаррикадироваться в административном корпусе, но заключенные уже поняли, что к чему, сами выбили двери и голыми руками умертвили своих мучителей. К тому моменту, когда Кафари ступила на землю, ее бойцы уже навели в лагере подобие порядка.
Изо рва удалось вытащить на удивление много живых людей. Почти все узники рвались помочь больным и раненым. Когда Кафари вылезла из аэромобиля, все вокруг замерли и стали провожать ее взглядами, интуитивно чувствуя, что перед ними командир. Люди перешептывались, переглядывались и неуверенно улыбались.
Кафари очень захотелось снять боевой шлем и улыбнуться им в ответ, но она пока на это не решилась. Впрочем, никто, кажется, на нее не обиделся.
– Господин коммодор! – отчеканил Дэнни Гамаль и браво отдал Кафари честь. – Лагерь в наших руках. Можно приступать к эвакуации заключенных. Но сначала с вами хочет поговорить один человек. Он находится в доме коменданта.
– Комендант тоже там? – официальным тоном осведомилась Кафари.
– В некотором смысле, да. Но, боюсь, вам уже не удастся с ним поговорить.
– Очень жаль.
– Что поделать, – сверкнув глазами, сказал Дэнни. – Этих несчастных можно понять.
– Ну ладно. Пошли!.. Тем временем приступайте к эвакуации.
Дэнни кивнул и повел Кафари по территории бывшего лагеря.
Труп коменданта уже убрали. Судя по огромной луже запекшейся крови, заключенные разорвали его на куски.
Кафари ожидали двое – юноша лет семнадцати‑восемнадлати и прожженного вида мужчина с дорогой микротатуировкой на лице. Молодой человек ошеломленно таращился на Кафари, а его старший товарищ изучал ее подозрительным взглядом прищуренных глаз.
– Это вы, что ли, командир? – поинтересовался он простецким говорком.
– А с кем я говорю? – осторожно спросила Кафари.
– Я могу быть вам полезен.
Мужчина с татуировкой не понравился ей. Кафари не представляла, у кого может вызвать доверие субъект с такой внешностью. Конечно, он вряд ли был настоящим бандитом, но мало кому захотелось бы встретиться с ним ночью в темном переулке.
Кафари попыталась понять, как этот тип хочет провести коммодора Ортона. Потом из динамика ее шлема прозвучал густой бас:
– Мне не о чем разговаривать со шпаной вроде вас! Она уже хотела было удалиться, когда заметила, что татуированный субъект ухмыляется.
– Мне говорили, что вы крепкий орешек, коммодор… А что, если я не шпана, а механик джабовского, линкора?
Кафари замерла на месте.
– Да, да! Я четыре года чинил эту железяку, пока этот сопляк не попал в полицейскую облаву и не угодил за решетку, – сказал мужчина, кивая на своего юного товарища. – Когда Джулио вдруг исчез, линкор объяснил мне, что случилось, а я страшно разозлился. Ведь Джулио – неплохой парень. Конечно, он порядочный обормот, и мать часто его ругает, но он не вор и не бандит, и не за что его было сюда сажать. Я так взбесился, что наговорил всякого, а пэгэбэшники возьми и упрячь меня в этот же лагерь!
Засунув руки в карманы, Кафари пристально разглядывала мужчину, прислушивалась к его интонациям, взвешивала то, что он говорит, пыталась прикинуть, о чем он умалчивает.
– Что ж, если вы и вправду механик, расскажите, как вы будете чинить поврежденную батарею сверхскоростных орудий?
– Вы, наверное, об их внутренней системе наведения или о выступающем наружу квантовом процессоре, направляющем к ней сигналы? Да вы же сами продырявили наш процессор! Мне пришлось украсть в университете сервер, чтобы хоть что‑то поставить на его место. Конечно, теперь система управления огнем работает кое‑как, а что делать?! А как вы измочалили у него гусеницы! А кольцо его кормовой башни! Да ведь оно же треснуло! Стоит ему пальнуть себе за корму, как эта башня улетит к черту на кулички! Кафари потеряла от изумления дар речи.
– А вы действительно кое‑что знаете! – воскликнула она.
– А вы не представляете, чего мне стоило всему научиться! – воскликнул механик, впившись глазами в темное пластиковое забрало шлема Кафари. – Я четыре года зубрил разные книжки, которых в училище мне даже не показывали!
– Ничего удивительного, – пробормотала Кафари.
– Вы, наверное, считаете меня отребьем, – неожиданно усмехнувшись, сказал механик. – И правильно. Кто я такой?! И все‑таки у меня была работа. И эта работа научила меня многому, я даже полюбил учиться…
– Но все это было раньше, – добавил он и состроил свирепую физиономию, так не понравившуюся Кафари, когда она его впервые увидела. – А теперь я хочу отплатить джабовцам за отпуск на этом курорте… А ведь я знаю не только все дырки на линкоре! Мне еще кое‑что известно… У меня много знакомых. Например, я догадываюсь, кто взорвал сегодня в Мэдисоне бомбу…
– Откуда вы знаете о бомбе? – тут же спросила Кафари.
Несколько секунд механик молчал с таким выражением на лице, что у Кафари по спине побежали мурашки.
– О бомбе нам сообщили охранники, – негромко сказал он. – А потом они стали спихивать нас в ров.
При этих словах в глазах молчащего юноши, который еще совсем недавно был беспечным пареньком, появилось затравленное выражение.
– Что вам от меня нужно? – спросила Кафари.
– Возможность поквитаться с этими негодяями! – скрипнув зубами, ответил механик.
– Вполне объяснимое желание, – заметила Кафари.
– Так вы нас возьмете? – с надеждой спросил обладатель экстравагантной татуировки.
– Если вы действительно знаете, кто взорвал бомбу. Этот взрыв смешал мне все карты, но новый союзник может оказаться бесценным. Особенно если мы начнем действовать вместе, пока не починили линкор.
– Пусть чинят его сами! Я не имею ничего против «Блудного Сына», но теперь у него есть все основания меня пристрелить. Хотя я его больше и не боюсь. Раньше боялся, а теперь – нет.
– Говорят, – негромко сказала Кафари, – что его боялся даже командовавший им офицер.
Она закрыла глаза и вспомнила, что говорил ей когда‑то Саймон. Ее муж любил «Блудного Сына», но лишь дурак не опасался бы напичканной оружием стальной громадины, в чьем электронном мозгу роятся непредсказуемые мысли. Неужели вы не стали бы бояться своего пистолета, если бы тот сам стал решать, когда и куда ему стрелять?!
– Чему тут удивляться! – пробормотал механик. – Кстати, меня зовут Фил Фабрицио.
– Коммодор Ортон, – сказала Кафари, протягивая Филу руку.
– Очень, очень рад! – улыбнулся Фил. – Ну что ж, чем мне лучше всего помочь вам, коммодор?
– Расскажите‑ка мне, что вам известно об организаторах взрыва…

III

Снова оказавшись на борту «Звезды Мали», Елена сначала чувствовала себя не в своей тарелке. Ведь, в отличие от нее, за последние четыре года корабль ничуть не изменился. Она стала совсем другим человеком, а на «Звезде Мали» все было по‑старому. По совету психологов переборки в кают‑компании были выкрашены в теплые красные и золотые цвета, а в кубриках . команды и каютах пассажиров – в приглушенные синие и зеленые. Пищу тоже подавали по прежнему расписанию.
Капитан Айдити, пригласившая во время обеда к себе за стол Елену, ее отца, а также Стефана и Эстебана Сотерисов, не преминула высказаться по этому поводу:
– Ты очень выросла, девочка моя. Признаюсь, после нашей встречи я за тебя беспокоилась. Рада, что ты решила посвятить свою жизнь благородной цели.
Елена отложила вилку, прожевала кусок котлеты и негромко ответила:
– Спасибо вам за все, капитан. Я понимаю, почему тогда вызвала у вас тревогу. Надеюсь, что я изменилась.
– Да я и сама вижу, – переглянувшись со Стефаном Сотерисом, сказала капитан Айдити. – Ты – молодец. Все мы должны стараться стать завтра лучше, чем были вчера.
Девочка подумала, что за первые пятнадцать лет жизни никто почему‑то не растолковал ей эту простую истину. Конечно, Витторио Санторини умеет пудрить мозги толпе, рассказывая ей именно то, что она хочет слышать, но, чтобы удержаться у власти, ему требуется армия полицейских и корпус фанатичных пропагандистов, которые запугивают и оболванивают невежественных и беспомощных людей. А все почему? Да потому, что на самом деле он бессилен! Он не понимает, что правда находится лишь на стороне тех, чьи знания и умения направлены во благо другим. Если же человек не ценит чужой жизни и чужого счастья, он превращается в дикаря!
Что побудило товарищей Елены подняться на борт «Звезды Мали» и полететь сражаться за освобождение целой планеты? Что превратило испорченную, эгоистичную, невоспитанную девочку в отважного бойца? Только чувство того, что нельзя допустить безнаказанного разгула тирании, нельзя бросить в беде родную планету и своих соотечественников.
На второй день полета весь отряд собрался в кают‑компании, где его бойцам и экипажу корабля приходилось принимать пищу по очереди из‑за того, что на борту «Звезды Мали» неожиданно оказалось слишком много народа.
Отец Елены предложил набившимся в сюда, как селедки в бочку, бойцам отряда и техникам, отправленным чинить линкор, обсудить подробности операции, вчерне разработанной еще на Вишну.
– У нас будет две группы, – сказал Саймон не терпящим возражений тоном, которого Елена от отца еще не слышала.
– Одна группа отправится вместе с техниками чинить мой линкор, – с усмешкой, которая не сулила врагам ничего хорошего, продолжал он. – Как вы знаете, с нами вместе летят пять очень опытных инженеров. Обычно таких инженеров сопровождают собственные механики, но на этот раз их место займут некоторые из вас. У вас будут чертежи линкора, и вам придется запомнить, что именно и как нужно вывести из строя у него на борту. Учите все наизусть! Ничего не записывайте! Если джабовцы догадаются, что вы прилетели не чинить, а ломать линкор, вам – крышка.
Вторая группа, в состав которой войдут все студенты и остальные бойцы, доставит повстанцам снаряжение, боеприпасы и продовольствие. Бойцам сопротивления давно не хватает пищи, патронов, бинтов и медикаментов. Они уже много месяцев варят суп из своих башмаков и едят одни бобы, а от истощенного бойца мало прока! Итак; – Саймон внезапно замолчал. Елена заметила, что он смотрит куда‑то за спины собравшихся, повернулась и увидела стоящего в дверях старшего, бортового связиста.
– Господин полковник, вам срочное сообщение по ускоренной космической связи, – сказал связист, протягивая лист бумаги.
Он явно не желал передавать содержание сообщения по громкой связи внутри корабля или выводить его на большой экран, висевший в кают‑компании. Поняв это, Елена сразу почуяла недоброе. Связисту было не пробраться к Саймону сквозь царившую вокруг толчею, и листок пришлось передавать ему из рук в руки. Несмотря на снедавшее всех жгучее любопытство, никто не осмелился заглянуть туда даже краем глаза. Не успев порадоваться дисциплинированности своих бойцов, Саймон прочел сообщение и побледнел. У Елены похолодело внутри. Она с замиранием сердца ждала, когда отец огласит содержание сообщения, с ужасом гадая, жива ли еще ее мать.
Однако Саймон, не говоря ни слова, стал пробираться к дверям кают‑компании. Студенты прижимались друг к другу, освобождая ему дорогу. Добравшись до двери, Саймон быстро зашагал в сторону находившегося возле капитанского мостика центрального поста связи. Елена с Мелиссой Харди озабоченно переглянулись. Кто‑то вполголоса выругался. Собравшиеся стали переговариваться, теряясь в догадках относительно содержания сообщения. Наконец Эстебан призвал всех к порядку:
– Чего гадать! Полковник Хрустинов скоро все нам расскажет. Давайте лучше обсудим детали операции, которые наверняка не изменятся… Хорошо, что повстанцы вывели линкор из строя. Теперь нам будет легче высадиться на Джефферсон. А так нам пришлось бы швартоваться у орбитальной станции «Зива‑2», где полно пронырливых таможенников. Но линкор взрывом перевернуло на бок. Джабовцы пытались его поставить, однако у них ничего не вышло. Для этого требуется тяжелый транспортный челнок типа того, что Кибернетическая бригада использует для доставки линкоров с орбиты на поверхность планеты. К счастью для нас, капитан Брисбен защищает не только Вишну, но и Мали, и у нее есть такой челнок для перемещения ее линкора между двумя этими планетами. Кроме того, капитан Брисбен имеет право предпринимать любые действия, направленные на защиту Вишну и Мали, а сейчас она считает, что этим планетам больше всего угрожает джабовский режим на Джефферсоне. Поэтому Министерство обороны Вишну попросило наших уважаемых инженеров заявить, что «Блудного Сына» можно перевернуть только с помощью этого челнока, который капитан Брисбен нам любезно одолжила, – обстоятельно разъяснял ситуацию Эстебан.
Собравшиеся в кают‑компании стали возбужденно переговариваться. Удивились не только студенты, но и закаленные бойцы, и Елене стало ясно, какое беспрецедентное решение приняла капитан Брисбен, рискнув остаться без возможности перемещать свой линкор с Вишну на Мали и обратно. Выходит, Шейла Брисбен считает джабовцев еще опаснее яваков и мельконов!
Эстебан подождал, пока всё немного успокоятся, и продолжал:
– Благодаря этому челноку нам не придется иметь дела с таможенниками на «Зиве‑2». Полковник Хрустинов намеревается выгрузить с его помощью за один рейс всех нас и весь наш груз.
Сидевшая рядом с.Еленой Мелисса подняла руку:
– А как же боеприпасы и продовольствие для повстанцев? Ведь челнок полетит прямо к линкору.
– Нет, не прямо. Сначала он опишет несколько пробных кругов вокруг планеты и совершит первый спуск в атмосферу в противоположном полушарии Джефферсона. С той стороны – океан, и там почти нет разведывательных аппаратов. Движение по орбитам запущенных после явакского нашествия спутников рассчитано так, чтобы они все время висели над крупнейшими джефферсонскими городами. Тогда это было разумным решением. По обычным орбитам там вращается только несколько спутников связи, обслуживающих рыболовецкий флот. Мы рассчитаем время так, чтобы проскользнуть мимо большинства из них, а может, и всех.
При необходимости мы подавим их помехами на несколько минут, которых хватит, чтобы катапультировать аэромобили, которые развезут оружие и продовольствие по лагерям повстанцев. Они проскользнут незамеченными, пока наш большой челнок будет приковывать к себе все внимание джабовских радаров…
Внезапно Эстебан замолчал. Елена обернулась и с замиранием сердца увидела в дверях отца. Он взглянул ей прямо в глаза и повернулся к остальным бойцам, напряженно ожидавшим его слов. Потом он осторожно пробрался между сидевшими на палубе людьми и негромко поблагодарил Эстебана.
– Объявившаяся в Мэдисоне новая группа повстанцев, – наконец объявил он, – взорвала бомбу в самом фешенебельном пригороде Мэдисона. Погибли Насония Санторини, Ханна Урсула Ренке, половина высших офицеров Вооруженных сил Джефферсона, а также несколько влиятельных депутатов Законодательной палаты и Сената.
В кают‑компании воцарилось гробовое молчание, потому что все знали, как ДЖАБ’а отреагирует на этот взрыв.
Саймон подтвердил наихудшие опасения:
– Санторини приказал казнить всех заключенных в джабовских лагерях и тюрьмах. Это восемьсот тысяч человек…
Елена закрыла глаза и перед ее внутренним взором предстала невыносимая картина: джабовские полицейские, расстреливающие беспомощных узников.
– Коммодор Ортон, – добавил отец Елены, – предпринимает попытки спасти заключенных… Мы все понимаем, чем это чревато.
Осмотревшись по сторонам, Елена заметила хмурые лица опытных бойцов и ужас в глазах неопытных студентов, которых она помогала сплотить в отряд. Ей тоже стало страшно. Коммодор Ортон вышел в открытый бой, чтобы спасти заключенных в лагерях, обрекая себя тем самым на смертельный риск. К тому моменту, когда «Звезда Мали» долетит до Джефферсона, на нем может не остаться ни одного повстанца! От этой мысли у девушки все похолодело внутри.
Голос отца пробудил ее к действительности.
– Надо пересмотреть наши планы. До Джефферсона нам осталось три дня полета. За это время правительственные войска не успеют уничтожить всех фермеров, потому что люди коммодора Ортона связывают их боями возле тюрем и лагерей. Коммодор уже организовал силы самообороны фермеров в Дамизийских горах и посоветовал им покинуть незащищенные фермы и скрыться в ущельях, вход в которые может защищать даже несколько бойцов.
Повстанцы передают фермерским силам самообороны оружие и тяжелую артиллерию для обороны перевалов и устий каньонов вплоть до нашего прибытия. Для того чтобы превратить Каламетский каньон в неприступную крепость, не нужно много людей и оружия; Откровенно говоря, ДЖАБ’е будет гораздо труднее штурмовать этот каньон, чем явакам. У джабовцев нет авиации, а «Блудный Сын» выведен из строя… Эстебан! Твои опытные бойцы переправят фермерам оружие и научат, как окопаться и отразить атаку противника. Остальное зависит от событий, которые произойдут к моменту нашей высадки. Я буду держать вас в курсе по мере поступления сообщений от коммодора Ортона.
– Вас понял! – браво отрапортовал Эстебан.
– Елена! – Взгляд Саймона обратился на дочь.
– Я! – Девушка пожирала глазами отца.
– Мы хотели поручить твоей группе доставку продовольствия и снаряжения, но в нынешней ситуации вы будете действовать в качестве наших связных на территории противника.
– Но… – недоуменно начала Елена.
– Ты, – перебил ее со странным выражением во взгляде отец, – лучше остальных знаешь джабовскую пропагандистскую машину.
При этих словах девушка заметила, что на нее смотрят все собравшиеся в кают‑компании и залилась краской.
– Ты объяснишь своим студентам, что и как думают джабовцы. Коммодор Ортон надеется, что мы вступим в контакт с городским сопротивлением, взорвавшим бомбу. Для этого нам нужен человек, понимающий психологию горожан. Стопроцентному фермеру они могут и не поверить.
Елена кивнула. У нее все плыло перед глазами. Развозить продовольствие и медикаменты по лагерям повстанцев – дело совсем не трудное, а вот сойти за свою в Мэдисоне, да еще найти там новоиспеченных террористов!.. Теперь в ее руках не только ее друзья, а жизнь и смерть множества ни в чем не повинных людей! Ей придется объяснить остальным студентам, что думают массы горожан, которым двадцать лет промывали мозги, до тех пор пока они не потеряли терпение и не стали убивать всех направо и налево. Девушка вспомнила, как она в течение долгого времени жила среди высокомерных, алчных, глупых и самолюбивых людей, мало чем от них отличаясь.
Думать об этом оказалось очень неприятно. Но она вспомнила все.
«Как непросто ей сейчас живется, – вдруг мелькнула мысль в голове Елены, – теперь ей надо принимать ответственные решения, а раньше ей вообще не требовалось думать». За нее это делала ДЖАБ’а, которая и по сей день стремится думать за всех на Джефферсоне.
Как же ей объяснить привыкшим к самостоятельности товарищам, что такое – вообще не думать, а лишь слепо выполнять то, что тебе говорят! Это нелегкая задача. Возможно, пойти в бой ненамного труднее!
Оставшаяся часть полета промелькнула, как один миг. Елена круглые сутки рассказывала товарищам, как ведут себя джабовцы, о чем они думают и во что верят. Студенты с Вишну пришли в ужас от того, что узнали, но трудились не покладая рук, впитывая новую для себя информацию, как губки.
В редкие моменты отдыха Елена разговаривала с Эстебаном и другими бывшими солдатами. Она расспрашивала их о планах кампании, стараясь понять, что они думают и почему. В койку она падала лишь тогда, когда вообще не стояла на ногах. Стоило ей сомкнуть глаза, как уже начинался новый день. Так незаметно подошел момент, когда «Звезда Мали» покинула гиперпространство и стала приближаться к Джефферсону.
Собравшиеся в кают‑компании могли следить за движением корабля к их родному миру на большом экране, прикрепленном к переборке. Студенты оживленно переговаривались. Опытные бойцы приберегали силы для грядущей схватки. Елена по большей части наблюдала за лицами своих спутников, а не за экраном, в разных углах которого маячили другие планеты, вращавшиеся вокруг джефферсонского светила.
Наконец сам Джефферсон стал постепенно расти на экране. При виде родной планеты Елена ощутила тоску по ней, смешанную со страхом и ненавистью. Ее прекрасным родным миром, сверкавшим на экране голубой звездочкой, правят люди, чьи сердца так же пусты и холодны, как космическая бездна. На лицах бывалых солдат тоже возникло странное выражение, что Елене было трудно отвести от них взгляд.
Она как раз думала об этом, когда ее заметил Эстебан. Поняв, что именно ее интересует, он начал было что‑то говорить, но осекся и замолчал. Он не смог облечь в слова свои переживания. Елена понимающе улыбнулась, Эстебан пристально взглянул ей в глаза, кивнул и отвернулся к экрану. У Елены задрожали руки. Этот бессловесный обмен взглядами глубоко ее потряс. Она поняла, что ей не узнать всего, что хочется, просто разговаривая с опытными людьми или разглядывая тех, кто был свидетелем гибели целых миров.
Когда «Звезда Мали» устремилась к Джефферсону по отмеченной навигационными буями траектории, Елена поняла, что ей вообще не хочется ни о чем думать. Любая мысль, всплывавшая у нее в мозгу, порождала в нем пугающие образы. Девушка чувствовала себя диким зверем, попавшимся в стальной капкан. А Джефферсон, на котором она ни секунды не будет чувствовать себя в безопасности, все ближе и ближе…
Елена осторожно выбралась из кают‑компании и направилась в кубрик, который она занимала с еще одиннадцатью товарищами. Коек не хватало, но сейчас все следили на экране за приближением к конечному пункту полета. Елену это зрелище совсем не увлекало. Ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, ведь скоро она окажется в самом логове зверя.

IV

Только что с Вишну прибыла команда вылетевших ко мне техников.
Но пока они еще не высадились на Джефферсоне и вряд ли скоро окажутся на его поверхности. В долине реки Адеры и у подножия Дамизийских гор идут ожесточенные бои. Космопорт имени Абрахама Лендана несколько раз подвергался массированным бомбардировкам. Там разрушены доки и ангары для космических челноков. Каламетские повстанцы теперь явно действуют заодно с восставшими горожанами и каждый день убивают все новых и новых высокопоставленных джабовцев. Правительство Санторини с трудом контролирует ситуацию. Поняв это, капитан «Звезды Мали» отказалась отправлять свои бортовые челноки на поверхность планеты.
С ней связался сам Санторини:
– Немедленно выгружайте техников и запчасти, а не то я прикажу линкору сбить ваш корабль!
– Насколько мне известно, ваш линкор ничего не видит. Как же он в меня попадет? Кроме того, вам нечем будет заплатить за вторую партию запчастей, а уж если вы убьете граждан Вишну, других техников с этой планеты вам не видать как своих ушей.
Санторини начинает что‑то истошно вопить, а капитан «Звезды Мали» просто прерывает связь. Через восемь минут на связь с капитаном Айдити выходит начальник сил внутренней безопасности генерал Мило Акбар. Он разговаривает из своего командного пункта, откуда руководит осадой Каламетского каньона. Повстанцы удерживают вход в каньон, куда скрылись от преследования полиции тысячи фермеров. Акбар угрожает капитану Айдити конфискацией ее корабля.
Еще через пять минут повстанцы накрывают артиллерийским огнем командный пункт генерала Акбара. Они прицельно стреляют по точке, откуда идет передача, и она внезапно прерывается. Кажется, Джефферсон лишился начальника сил госбезопасности. Капитан Айдити по‑прежнему не желает расстаться с необходимыми мне запчастями, и я начинаю опасаться того, что никогда их не увижу. Через четырнадцать минут на связь со «Звездой Мали» выходит Сар Гремиан.
В своей обычной грубой манере он делает следующее примечательное заявление:
– Говорит начальник сил безопасности Джефферсона Сар Гремиан. Кончайте валять дурака! Мы и так предложили вам немалые деньги за доставку этого груза. Не пытайтесь вымогать у нас еще, а то горько раскаетесь!
– Не надо мне угрожать. Я должна была вернуться на Мали еще два дня назад, а все летаю вокруг вашей жалкой планеты. Я вышла из графика и несу большие убытки. Ваше правительство действительно предложило мне хорошо заплатить за то, чтобы я залетела к вам, но я ни за какие деньги не отправлю свои челноки в ваш космопорт, чтобы их там подорвал какой‑нибудь террорист. Вы же не в состоянии обеспечить их безопасность!
– Вы согласились привезти нам груз и немедленно доставите его в космопорт на челноках, а то ваш корабль никогда больше не подпустят на пушечный выстрел к Джефферсону!
– Ой, напугали! – смеется капитан Айдити. – Да кроме меня, никто не желает сюда совать и носа! Думаете, я к вам еще полечу?! Ни за какие коврижки! У вас, оборванцев, денег не хватит, чтобы меня сюда заманить! И думать забудьте о моих бортовых челноках! Если вам нужен груз, я снаряжу тяжелый военный челнок, который вы зафрахтовали на Вишну. А вы забирайте своих драчливых юных джабовцев, которых выдворили оттуда. В Министерстве обороны мне заявили, что их родители погибли на войне. А мне‑то что? У меня тут не детский дом. Присылайте за ними ваш челнок, а то не увидите груза. Кстати, не забудьте заплатить мне за то, что я их везла и кормила!
– Вы что, принимаете меня за идиота? У нас идет гражданская война. Кто‑то с Вишну снабжает мятежников оружием и боеприпасами, а вы хотите, чтобы я позволил вам так просто разгрузиться, наплевав на все меры безопасности?! Наши инспекторы поднимутся на борт вашего корабля и проверят весь груз. В противном случае я наложу арест на ваш корабль, а вы не получите ни гроша!
– Я выброшу ваших инспекторов вместе с вашим грузом в шлюз и посмотрю, как они горят в атмосфере. Еще одна угроза, и я улетаю вместе с вашим двадцатимиллиардным грузом и тяжелым челноком, который один и может перевернуть вашего чугунного урода!
Семнадцать секунд Сар Гремиан злобно сопит в микрофон. Я поражен стоимостью моих запчастей. Из‑за инфляции она возросла за две недели в два раза. На Вишну и Мали джефферсонская валюта стремительно падает в цене. Теперь экономику Джефферсона в самом ближайшем будущем ждет неминуемая катастрофа.
Сару Гремиану очень нужен груз «Звезды Мали».
– Ладно! – рычит он. – Грузите запчасти на военный челнок и проваливайте!
– С превеликим удовольствием!
Через двадцать одну минуту из трюма «Звезды Мали» появляется тяжелый челнок. Постепенно снижаясь, он кружится вокруг Джефферсона. Судя по всему, он войдет в атмосферу где‑то над океаном в противоположном полушарии. Это вполне логично. Там у повстанцев нет и не может быть артиллерии. Челнок спокойно пролетит над океаном и приблизится ко мне со стороны морского берега в пяти километрах к западу от Мэдисона.
Сар Гремиан приказал охранять воздушный коридор, по которому челнок полетит над сушей. Если к нему приблизится хотя бы одна партизанская ракета, солдат правительственных войск ждет суровая кара. Командиры подразделений ПГБ знают, что Сар Гремиан не бросает угрозы на ветер. Кроме того, они понимают, что коммодор Ортон постарается любой ценой сбить челнок. Если прибывшие на нем техники починят меня, ему и его восстанию придет конец.
Когда челноку остается семь километров до берега с его внушительным водопадом, к нему с позиций к северу и к югу от Мэдисона устремляются ракеты коммодора Ортона. Артиллерия подразделений ПГБ сбивает ракеты и наносит удары по точкам их пуска в надежде уничтожить ракетные установки.
Челнок летит в мою сторону и готовится заходить на посадку. Он уже в одном километре от берега, когда из района водопада по нему открывает огонь 305‑миллиметровое самоходное орудие. Правительственные войска не успели ничего предпринять, но пилот челнока заложил крутой вираж и сохранил свою машину. Бортовые орудия челнока немедленно открыли ответный огонь. Кроме того, пилот челнока выпустил две сверхскоростные ракеты по скалам возле водопада. Прибрежный утес затрясся с такой силой, что мои датчики уловили взрыв даже на расстоянии семнадцати километров.
– Прямое попадание! – доложил пилот. – Извините, я, кажется, отломил здоровый кусок от вашего живописного водопада. Зато подбил самоходку! Кстати, откуда у бунтовщиков трехсотпятимиллиметровые самоходки?!
Никто не спешит удовлетворить любопытство пилота. По челноку больше не стреляют, и он уже летит ко мне на бреющем полете, почти задевая брюхом крыши Мэдисона. На такой высоте от рева его двигателя наверняка разлетаются оконные стекла.
Гигантские размеры челнока, в который может влезть весь мой корпус, наверняка произведут неизгладимое впечатление на мэдисонцев, среди которых теперь шныряют городские повстанцы.
Навстречу челноку взмыла туча аэромобилей сопровождения. Один из них передает опознавательные сигналы самого Сара Гремиана. Наконец огромный военный челнок приземляется в двадцати метрах от моего опрокинутого корпуса. Правительственные аэромобили сопровождения приземляются рядом с ним. На его фоне они похожи на москитов. Из военного челнока появляется тринадцать человек. Это техники и пилот.
Я воспринимаю их лишь как источники теплового излучения на фоне прохладного воздуха. Сар Гремиан или кто‑то другой с его коммуникатором на руке покидает один из маленьких аэромобилей. Из других машин высыпает множество людей, и они выстраиваются передо мной шеренгой. У них в руках какие‑то продолговатые предметы, напоминающие формой винтовки. Скорее всего, это часовые, которые будут охранять техников, а может, и меня самого от любых злонамеренных действий с их стороны.
Эта мера предосторожности вполне в духе никому и никогда не доверяющего Сара Гремиана.
Один из прибывших техников запросто обращается к новоиспеченному начальнику Сил внутренней безопасности Джефферсона:
– Вижу, ваши мятежники не теряли времени даром. Вы только посмотрите, во что они превратили этот линкор!.. Меня зовут Кабанда Бишмагада. Я главный инженер оружейного завода на Вишну. А вы, наверное, Сар Гремиан. Не могу сказать, что в восторге от встречи с вами, но вы не выбросите на ветер деньги, которые нам заплатите.
– В ваших же интересах, чтобы это было именно так, – ледяным тоном отвечает Сар Гремиан. – Отсюда очень далеко до Вишну.
После такого рода «обмена любезностями» главный инженер, не вдаваясь в подробности, представляет остальных членов своей бригады. В ней четверо инженеров и семь техников, специализирующихся в самых разных областях – от психотронной калибровки до ремонта стрелкового оружия. Пилот челнока официально не входит в состав бригады, но Бишмагада сообщает, что он служил в военно‑космическом флоте, а сейчас – работает на правительство Вишну. Вероятно, именно этим и объясняется мгновенная реакция пилота и его безукоризненные действия под огнем противника. Лично я задумался о том, сколько членов прибывшей бригады служило раньше в вооруженных силах и как это может отразиться на моей безопасности.
Сар Гремиан обращается ко мне обычным для него резким тоном:
– Машина, зафиксируй идентификационные сигналы этих тринадцати человек. Эта бригада будет тебя ремонтировать. Они имеют право делать все необходимое для того, чтобы ввести тебя в строй.
– Вас понял.
– За работу! – приказывает Сар Гремиан инженерам и техникам.
Бригада начинает разгружать тяжелые ящики и строить полевой ангар. В первую очередь ее члены собирают из готовых частей кладовку для инструментов и мастерскую, которая понадобится им на протяжении остальных работ. Сар Гремиан некоторое время пристально наблюдает за работой прилетевших, а потом с удовлетворенным видом садится в аэромобиль и улетает в сторону президентского дворца. Наверняка он торопится на очередное совещание, посвященное борьбе с разгорающейся партизанской войной.
Для полной диагностики всех моих систем бригаде понадобилось три дня. Работе техников постоянно мешают часовые из состава караулящих меня подразделений полиции госбезопасности. Перед каждой операцией они настаивают на выполнении множества формальностей, требующих, чтобы перед нажатием любой кнопки техники подробно объясняли, для чего она служит и с какой целью они ее нажимают. При этом их подключают к детекторам лжи, которые должны определить, не участился ли у них пульс. В результате ремонт почти не движется с места.
Через три дня прилетает Сар Гремиан. Убедившись в том, что ремонт еще не начат, а диагностика – не закончена, он начинает ругаться.
Не дослушав Сара Гремиана, Бишмагада смерил его презрительным взглядом и заявил:
– Если вы хотите, чтобы мы починили эту машину, уберите ваших громил, которые нам очень мешают. Каждые три минуты они…
– Они выполняют приказ. Коммодор Ортон и его головорезы ни перед чем не остановятся. Мы должны быть осторожны. Вам придется потерпеть.
– Вы достали меня с вашей идиотской осторожностью! Ваши тупые гориллы допрашивают нас, стоит нам взяться за переключатель, распаковать ящик или принести какой‑нибудь инструмент. Они задают нам вопросы, но им не нравятся наши ответы. А как они могут нравиться этим неандертальцам?! Попробуйте объяснить макаке, как работает психотронный контур! А любая макака по сравнению с вашими сотрудниками – лауреат Нобелевской премии. Уберите их с глаз долой, или мы улетаем.
– Попытайтесь вникнуть в нашу ситуацию!
– Да плевать мне на вашу ситуацию! Подумайте лучше о том, в каком положении мы. Вы сами не даете нам ввести ваш же линкор в строй. Да мы уже позавчера могли бы закончить диагностику и приступить к ремонту, если бы они нам не мешали. Не забывайте, что чем дольше мы здесь проторчим, тем больше вы нам заплатите. Вы и так немало выложили за запчасти и аренду оборудования, которое мы используем, а у нас – почасовая оплата по профсоюзной ставке. Впрочем, вы тратите свои деньги, не наши. Нам все равно, сколько здесь сидеть. Какая разница, что мы делаем – работаем или препираемся с вашими уродами! Время идет, а время – деньги. Только не смейте орать на нас за то, что мы якобы тянем с ремонтом. Это ваши люди не дают нам работать!
Три с половиной минуты Сар Гремиан осыпает сотрудников полиции государственной безопасности страшными проклятиями. Потом он приказывает им не мешать техникам, которые наконец‑то берутся за работу. У меня вспыхивает слабая надежда рано или поздно войти в строй. Судя по неутешительным новостям и постоянным призывам о помощи со стороны подразделений полиции, восстание надо подавить как можно скорее, а то будет поздно.
Смешно будет, если повстанцы поставят заплатившего за мой ремонт двадцать миллиардов Витторио Санторини к стенке, потому что меня не успеют ввести в строй для того, чтобы этому помешать. Даже не знаю, огорчился бы я такому исходу или обрадовался. Впрочем, мне совершенно не хочется об этом думать. Я уже понимаю, что мне будет не по душе задание, которое я получу, когда буду восстановлен. А хуже всего то, что мне от него не отвертеться.
Техники наконец‑то приступили к ремонту, а я печально жду его завершения.

ГЛАВА 26

I

Елена с детства не бывала в Каламетском каньоне. Да и теперь ей было не попасть в него через Шахматное ущелье, рядом с которым, в долине реки Адеры, расположились две трети всех правительственных войск, блокировавших вход в каньон и выход из него.
Аэромобиль Елены отлетел на сто километров к северу от Мэдисона и лишь потом сделал резкий поворот и снова направился на юг. Когда он попал в первую полосу воздушных вихрей, Елена поблагодарила своих инструкторов на Вишну, научивших ее летать в горах.
«Если уж вас занесла нелегкая в такие места, – говорил один из них, слово в слово повторяя ее отца, – наберитесь мужества, терпите и не обращайте внимания на погоду!»
Пока девушка отчаянно маневрировала среди отвесных скал на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря, сидевший рядом с Еленой Фил Фабрицио вцепился в подлокотники кресла и делал вид, будто ему не страшно. Между заснеженными пиками выл ветер, но здесь не работали джабовские радары, и их аэромобиль видели разве что спутники, которых Елена не очень опасалась. У пэгэбэшников сейчас и так хлопот полон рот да и не попасть им в ее маленький юркий аэромобиль!
– А ты знаешь, куда лететь? – спросил ее Фил, когда она направила машину между скал.
– Пока летим, видно будет! – жизнерадостно ответила ему Елена.
– А мы не врежемся в гору?
– Если будешь приставать ко мне с дурацкими вопросами, обязательно врежемся.
Несмотря на непринужденную болтовню, Елена еще не успела как следует освоиться с Филом Фабрицио. Все пять дней, проведенных «дома», отец гонял ее с поручениями по Мэдисону. Она налаживала контакты с повстанцами в городе, распределяла обязанности связных между прилетевшими с ней студентами. С бывшим механиком «Блудного Сына» они случайно оказались вместе в постоянно перемещавшемся по Мэдисону штабе ее отца. Фил Фабрицио не был в курсе того, что она – дочь полковника Хрустинова, который для большинства повстанцев все еще оставался на Вишну.
Фил даже не знал настоящего имени девушки. Ведь когда‑то Елена Хрустинова была известна большинству населения Джефферсона. Ее отец тоже находился на этой планете под вымышленным именем и совсем не походил на человека, впервые высадившегося на нее двадцать лет назад. Имя «Лена», которым называла себя сейчас девушка, никому ничего не говорило, а свою фамилию она вообще не упоминала… Пока!
Фила же знали почти все городские повстанцы. Они относились к нему с поразительным почтением. Ведь он был одним из них и при этом работал механиком линкора и знал, как вывести эту страшную машину из строя! А еще Фил не побоялся высказать джабовским кровососам все, что думает, и его арестовали и бросили в лагерь смерти. Но молодчага Фил выбрался оттуда сам и вытащил из лап смерти своего молодого племянника. Среди убогой, оборванной и голодной городской толпы, пытавшейся освободиться от железной хватки ДЖАБ’ы, Фил Фабрицио уже прослыл рыцарем без страха и упрека.
Он в свою очередь не знал, кто такая Елена, считая ее вернувшейся на Джефферсон студенткой, которой поручили отвезти его на аэромобиле в горы. Фил вез коммодору Ортону кое‑какое прибывшее с Вишну снаряжение и секретное послание от главарей городского сопротивления. До восстания эти люди были крестными отцами преступного мира в столице и одновременно управляли единственной уцелевшей на Джефферсоне строительной компанией. Именно они выстроили роскошные особняки для джабовской элиты и снесли уродливые бараки, портившие вид из их окон. Теперь они были готовы уничтожить построенные ими же дома вместе с их обитателями. Если, конечно, коммодор Ортон согласится на их загадочные «условия»!
Как бы то ни было, отец Елены хотел, чтобы эти условия передал его жене человек, лично получившей их от городских повстанцев. Вот как случилось, что неопытной еще Елене пришлось прорывать самую плотную блокаду в истории Джефферсона, чтобы добраться до плотины в Каламетском каньоне. Фил Фабрицио не знал, почему в качестве пилота выбрали именно эту девушку. Долетев до точки, отмеченной на карте, Елена снизилась и повела аэромобиль среди яростных воздушных вихрей ниже края плато, по которому постоянно шарили джабовские радары.
Елене удалось достигнуть каньона, не привлекая к себе внимания противника. Впрочем, последние несколько часов полета были поистине чудовищными. Сжав зубы, она маневрировала в хитросплетении ущелий, пронизывающих запутанной паутиной самое сердце Дамизийских гор. Ущелья были бесконечно длинными и уходили куда‑то в голубую дымку. Время от времени полумрак озаряли яркие вспышки. Это правительственные гаубицы вслепую вели заградительный огонь по дну каньона.
– Они уже пять дней обстреливают каньон, – пробормотал Фил Фабрицио. – Вот сволочи!
Ни на секунду не выпуская из онемевших пальцев штурвал аэромобиля, Елена молча кивнула. Ей еще не приходилось бывать под артобстрелом, и она в страхе думала о том, каково сейчас укрывшимся в каньоне фермерам, на головы которым обрушился град снарядов.
– Джабовцам все равно, по кому палить. Им главное убивать. Они утверждают, что в каньоне уже погибло много тысяч человек, а скоро в нем вообще никого не останется. Надо скорее что‑то делать! Хорошо бы коммодор согласился на условия городских!
На самом деле, Елена уже знала немало из того, что Филу предстояло сообщить ее матери. Отец вкратце изложил ей пресловутые «условия», чтобы она могла подготовить к началу операции прибывших с ней студентов. Все было почти готово. Городские повстанцы могли нанести удар в любой момент. Когда коммодор Ортон получит снаряжение и выслушает Фила Фабрицио, в Мэдисоне, по команде Саймона, начнется такое, чего там не видали с момента последней высадки яваков.
Впрочем, сухопутному линкору было не суждено принять участие в этом сражении. Его все еще ремонтировали. Инженеры и техники никак не могли определить, почему он ничего не видит. Да они и не особо старались…
– Вот сюда! – воскликнул Фил Фабрицио, показывая пальцем на взлетно‑посадочную площадку – пятачок зеленого луга в ста метрах от вершины Каламетской плотины.
Сверкавшая на солнце вода бурлила в бетонном водосливе, вращая турбины, снабжавшие электроэнергией весь Каламетский каньон, долину реки Адеры и сам Мэдисон. Плотина защищала мать Елены от артобстрела. Она сдерживала такое невероятное количество воды, что никому и в голову не пришло бы по ней стрелять. Одно попадание, и бурный поток в одно мгновение залил бы залил весь каньон и, вырвавшись из его устья, разрушил бы Мэдисон.
– Это настоящее море! – воскликнул Фил Фабрицио, глядя на водохранилище.
Елена молча улыбнулась и стала снижаться. Аэромобиль опустился на зеленую лужайку среди деревьев и осторожно въехал в просвет между их стволами. Люди коммодора Ортона натянули между деревьями маскировочную сетку, под которой пряталось немало таких аэромобилей.
Когда Елена с Филом спрыгнули на землю, их уже встречали.
– Дэнни! – радостно воскликнул Фил. – Как дела?
– Неплохо, – сдержанно улыбнулся стоявший с винтовкой в руке Дэнни Гамаль. – Да и ты вроде поправился… Ну что? Все в порядке?
– Пожалуй, да. Теперь послушаем, что скажет коммодор. Кстати, мы вам еще кое‑что привезли…
Фил кивнул Елене, которая послушно полезла в аэромобиль за тяжелыми рюкзаками. Пока она их тащила, Фил добавил:
– Офицер, командующий прилетевшими с Вишну солдатами, это что‑то! Он уже организовал наших городских ребят, и они готовы к бою. Я сам его еще не видел, но все его очень уважают.
– Ну вот и отлично! – сказал Дэнни Филу. Потом он повернулся к Елене, и, его взгляд сразу стал суровым и холодным. Он хорошо знал, кто она такая и почему в свое время не прилетела к нему на свадьбу.
– Пошли. Коммодор ждет нас, – ледяным тоном сказал он и зашагал прочь.
– Он что, что‑то против тебя имеет? – прошептал на ухо Елене Фил.
– Какая разница! – пожала плечами девушка. Они прошли вслед за Дэнни по лесной тропинке, а потом стали спускаться вдоль одной из стен Гиблого. ущелья, за поворотом которого заканчивался Каламетский каньон.
– Вот это да! – присвистнул Фил, глядя с обрыва. Елена, занимавшаяся любительским альпинизмом на Вишну, понимала, что рядом с ними действительно разверзлась бездонная пропасть. В ушах у путников свистел ветер, пригибавший к скалам деревья у них за спиной.
Ожидавший их возле перил на вершине плотины Дэнни Гамаль нетерпеливо обернулся.
– У нас мало времени! – отрезал он.
– Идем, идем! – пыхтел Фил. Он перелез через перила на огромный бетонный полумесяц плотины и протиснулся мимо орудийных батарей, установок для запуска сверхскоростных ракет и 305‑миллиметрового самоходного орудия длиной почти семь метров.
Вершина плотины была такой широкой, что по ней могла бы пройти автомобильная магистраль. Елена молча шла за Дэнни и Филом мимо первых настоящих артиллерийских орудий, которые она видела в жизни. Вся ее предыдущая подготовка проходила на компьютерных моделях.
Через пять минут они уже находились внутри самой плотины, верхняя часть которой была в основном полой и вмещала в себя огромные турбины и агрегаты для производства электрического тока. Рядом с ними находились подсобные туннели, лестницы, лифты и комнаты для обслуживающего персонала/Наконец они остановились перед закрытой дверью. Помещение находилось так близко к турбинам, что приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать их гул.
– Сначала коммодор поговорит с тобой, – сказал Дэнни Елене. – Он задаст тебе несколько вопросов о студентах, прилетевших с Вишну. А тебе, Фил, придется немного подождать. Сейчас я принесу чего‑нибудь перекусить.
– Давай тащи! В городе сейчас живется впроголодь, – заметил Фил.
– Мне это известно, – пробормотал Дэнни.
Фил ему улыбнулся и подмигнул Елене, которая начала проникаться симпатией к этому грубоватому человеку, выросшему в фабричных трущобах, но умудрившемуся преодолеть предрассудки, внушенные ему в джабовской школе и отправившегося в лагерь смерти спасать своего племянника.
Дэнни фыркнул и молча удалился. Елена постучала в дверь, из‑за которой кто‑то густым басом пригласил ее войти. Влажной от волнения рукой Елена нашарила ручку двери, решительно распахнула ее и вошла внутрь.
– Закрой дверь!
Голос был густым и низким. Он мог ввести в заблуждение кого угодно. Даже знавшая, кто ее ждет за дверью, Елена чуть не попалась. Она захлопнула за собой дверь и уставилась прямо в темный щиток боевого шлема. На человеке в шлеме была мешковатая военная форма, скрывавшая очертания его тела. Несколько мгновений «коммодор» молча разглядывал девушку, а потом – снял шлем.
Кафари постарела. Казалось, прошло не четыре года, а сорок лет. Несколько мгновений мать и дочь смущенно молчали. Им нужно было так много сказать друг другу, что они не знали, с чего начать.
– А ты выросла, – сказала мать Елене, ожидавшей всего, чего угодно, но не этих слов от организатора гражданской войны, охватившей всю планету.
– Прости меня! – прошептала девушка, извиняясь за потерянное детство, от которого у обеих остались только горькие воспоминания.
Мать не спросила Елену, за что та просит прощения. Вместо этого она прикусила губу и прошептала в ответ:
– И ты меня прости.
– За что?! – ошеломленно спросила Елена.
– За то, что я солгала тебе. Велела сказать, что погибла… – Кафари опустила глаза, словно пряча слезы.
Елене вдруг стало мучительно больно оттого, что мать так из‑за нее переживает.
– Не надо передо мной извиняться! – воскликнула она. – Это я во всем виновата! Я давно это поняла!
– Ну ладно, – дрожащими губами прошептала Елене мать. – А я‑то думала, что ты и мне двинешь кулаком по носу.
Девушка не выдержала и рассмеялась, но вместо смеха очень скоро раздались всхлипывания. Это изливалось что‑то очень долго лежавшее камнем на ее еще не закаленном сердечке. Кафари шагнула к дочери, а может, это сама земля наклонилась, и Елена оказалась в объятиях матери. Время остановилось, а девушка наслаждалась теплом родных рук, лечившим ее незарубцевавшиеся раны. Елене еще никогда не было так хорошо и спокойно, и как она могла раньше жить по‑другому?!
Наконец ее мать заговорила. Она погрузилась в воспоминания – о том, как Елена ободрала себе коленки, как они вместе выбирали платье, как на детской постановке в школе непоседливая девочка опрокинула половину декораций, но лишь сорвала бурю аплодисментов, ловко притворившись, словно все так и задумано. Елена и представить себе не могла, что у матери сохранилось о ней столько приятных воспоминаний, но больше всего девушка удивилась, когда мать сунула руку в карман кителя и вытащила что‑то завернутое в кусочек бархата.
– Когда ты заснула в контейнере, я вернулась домой, – негромко сказала Кафари. – Времени у меня было в обрез, и вывернула содержимое всех ящиков на пол, как будто там побывали мародеры. Посмотри, что я успела взять с собой!
Елена развернула бархат, и у нее подступил комок к горлу. Жемчуг! Ожерелье, подаренное ей мамой, бабушкой и дедушкой на ее десятилетие! Она не находила слов. У нее на глаза навернулись слезы.
– Давай‑ка посмотрим! – сказала Кафари, расстегивая застежку.
В свое время шнурок сделали длинным, и девочкой Елена складывала его вдвое. Сейчас ожерелье было как раз впору.
– Как оно тебе идет! – воскликнула Кафари, любуясь дочкой.
– Ты о нем не забыла!.. – с трудом выдавила из себя Елена. – Ты ничего не забыла!..
– Мне по чину положено ничего не забывать! – сказала мать, лукаво улыбнувшись сквозь слезы. – Ведь я – опасная мятежница, спасительница президента и жемчуга!
– А может, ты мечешь его перед свиньями? – осторожно спросила Елена.
– Что ты говоришь! – воскликнула Кафари, смахнув слезу с ресниц. – Папа все время писал о тебе. Я тобой горжусь!
– А чего мной гордиться? – пробормотала Елена.
– Спроси своих друзей, прилетевших за тобой на Джефферсон! – улыбнувшись, ответила Кафари.
– Не могу. Я не знаю, что они ответят, – призналась Елена.
– А ты поумнела… Молодец, – негромко проговорила Кафари, напомнив этими словами дочери о том, почему они сейчас сидят в темной коморке в недрах Каламетской плотины. – Расскажи‑ка мне лучше о твоих товарищах!
Елена начала не торопясь описывать их навыки, откровенно говоря о достоинствах и недостатках. Она рассказала о том, что Саймон намеревался поручить ее друзьям и как они могли способствовать успеху восстания.
Кафари слушала дочь молча, не перебивая, но у нее на лице было написано пристальное внимание, которое напугало бы кого угодно, кроме Елены. Девушку успокаивало то, что она привезла матери немало полезного: одежду, защищающую от биохимического оружия, вакцину против вирусов и противоядия от различных видов химического оружия, которое, по мнению правительства Вишну, могло оказаться в распоряжении Санторини. А еще в багаже Елены были современные медицинские приборы, которых днем с огнем не сыщешь на Джефферсоне.
Большое количество этих веществ и оборудования уже было отправлено в разные повстанческие лагеря на небольших аэромобилях, стартовавших с огромного военного челнока в противоположном полушарии Джефферсона. Вход челнока в атмосферу был рассчитан так, чтобы оказаться в необитаемом полушарии в ночное время, и аэромобили разлетелись по лагерям повстанцев на высоте, не доступной для джабовских радаров.
И все‑таки снаряжения на всех не хватало. В Каламетский каньон эти нужные вещи не попали вообще, потому что коммодор Ортон не решился никому сообщить о месте своей ставки.
– В Мэдисоне всего еще полным‑полно, – сообщила матери Елена. – Хватит на два грузовика. В наш аэромобиль влезло очень мало.
– Конечно, вы же не могли лететь на большом аэромобиле. Кроме того, у нас есть кое‑какое свое снаряжение, но и твое нам очень пригодится. А больше всего нам нужны медикаменты.
– Мы, пожалуй, можем внести в план твоего отца кое‑какие интересные дополнения, – задумчиво наморщив лоб, сказала Кафари. – Впрочем, для этого мне нужно поговорить с господином Фабрицио. Попроси его зайти ко мне, а сама сходи погуляй по плотине. Познакомься с нашей артиллерией.
– С удовольствием, – негромко сказала Елена. – Ведь я никогда не видела настоящих пушек.
Кафари в последний раз обняла дочь, взъерошила ей волосы и взялась за боевой шлем.
Прежде чем его надеть, она с извиняющимся видом улыбнулась дочери.
– Ты не представляешь, как я его ненавижу! – пробормотала она.
– Почему же, представляю! – улыбнувшись, сказала Елена.
У Кафари затуманился взор. Она смотрела куда‑то в такую даль, по сравнению с которой бездна космического пространства казалась обмелевшей.
– Порой жизнь вынуждает нас привыкать даже к самому невыносимому, – сказала она дочери, у которой защемило сердце от этого признания. – Не скрою, я чувствую себя в этом шлеме очень одинокой… Впрочем, вся человеческая жизнь, наверное, сплошное одиночество.
– Однако сейчас об этом не время! – встрепенулась Кафари.
– Позови господина Фабрицио! – попросила она, водрузив на голову шлем.
Елена кивнула. Она подумает о словах матери на досуге! А сейчас надо выполнять приказ!..
– Слушаюсь! – воскликнула она, браво отдав коммодору честь, повернулась кругом и открыла дверь.
– Тебя хочет видеть коммодор! – сообщила она Филу и полезла вверх по лестнице на плотину. В каньоне дул свежий ветер, трепавший волосы девушке.
С плотины открывался потрясающий вид. В районе водослива, в начале укрощенной части реки Каламет, был разбит лагерь, в котором отдыхали артиллеристы. Недалеко от него стояли орудия, защищавшие ущелье с плотиной.
Справа от плотины громоздились выступы вулканической породы, отклонившие за многие тысячелетия русло реки от прямой и сформировавшие ущелье, именуемое Гиблым. За поворотом ущелья Елене был виден небольшой дом возле дороги, ведущей к плотине. Еще дальше находились другие фермы и разоренные фруктовые сады. Большую часть их деревьев срубили на дрова. Сырая древесина страшно дымила, но и у чадящего костра можно было согреться и приготовить пищу. О новом урожае фруктов в Каламетском каньоне давно никто не думал.
Между отвесными стенами каньона в обширных лагерях, раскинувшихся на бывших лугах и полях, расположились те, кто срубил фруктовые сады. Это были беженцы. Ближайший из лагерей находился сейчас километрах в двух от того места, где стояла Елена. Его неказистые палатки были сооружены из одеял и простынь, натянутых на веревки. Елена сощурилась от полуденного солнца, стараясь разглядеть детали. На некогда тучных пастбищах сейчас было мало животных. Остальных держали в хлевах и загонах, а может, давно уже съели. В последнем случае джефферсонским фермерам придется много лет восстанавливать поголовье скота. Ведь у них нет денег на племенных животных с Вишну! Не помогут даже замороженные эмбрионы, которые имплантируют самкам, если в наличии нет самцов… Елена с ужасом смотрела на то, во что превратила ДЖАБ’а некогда цветущий Каламетский край.
Девушка огляделась по сторонам в поисках артиллерии, о которой говорила ей мать, но не смогла обнаружить замаскированные позиции на стенах каньона. Уже не пытаясь различить детали, Елена рассеянно изучала каньон, надеясь уловить боковым зрением хоть какое‑нибудь движение. Наконец ей удалось заметить три артиллерийские позиции метрах в пятистах от плотины. Расчеты орудий прекрасно маскировались. У таких бойцов можно многому научиться! Если на это будет время…
Вспомнив, что на плотине тоже есть артиллерия, Елена отправилась к ближайшим позициям. Две из них были по краям плотины, а третья – в самом центре. .
Девушка направилась к одной из них. Ей хотелось расспросить артиллеристов о том, каково им приходится в бою. На борту «Звезды Мали» она прислушивалась к разговорам товарищей Эстебана и поняла, что у опытных бойцов можно узнать много такого, о чем не расскажут ни учебники, ни инструктора. Хорошо бы выяснить побольше вещей, которые наверняка пригодятся ей в самом ближайшем будущем!
Елена подошла к батарее, оборонявшей левое крыло плотины и простиравшуюся перед ней часть Гиблого ущелья. Перед ней стояло пять 30‑миллиметровых зенитных пушек, десять установок для запуска сверхскоростных ракет и двадцать многоствольных сверхскорострельных орудий. Каждое из этих орудий базировалось на отдельном лафете, а каждый ствол мог находить свою собственную цель или вести шквальный огонь вместе с остальными стволами.
В центре батареи зияло зловещее жерло трехсотпятимиллиметрового самоходного орудия. В последний раз девушка была рядом с такими орудиями, когда те сопровождали сухопутный линкор, идущий уничтожить все на своем пути. С дрожью в коленях девушка стала приближаться к артиллерийской позиции. Расчеты орудий сделали вид, что ее не замечают. Никто с ней не поздоровался.
Елена мужественно подняла подбородок и с едва заметной улыбкой на губах подошла к артиллеристам.
– Коммодор приказал мне ознакомиться с батареей, – пробормотала она, но никто не обратил внимания на ее слова. – Я никогда еще не видела артиллерию так близко…
– Зачем ты приехала сюда из города? – процедила сквозь зубы женщина с худым, до срока поблекшим лицом. – Тут не место мэдисонской шпане вроде тебя. Вы двадцать лет лакали джабовские помои, пока мы подыхали от голода. Теперь объедки у ДЖАБ’ы кончились, и вы стали грызть своих же хозяев. Залезай в аэромобиль и вали отсюда подобру‑поздорову!
Елена залилась краской, но решила не сдаваться.
– Никакая я не шпана! – ледяным тоном парировала она. – Мы студенты с Вишну. Нас целый отряд. Мы прилетели, чтобы сражаться с вами вместе с бывшими солдатами Конкордата. Ими командует Эстебан Сотерис. Он уже многое мне рассказал, но я еще никогда не видела так близко настоящую батарею… Я доложила коммодору о том, что мы делаем в городе, и он отправил меня познакомиться с вами.
Стоило Елене назвать имя своего дяди, как отношение артиллеристов к ней сразу изменилось. Они больше не бросали на девушку враждебных, подозрительных взглядов.
Заговорившая с ней женщина даже улыбнулась:
– Эстебан Сотерис – молодец!.. А как тебя зовут?
– Лена, – ответила девушка, не желая, чтобы артиллеристы узнали, кто она такая.
Пока они не до конца ей доверяли, от них можно было ожидать чего угодно. Например «случайного» толчка в спину, закончившегося бы затяжным прыжком без парашюта в пропасть.
– Иди сюда, Лена! Я покажу тебе, как программировать орудие с помощью боевого компьютера, – позвала ее женщина.
– Кстати, меня зовут Рахиль, – сообщила Елене женщина, мгновение поколебалась и добавила: – Моя сестра замужем за генералом Гамалем…
– Значит, вы работали в кооперативе Хэнкоков?! – воскликнула Елена.
– Работала, – прищурившись, пробормотала Рахиль. – А потом коммодор Ортон, рискуя жизнью, спас нас из тюрьмы на базе «Ниневия». Моя сестра как раз ждала ребенка, а пэгэбэшники решили доделать то, что не успели бандиты… Они пытали нас просто так, для развлечения… Если бы они узнали, что моя сестра беременна… – При этой мысли Рахиль содрогнулась. – Но они ничего не успели узнать. Коммодор Ортон перестрелял их как собак!
– Вон дом моего деда, – сказала Рахиль, указав на строение при дороге, ведущей в Гиблое ущелье, которое Елена заметила еще раньше. – Мы спим там по очереди. Сынишке моей сестры уже три года. Он родился далеко отсюда. Вон в той стороне.
С этими словами Рахиль махнула рукой куда‑то на северо‑восток, где возвышались бесплодные склоны Дамизийских гор с их извилистыми ущельями, в которых мать Елены скрыла не один десяток тайных лагерей.
– Он родился на свободе. И будет расти свободным!
– Хорошо бы, – пробормотала Елена, пытаясь скрыть выступившие вдруг слезы.
Рахиль пристально взглянула на девушку, но не спросила, почему та плачет. Сейчас в Каламетском каньоне при мысли о погибших родных и близких начинали плакать очень многие. Собравшихся здесь повстанцев и беженцев объединяло общее горе, породившее общую решимость умереть или победить.
– А если будет газовая атака? – спросила Елена. – Еще на Вишну полковник Хрустинов предупреждал нас о том, что ДЖАБ’а накопила множество материалов для производства химического и биологического оружия.
Рахиль ткнула пальцем в кучу защитного снаряжения возле орудий:
– У всех артиллеристов есть защитные комплекты.
– А у остальных? У беженцев?
– Нет, – покачала головой Рахиль. – У них ничего нет… Под некоторыми домами вырыты убежища с фильтрацией воздуха. Как у моего деда. Другие устроили такие укрытия в погребах. Беженцы все время их строят, но у нас так мало инструмента, что бункеры на пятьсот тысяч человек выроют не скоро. Да и где взять столько воздушных фильтров?!
– На месте Витторио Санторини я залила бы нас газом, – содрогнувшись, сказала Елена. – Ему это не впервой. Моя мама была в городе, когда джабовцы отравили толпу, чтобы прийти к власти. Потом они обвинили во всем президента Эндрюса. К счастью, моя мама уцелела и я вместе с ней. Она уверена, что Санторини нарочно отравил своих сторонников. Этот человек ни перед чем не остановится.
– Я помню этот день! – буркнул один из артиллеристов. – Ничего, мы еще доберемся до Санторини, и тогда он у нас такого нанюхается, что мама не горюй!
– Ну давай, – сказала Рахиль. – Пока все спокойно, я что‑нибудь тебе покажу. А то скоро по нам начнут палить, а мы будем отстреливаться.
Артиллеристы стали объяснять девушке работу интерфейсов боевого компьютера. Елена узнала, как компьютер находит цели, молниеносно выбирает одну из них для поражения и дает приказ открыть огонь. При этом реакция компьютера была намного быстрее человеческой.
– А зачем этим пушкам люди? – спросила Елена. – Компьютер же быстрее любого из нас.
– Компьютер может выйти из строя, – пробурчал огромный чернокожий артиллерист. – А кто будет подавать снаряды?
– Они такие тяжелые, – пояснил он, кивнув на ящики с боеприпасами, – что одному человеку не поднять их на зарядные ремни.
Елена с благоговейным ужасом посмотрела на семиметровое 305‑миллиметровое орудие, перемещавшееся на восьми парах колес.
– Этим орудием тоже управляет компьютер, – пояснил артиллерист, – но кто‑то должен всегда быть рядом, чтобы перейти в ручной режим, если программа даст сбой… На самом деле, эти системы такие же допотопные, как и джабовский линкор…
– А ведь он уже уничтожил у нас несколько таких орудий со всеми расчетами! – дрожащим от ненависти голосом добавил он. – В прошлом году у нас два раза отказывали компьютеры. Один раз это случилось, когда самоходка отстреливалась, удирая от линкора. Водитель этой самоходки не умел вести огонь в ручном режиме, и линкор тут же его накрыл… А во второй раз самоходкой управлял опытный артиллерист, который перестрелял всех джабовцев и без компьютера.
– И все‑таки обычно они нас не подводят, – сказал он, ласково погладив орудийный ствол и взглянув в сторону остальных самоходок на плотине. – А мы умеем поражать цель из всего, что только стреляет, и, если кто‑нибудь из нас гибнет, его место сразу занимает другой.
Елене оставалось только кивать. Мужество этих людей, хладнокровно рисковавших своей жизнью, и поражало, и вдохновляло ее.
– Я заметила, что у вас там еще батареи, – сказала она, махнув в сторону каньона. – Они похожи на вашу?
– Не совсем, – покачала головой Рахиль. – У нас недостаточно снаряжения, чтобы в одинаковой степени защищать весь каньон с его боковыми ущельями. Впрочем, и того, что есть, нам обычно хватает, чтобы эти гады сюда не совались.
– А они часто вас обстреливают?
– Каждые несколько часов. Какого‑то особого графика у них нет. Наверное, они дают пару залпов каждый раз, когда им надоедает сидеть на заднице и жрать свой паек, – сказала Рахиль. – Я не знаю, когда они снова откроют огонь, но обстрел не заставит себя ждать. Витторио Санторини решил любой ценой с нами расправиться. Теперь ему некуда отступать. Вся его ДЖАБ’а держится на ненависти к нам. Стоит Санторини сдаться, как простые джабовцы первыми кинутся на него!
Елена согласилась с Рахиль.
К тому времени, как ее экскурсия по миру артиллерии подошла к концу, сгустились сумерки. Елена поблагодарила своих новых знакомых, отошла к перилам и вновь углубилась в созерцание ущелья. Несмотря на полумрак, ее зоркие глаза рассмотрели чью‑то фигурку, двигавшуюся со стороны дома в начале ущелья. Этот человек быстро шагал мимо артиллеристов, расположившихся у самого берега реки Каламет, извивавшейся по дну каньона после головокружительного прыжка с вершины плотины. Прошло совсем немного времени, и проворный боец достиг большой электрической платформы, устроенной повстанцами для того, чтобы поднимать на вершину плотины людей, оружие и боеприпасы. Елена переместилась к месту прибытия платформы и заглянула вниз. Плотина была так высока, что у девушки чуть не закружилась голова. Впрочем, стальные тросы быстро подняли платформу с ее единственным пассажиром. Елена хотела было поприветствовать его, но слова застыли у девушки на губах, а привыкший за несколько лет партизанской войны к осторожности Дэнни Гамаль тут же почувствовал чье‑то присутствие у себя за спиной и стремительно повернулся, выхватив из кобуры пистолет.
– Вы имеете полное право нажать на курок, – пытаясь усмехнуться, сказала ему Елена. – Представляю, как вы тогда меня ненавидели…
– У меня были для этого основания, – процедил сквозь зубы Дэнни, смерив девушку пронзительным взглядом темных глаз.
– Впрочем, в отличие от твоих тогдашних друзей, ты, кажется, не была доносчицей, – как будто нехотя добавил он.
Елена поежилась, но поняла, что слышит комплимент от человека, на чьих руках умерла его собственная мать.
– Папа… – начала было Елена, но замолчала, чтобы перевести дух, и лишь через несколько секунд снова заговорила, с трудом подбирая слова: – Отец рассказал мне о вас и вашей матери. Я ведь не знала, что, не будь ее, и я не появилась бы на свет. Ведь вы с ней спасли мою маму. Мне нечем отплатить вам за это, но я все равно чувствую себя перед вами в долгу…
У Дэнни дернулась щека. Он оторвал взгляд от лица девушки и стал смотреть в глубину молчаливо извивавшихся перед ним розоватых стен каньона, изъеденных тысячелетними дождями и ветрами. Елена последовала его взгляду и увидела огоньки костров, на которых беженцы готовили свой скудный ужин, готовясь разделить его с родными, близкими и новыми друзьями по несчастью. Этим обездоленным постоянно угрожали уничтожением другие человеческие существа, которым беженцы, по сути, не сделали ничего плохого. Они жили в постоянном страхе, но все равно были гораздо мужественнее, честнее и лучше тех, кто их ненавидел, скандируя джабовские лозунги.
Фермеров можно было лишить крова над головой, пытать и убивать, но их нельзя было сломить и поставить на колени.
Среди приверженцев Витторио Санторини не было и не могло быть таких мужественных людей.
– О чем ты думаешь? – негромко спросил Елену Дэнни.
Девушка хотела описать ему, что творится у нее сейчас в голове, но не находила слов. Наконец она подняла голову и молча встретилась с Дэнни взглядом.
– Я и не подозревал… – сказал он, глядя на Елену как на совсем незнакомого человека.
– Что именно?
– Я и не подозревал, что ты так похожа на свою мать.
Елена расплакалась. Ей было вновь не унять обуревавшие ее чувства. Они с Дэнни молчали, понимая все без слов. Немного успокоившись и вытерев ладонями мокрые глаза, Елена шагнула к Дэнни, и на этот раз он не отшатнулся от нее, как от прокаженной. Они стояли плечом к плечу на самой вершине плотины, как часовые, охраняющие все самое дорогое им в этом мире.
В этот краткий миг на Елену снизошло глубокое умиротворение. Она поняла, почему солдаты испокон веков воспевают не знающее границ братство по оружию людей, вместе смотрящих в глаза смерти.
Они все еще стояли, созерцая в молчании засыпающий каньон, когда начался артиллерийский обстрел. В отдалении вспыхнули похожие на светлячков огоньки. Это рвались снаряды на дне каньона.
– В укрытие! – рявкнул Дэнни. Елене не очень хотелось поджав хвост удирать от джабовских снарядов, но делать было нечего. Девушка повернулась, и тут!..
Мир вспыхнул у нее перед глазами, когда одновременно дали залп все орудия, стоявшие на плотине. Что‑то засвистело в воздухе, и Дэнни прижал Елену к бетонной стене. На просторах водохранилища за плотиной раздался взрыв, и в воздух взметнулся огромный фонтан воды. Вновь прогремели орудия. Елена вытянула шею, пытаясь рассмотреть происходящее вокруг нее, и у нее подкосились ноги. Небо потемнело от града летевших к плотине артиллерийских снарядов. Джабовские ракеты стали взрываться в воздухе, осыпая осколками дно каньона. Навстречу с плотины рванулись сверхскоростные ракеты. Озаряемая беспрерывными вспышками, густая завеса дыма заслонила горизонт. Над плотиной свистели осколки. Орудия на склонах тоже не молчали, сотрясая каньон своим грохотом.
– Я кому сказал – в укрытие1 – снова заорал Дэнни. Елена на четвереньках поползла к железной двери, но в дыму ей было ее не найти. Внезапно где‑то рядом раздался страшный грохот. Девушку опалило огнем и швырнуло о бетонную стенку. Придя в себя, она увидела, что от половины сверхскорострельных орудий в центре плотины не осталось и следа. Ракетные установки уцелели, но возле них не было видно бойцов. Только здоровенный чернокожий артиллерист в кабине самоходки по‑прежнему сидел, скорчившись над компьютером в ожидании достаточно крупной цели.
Оглянувшись, Елена увидела, что к плотине летят новые джабовские снаряды. Не колеблясь ни секунды, девушка бросилась к умолкшим ракетным установкам и стала их заряжать. Рядом с ней трудился Дэнни Гамаль. Над ними свистели снаряды, взрывавшиеся в водохранилище. Заряженные ракетные установки открыли огонь. Их компьютеры находили и сбивали вражеские снаряды, летевшие прямо на плотину.
Артобстрел внезапно прекратился, и воцарилась звенящая тишина. Елена подумала, что у нее лопнули барабанные перепонки. Она тяжело дышала, вытирая дрожащей рукой потный лоб. Ее утешало лишь то, что генерал Дэнни Гамаль тоже весь взмок и трясся как осиновый лист.
– Сегодня они дали нам жару! – наконец выговорил он.
– Молодчина! – сказала Елене появившаяся из клубов дыма Рахиль.
– Считай, ты спасла плотину! – поддержал ее вытиравший рукавом потный лоб Дэнни.
Елена не выдержала и разрыдалась. Она сама не понимала, почему сейчас плачет, но Рахиль, кажется, совсем не удивилась. Хромая, она подошла к девушке и обняла ее за плечи, Дэнни же погладил Елену по щеке и прошептал:
– Не стесняйся слез. Ты только что доказала свое мужество. Мама будет тобой гордиться.
Девушка всхлипывала, пытаясь успокоиться, и заглядывала вглубь каньона, прикидывая ущерб, причиненный обстрелом. Лагерь беженцев сильно пострадал. Горела половина палаток. Люди все еще бежали к стенам каньона, надеясь найти там укрытие. Сотни, а может, и тысячи тел лежали среди разгромленного лагеря.
Внезапно разбегавшиеся люди стали падать на землю.
Сначала Елена не поняла, что происходит, а потом закричала:
– Смотрите! Что с ними?!
Дэнни изрыгнул проклятие. Рахиль с остальными уцелевшими артиллеристами бросились к защитному снаряжению, но добрая половина комплектов погибла в огне взрывов. Защитных костюмов осталось очень мало. Дэнни схватил Елену за руку и потащил к двери, выкрикивая в коммуникационное устройство: «Газ! Они применили газ! Объявить тревогу! Надеть защитные костюмы!»
У девушки от ужаса подкосились ноги.
«Мама!» – закричала она в коммуникационное устройство раньше, чем поняла, что ей неизвестна командная частота.
Завыла душераздирающая сирена. Елена и Дэнни пробирались к двери, спотыкаясь об обломки и разбросанное снаряжение. Они были уже у самой цели, когда джабовские орудия снова открыли огонь. Озаренный пламенем бетон плотины содрогался от взрывов. Кто‑то распахнул у них перед носом дверь. Дэнни подхватил Елену и буквально швырнул ее в проем. У Елены потемнело в глазах, но она успела заметить, что сам Дэнни упал. Елена шлепнулась на бетонный пол и откатилась к дальней стене. У нее за спиной с лязгом захлопнулась дверь.
Дэнни остался снаружи! Елена стала отчаянно выкрикивать его имя.
Кто‑то подхватил девушку на руки, облачил в защитный костюм, водрузил на голову шлем и застегнул все молнии. Когда Елена пришла в себя, она увидела, что над ней склонились двое. Лицо Фила Фабрицио просвечивало сквозь щиток защитного шлема. Девушка заметила, что у него побледнела даже микротатуировка. На втором человеке был командный шлем с темным щитком.
– Генерал Гамаль пал смертью храбрых, – сказал бас коммодора Ортона.
Елена опять расплакалась, хотя в шлеме ей было не вытереть глаз и не высморкаться. Почему все должно быть именно так?! Дэнни столько пережил! Столько сделал для успеха восстания! И вот теперь он погиб, спасая ее! Разве она стоит, чтобы из‑за нее гибли такие люди! Впрочем, вскоре девушка перестала плакать. Горе улетучилось, его место заняла несокрушимая, как гранит, решимость отомстить.
Она уничтожит их всех! И хуже всего придется проклятому Санторини!

II

Саймону не приходилось раньше бывать в этом районе Мэдисона. По грязным улицам среди покосившихся домов слонялись стайки голодных дворовых ребятишек. Любой взглянувший в их потухшие глазенки видел там лишь недоверие и отчаяние. Эти дети ни во что не играли и даже не болтали между собой. Чаще всего они жались к грязным тротуарам, ковыряясь в сточных канавах, или сидели, облепив какое‑нибудь потрескавшееся бетонное крыльцо перед обшарпанной дверью очередной многоэтажки.
Следуя за проводником мимо приоткрытых дверей этих убогих жилищ, Саймон задерживал дыхание, потому что оттуда доносился смешивавшийся с вонью канализации и гниющих помоев смрад кухонь, на которых готовили что‑то невообразимое.
Саймону раньше приходилось бывать в трущобах возле космопортов. Он видел, как обитатели истерзанных войною миров, собравшись с последними силами, пытаются отстроить все заново. Но таких несчастных детей и таких жутких жилищ он не мог себе представить. Сжав кулаки, он думал о том, в какой бездонный экономический кризис всего за несколько лет рухнул весь Джефферсон.
День подходил к концу. В окнах зажглись тусклые лампочки, но на улицах не горело ни одного фонаря. Все они уже давно были разбиты праздно шатающимися подростками, срывавшими недовольство судьбой на их стеклах, не способных дать сдачи. Безработные бессмысленно бродили по улицам, как сухие листья, кружащиеся в водоворотах медленной реки. Некоторые из них уже отчаялись до такой степени, что с вызывающим видом собирались на перекрестках, обмениваясь жалобами и непонятно кому адресованными угрозами, исполнить которые им все равно никогда не хватило бы духу.
Но Саймон как раз и прибыл в Мэдисон, чтобы их воодушевить.
Всю предыдущую неделю он только этим и занимался, а сегодня вечером надеялся вкусить результаты своего труда.
Проводником Саймона была маленькая немолодая женщина. Она сказала, что ее зовут просто Мария. Она сутулилась и выглядела, как человек, потерявший всякую надежду на лучшую жизнь. С момента встречи с Саймоном в условленном месте Мария не проронила почти ни слова. Она была тощая, как старая рабочая кляча, и наверняка выглядела гораздо старше своего возраста.
Раздраженно разглагольствовавшие на перекрестках люди смотрели на Саймона с неприкрытой неприязнью, но Мария молча кивала им, и они опускали глаза. Лишь присутствие этой маленькой женщины спасало Саймона от драки с этими людьми, не понимающими, зачем чужак вторгся в их грязный квартал, унаследованный ими от того, что некогда было прекрасной планетой. Одного Саймона наверняка давно бы ограбили и убили. Спасти его было бы некому. Даже пэгэбэшники осмеливались появляться в этом районе лишь вооруженными до зубов и в количестве не менее десяти человек.
Проходя мимо баров, Саймон вдыхал сивушные пары и слышал грубый унылый хохот отчаявшихся людей, которым в жизни остается только напиться. Несколько раз он даже перешагивал через тела мертвецки пьяных мужчин, заснувших у входа в питейные заведения.
Примерно через час ходьбы они с Марией завернули за угол и наткнулись на девочку‑подростка с уже довольно развитой грудью, которая о чем‑то шепталась с ужасающе тощим, но очень высоким субъектом.
Мария замедлила шаг и так посмотрела на девочку, что та лишь что‑то пискнула и опрометью бросилась прочь.
Тощий мужчина выругался и с угрожающим видом повернулся к Марии:
– Ах ты сука! Да я же ей уже заплатил!
– Ну и дурак! Проституткам надо платить не до, а после… И вообще, убирайся с моей улицы, а то я тебе глаза повыцарапаю! И не смей здесь больше показываться! ‘
Несколько мгновений Саймон готовился к драке. Он уперся в землю ногами и широко расправил плечи, но тощий верзила смерил его взглядом и, решив не связываться с ним даже из‑за денег, свернул в ближайший темный переулок, ругаясь под нос на чем свет стоит.
Мария запрокинула голову и взглянула на Саймона из‑под полуприкрытых век.
– Да он бы тебя убил! – обронила она.
– Еще неизвестно, кто кого, – ответил Саймон.
– Ну да, наверное, – через мгновение согласилась Мария, в свою очередь смерив Саймона оценивающим взглядом. – Ну пошли. Уже совсем рядом.
Она провела Саймона вдоль по улице в ту сторону, куда убежала девочка. Наконец она распахнула дверь между заколоченным бакалейным магазином и странным заведением, сочетавшим в себе функции прачечной самообслуживания и игорного дома; Из него раздавался гул стиральных машин, а возле окон неряшливые женщины со злыми лицами и неопрятного вида мужчины резались в карты и кости.
Войдя в дверь, Саймон оказался на узкой лестнице. На втором этаже была только одна дверь над прачечной. Возможно – кладовка. Поднявшись вслед за Марией на третий этаж, Саймон оказался в длинном коридоре с множеством обшарпанных дверей. Мария зашла в третью дверь от конца коридора. Оказавшись внутри, Саймон обнаружил там девочку с улицы, которая, увидев его, снова залилась краской.
– Чего стоишь? Готовь ужин! – прикрикнула на девочку Мария.
Та закатила глаза и исчезла на кухне.
Саймон не знал что и сказать. Мария тоже молчала и даже закрыла глаза, но Саймон все равно успел заметить, как в них блеснули слезы.
Немного успокоившись, Мария взглянула в грустные глаза Саймона:
– Она совсем неплохая девочка… Просто… Просто мы уже дошли до ручки… Но ведь я же прогнала этого мерзавца… – У Марии явно подступил к горлу комок.
– Я все понимаю, – сказал Саймон. – У меня у самого – дочь. Лишь на пару лет старше.
– Значит, ты действительно знаешь, каково это – растить дочерей! – Мария сокрушенно покачала головой и вздохнула.
Отогнав печальные мысли, она деловито заявила:
– Нам придется немного подождать. Если хочешь пить, могу предложить воду. Больше у нас ничего нет… А если хочешь присесть, бери стул. Только осторожно. Они почти все ломаные… Я сейчас!
Усевшись, Саймон стал изучать комнату с информационным экраном правительственного образца и парой выцветших репродукций на стенах. Репродукции изображали картины религиозного содержания, а информационный экран явно был выдан местным отделением ДЖАБ’ы, заботящимся о пропаганде идей своей партии среди народных масс. Мебель здесь стояла разношерстная, дешевая и неоднократно ремонтировавшаяся, но комната была хорошо прибрана, а полы – недавно помыты. В отличие от своих соседей Мария еще не до конца опустилась.
Саймон с уважением подумал о ней. Эта женщина удерживала себя и своих детей от полного падения лишь своей силой воли. Увидев, как ее малолетняя дочь торгует своим телом на улице, она, конечно, получила сильный удар, особенно болезненный оттого, что этот позор произошел на глазах приглашенного к ним в дом незнакомца. Вскоре Мария вернулась с кухни, где эта самая дочь деловито хлопала дверцами шкафов и стучала посудой, изображая бурную деятельность в надежде умилостивить разъяренную мать.
– У нас нет льда, – сказала Мария, протягивая Саймону стакан, – но кувшин с водой стоял в холодильнике.
Саймон кивком поблагодарил Марию и отпил глоток воды. Затянувшееся молчание уже грозило Стать неловким, но тут в дверь особым образом постучали. Мария взглянула на Саймона, который поднялся со стула и встал так, чтобы его было не видно из прихожей.
– Заходите, – сказала кому‑то Мария. – У нас мало времени…
Внезапно она охнула. Саймон шагнул вперед и увидел, что побледневшая женщина не сводит глаз с одного из вошедших мужчин.
– Ты жив! – вскрикнула она, задыхаясь и держась за сердце.
Молодой человек, на которого глядела Мария, бросился к ней:
– Да, да, мы с дядей Филом живы. Только нам нельзя было об этом говорить…
У Марии задрожали губы. Она заключила юношу в объятия, не замечая слез, текущих по ее лицу. Дочь Марии появилась из кухни с тарелкой жареного хлеба и сыра. Увидев молодого человека, которого сжимала в объятиях мать, девочка выронила блюдо из рук. Блюдо разлетелось вдребезги, а девочка повисла на шее своего брата. Они были так похожи друг на друга и на свою мать, что в степени их родства не приходилось сомневаться. Саймон понял, что присутствует при воскресении считавшегося погибшим сына. Судя по его изможденному виду, ему посчастливилось вернуться живым из какого‑то лагеря смерти.
Вместе с молодым человеком в квартиру Марии зашли еще два незнакомца. Когда буря радости немного улеглась, один из них сказал:
– Не будем забывать о делах. Сегодня очень важный день. Так что давайте быстренько перекусим и обсудим то, зачем мы пришли.
Мария взяла себя в руки, улыбнулась сыну и даже дочери, вытерев краем платья ее заплаканное личико.
Через пять минут, проглотив все, что им могла предложить хозяйка на крошечной, но уютной кухне, собравшиеся приступили к разговору о том, что больше всего их волновало. Однако не успели они начать разговор, как коммуникатор Саймона издал тревожный сигнал.
– Что случилось?! – встревоженно спросил он.
– Газовая атака! Против нас применили химическое или биологическое оружие. Пока не знаю! Я приказала всем спуститься в убежища, но их так мало!.. Люди умирают тысячами!..
В звучавшем из динамика любимом голосе слышалось столько боли, что у Саймона защемило сердце.
В этот момент раздался тревожный сигнал на другой частоте.
– Нам приказали убираться из ангара! – сообщил мужской голос. – Линкор грузят на тяжелый челнок…
С громким гудением заработал информационный экран в комнате. Он издавал звуки, предваряющие правительственное сообщение. При этих сигналах население Джефферсона должно было бросать все и бежать к экранам.
На экране появилась студия в президентском дворце. На возвышении в центре студии стоял сам Витторио Санторини. Стена у него за спиной была расцвечена желто‑зелеными джабовскими знаменами.
– Возлюбленные братья и сестры! – вкрадчиво начал Санторини. – Мы собрались сегодня вечером, чтобы отпраздновать окончательную победу над кровожадными фермерами‑террористами. Довольно с нас страха! Довольно нас убивали! Клянусь вам, что очень скоро добропорядочным джефферсонцам больше нечего будет бояться!
Сегодня наш отважный линкор раздавит последних бунтовщиков, и на нашей любимой планете вновь воцарятся мир и спокойствие. На ней больше не будет вооруженных до зубов фермеров‑убийц. Они больше не будут стрелять и взрывать бомбы! Преследовавшему нас столько лет кошмару придет конец!..
Саймон больше не слушал.
– Боже мой! – прошептал он.
– Вот скоты! – воскликнул вновь обретенный сын Марии.
– Красный Лев! Ты слышишь меня?! – крикнул в коммуникатор Саймон.
– Да, слышу, – глухо ответила через искажающий ее голос динамик Кафари.
– К вам везут линкор! Он прилетит на челноке. Сколько у тебя людей?
– Не знаю, но думаю, мало. Нас обстреляла артиллерия, а потом сразу пустили газ. Большинство моих бойцов погибло. А те, на ком защитные костюмы, не могут пробираться к нам по скалам, чтобы их не порвать.
– Дэнни больше нет, – дрогнувшим голосом добавила Кафари. – Он погиб, спасая нашу девочку…
Саймон сжал край стола побелевшими пальцами до боли в суставах.
– Я не знаю, сколько нас уцелело, – отчаянно продолжала Кафари. – У нас было слишком мало защитных костюмов… Со мной всего два человека. Мы включили сирены газовой тревоги, но неизвестно, сколько людей успело добежать до убежищ…
– Наши камеры показывают только трупы, – всхлипнув, добавила она. – Множество трупов… А сейчас нас опять обстреливает артиллерия… Никто не может сказать, сколько продлится этот обстрел!
Все родственники Кафари, а значит, все близкие Саймона на этом свете жили в Каламетском каньоне. При мысли об этом ему стало физически плохо. Он с трудом отгонял от себя неистовое желание голыми руками разорвать на куски Витторио Санторини и его приспешников. В квартире Марии царило зловещее молчание: тщательно подготовленный план действий только что разлетелся на куски, как выпавшее из рук девочки блюдо.
– У нас осталось мало артиллеристов, – упавшим голосом добавила Кафари. – Теперь пэгэбэшники могут ворваться в каньон, и никто не сделает по ним ни выстрела.
– Они к вам не полезут, – мрачно сказал Саймон. – Они отправят туда «Блудного Сына». Хоть он и ничего не видит, ему достаточно тепловых датчиков, чтобы расстрелять оставшихся в живых. Витторио Санторини наверняка прикажет ему сровнять с землей все строения в каньоне, чтобы добить тех, кто спрятался в убежищах…
Проговорив это, Саймон понял, что ему нужно сделать, и у него опять защемило сердце. Почему только он не послал линкору код самоуничтожения в тот самый момент, когда вновь оказался на Джефферсоне?! Ведь без этой страшной боевой машины главарь ДЖАБ’ы вряд ли бы решился атаковать газом Каламетский каньон… Выходит, он, Саймон, повинен в смерти пятисот тысяч человек!
Саймон не мучился так даже после пережитого на Этене. Он ничего не сделал для того, чтобы защитить самых близких ему людей от биохимического оружия джабовского главаря, который сейчас разглагольствует на экране о прекрасном мире, свободном от каламетской заразы! С горящими глазами он называет беженцев, запертых в Каламетском каньоне, «врагами цивилизованного человечества», а их трупы в то время остывают в холодных лучах обоих спутников Джефферсона!
Мертвым уже не поможешь, но Саймон еще мог спасти живых. Добрую половину своей жизни он командовал «Блудным Сыном» и привык считать его своим другом. Однако теперь – когда от его решения зависела жизнь людей, уцелевших в Каламетском каньоне, оставшихся в живых фермеров, спрятавшихся в укрепленных каньонах Дамизийских гор, и миллионов бойцов городского сопротивления – это решение далось ему очень просто.
Саймон взял коммуникатор, настроился на нужную частоту и передал код, который хранил в памяти с того самого момента, когда начал командовать «Блудным Сыном. Этот код разрушит электронный мозг линкора и прекратит его существование! Саймон зажмурился. Он скорбел о погибшем друге и проклинал тех, кто превратил защитника человеческих миров в орудие уничтожения. Собравшиеся благоразумно хранили молчание.
Наконец Саймон решился связаться с Кафари.
– Ты слышишь меня? – сдавленным голосом проговорил он. ,
– Да. Мы видим линкор. Его челнок только что приземлился у в хода в Шахматное ущелье. Линкор выехал из челнока и двинулся в нашем направлении. Джабовцы отступают…
– Что?! – в ужасе воскликнул Саймон. – Линкор , едет?!
– Да. Он уже почти преодолел Шахматное ущелье. Скоро он будет в Каламетском каньоне.
Саймон заметил бледное как смерть лицо Марии только тогда, когда она тронула его за руку. ! – Что‑то не так? – озабоченно спросила она.
Саймон взглянул женщине прямо в глаза и не своим голосом произнес:
– Код самоуничтожения изменен. Мне не остановить линкор!
– Ты что, можешь уничтожить его?! Да кто же ты такой?!
– Меня зовут Саймон Хрустинов. Я командовал этой машиной.
Убиравшая со стола дочка Марии уронила очередную тарелку.
– Но ведь ты совсем не… – начала было Мария, но осеклась, пристально разглядывая лицо Саймона, к которому тот и сам еще не привык.
– Ну да, конечно! – прошептала Мария. – Катастрофа. Упавший аэромобиль… Тебе перешили лицо?!
Саймон молча кивнул.
– И теперь ты не можешь уничтожить линкор? Он покачал головой.
– Боже мой!..
В комнате царило молчание. А чем могли помочь эти люди в борьбе с врагом, только что умертвившим полмиллиона человек?!
Наконец Саймон снова связался с Кафари:
– Красный Лев, вы можете эвакуироваться?
– Нет. Снаряды попали в наши аэромобили. Их обломки еще горят. А среди скал мы порвем защитные костюмы. Нам некуда бежать.
Они заперты в тупике каньона, и к ним приближается сухопутный линкор 20‑й модели! Ну почему все не может быть хотя бы так, как на Этене, где они с «Блудным Сыном» сражались против врагов вместе?!
– Код самоуничтожения изменен, – чужим голосом проговорил Саймон.
– Я так и поняла, – ответила Кафари и добавила два слова, от которых у Саймона побежали мурашки по коже: – Отомсти за нас, пожалуйста!
– Клянусь, что так и будет, – прошептал он. – Помни, что я очень тебя люблю… И поцелуй за меня нашу дочь…
Окончив связь, Саймон остекленевшими глазами оглядел маленькую комнату. На экране еще зачем‑то разевал рот Витторио Санторини.
Бойцы городского сопротивления удивленно смотрели на Саймона, а Мария прошептала:
– Ты ведь говорил с коммодором Ортоном? Он что, женщина?
Саймон молча кивнул.
– Это твоя жена? – тихо задала следующий вопрос Мария.
Саймон опять отрешенно кивнул.
– Значит, Кафари жива? – радостно воскликнула Мария.
– Пока… – ответил Саймон и не узнал собственный голос.
– Кафари Хрустинова когда‑то спасла лучшего президента этой поганой планеты, – неожиданно взорвалась Мария, – а мы, выходит, позволим этому недоноску ее убить?!
С этими словами она ткнула пальцем в еще квакавшего что‑то с экрана Санторини.
Взглянув на Марию, Саймон даже испугался адского пламени, вспыхнувшего у нее в глазах.
– Хватит распускать нюни! – воскликнула маленькая женщина. – Надо что‑то делать!
Саймон молча смотрел в лица собравшихся в комнате, пытаясь понять, что способны вынести эти люди. В какой‑то момент ему показалось, что его товарищи похожи на тех, с которыми он давным‑давно защищал Джефферсон от другого врага.
Саймон позабыл о слезах. Его сердце обратилось в камень.
Яваков человеку не понять, но они – грозный и достойный уважения противник. А кто сейчас перед ним?! Витторио Санторини и его приспешники! Да это же просто ничтожный сброд!
– Довольно разговоров! – сказал Саймон. – Пора действовать!..

III

Меня отправили в бой! Мой электронный мозг пришел в такое смятение, что перегреваются связанные с ним психотронные схемы. Я могу составить длинный список причин, по которым считаю нынешний приказ неразумным. Мои познающие процессоры начинают анализировать причины, формулировать возражения и выносить срочные предупреждения. Тем не менее мне не придумать ни одного веского аргумента, который убедил бы Витторио Санторини не отправлять меня в бой до окончания ремонта. Он все равно не согласится ждать ни часа. Мои гусеницы и орудия уже в порядке, а больше президента Санторини ничего не интересует…
По крайней мере, теперь я точно знаю, в чем заключается мой долг. Я выполню полученный приказ в меру своих ограниченных способностей. Теперь я – неисправный механизм, вслепую ползущий в сторону опаснейшего противника, уже не раз доказавшего свою изобретательность в стремлении любой ценой меня уничтожить. Я буду двигаться вперед до тех пор, пока в моих электронных контурах теплится хотя бы слабая . искра энергии. Я уничтожу противника или погибну. В принципе у нас с врагами одна и. та же задача. Разница только в нашей способности ее выполнить. Я не вижу противника.
Он же прекрасно видит мой корпус весом в четырнадцать тысяч тонн.
По моему приказу челнок транспортирует меня к входу в Шахматное ущелье через всю долину реки Адеры. Долина безжизненна. В воздухе нет аэромобилей, а на земле – машин. Я вижу лишь пустынные поля по берегам Адеры и вьющуюся рядом с рекой дорогу.
Мне лететь еще пятьдесят километров. Трудно представить себе что‑нибудь сложнее сражения в Дамизийских горах. Высадившимся в Каламетском каньоне явакам не хватило времени, чтобы в нем укрепиться. Не успели они моргнуть и глазом, как я уже добрался до них и стал крошить, как картошку. Бойцы же коммодора Ортона окапывались в каньоне целую неделю, и сейчас мне крайне не хочется вкушать результаты их труда.
Я лечу медленно. Тяжелый челнок, который меня несет, очень стар – еще старше меня, – и по горизонтали он перемещается гораздо медленнее, чем по вертикали. Он развивает ничтожные сто километров в час, и мне предстоит лететь еще тридцать минут.
После четырех минут тринадцати секунд моего полета Витторио Санторини прерывает вещание на всех военных и коммерческих каналах. Джефферсон ждет незапланированное выступление президента. Санторини будет говорить из студии, находящейся в бункере под президентским дворцом. Сейчас он соглашается на выступления и пресс‑конференции только там. Что поделать, президент Джефферсона панически боится покушений на собственную персону!
Санторини, как обычно, начинает говорить кротким голосом. Но все знают, что его речи обычно заканчиваются яростными призывами к насилию, за которыми следуют очередные катастрофы и потрясения.
Мне кажется, что президент снова задумал недоброе. Впрочем, в серьезности его намерений не приходится сомневаться. Под горящими глазами у него залегли глубокие тени как у человека, принявшего очень важное решение.
Я с содроганием «созерцаю» электронное изображение находящегося где‑то далеко Витторио Санторини, но не вижу вокруг себя ничего, кроме расплывчатых пятен теплового излучения.
– Возлюбленные братья и сестры! – шепчет Санторини в микрофон. – Мы собрались сегодня вечером, чтобы отпраздновать окончательную победу над фермерами‑террористами. Довольно с нас страха! Довольно нас убивали! Клянусь вам, что очень скоро добропорядочным джефферсонцам больше нечего будет бояться! Сегодня наш отважный линкор раздавит последних бунтовщиков, и на нашей любимой планете вновь воцарятся мир и спокойствие. На ней больше не будет вооруженных до зубов фермеров‑убийц. Они больше не будут стрелять и взрывать бомбы! Преследовавшему нас столько лет кошмару придет конец! Мятеж будет подавлен сегодня же вечером. Довольно проявлять милосердие к коварному врагу! Чаша нашего терпения переполнилась и мы нанесли решающий удар!
Да, да, друзья мои, удар уже нанесен. Тридцать две минуты назад мы уничтожили почти всех террористов в Каламетском каньоне. Теперь в дело пойдет наш отважный линкор. Он будет сражаться за нас с вами и разрушит все уцелевшие лагеря террористов, раздавит все берлоги, в которых уцелевшие преступники скрываются от правосудия. Он будет давить их день за днем, чтобы на нашей прекрасной планете не осталось ни следа от этих кровожадных убийц. Он защитит от них нас и наших детей!
Однако, очистив от злодеев Джефферсон, мы не остановимся. Ведь они не только оскверняли наши землю, воду и воздух, но и распространили культ насилия на другие миры. И теперь, любуясь звездным небом, мы содрогаемся при мысли о том, что где‑то там вдали притаилась смерть.
Мы найдем и уничтожим террористов, где бы они ни притаились. Мы не потерпим укрывательства этих опасных маньяков правительствами других миров. Друзья наших врагов станут нашими врагами, и я не завидую их участи. Мы будем сражаться, пока не убьем последнего фермера во Вселенной! Куда бы ни скрылись эти преступники, наш линкор их найдет. Он найдет их и на Мали, и на Вишну. На Мали мы будем взрывать их жилища, чтобы они корчились, задыхаясь метаном. На Вишну мы сожжем их притоны вокруг космопорта и казним тех членов правительства, которые потворствовали этим бандитам и убийцам. Наш священный долг – выжечь каленым железом эту заразу во Вселенной. Почему?!.
– Да потому, что мы должны отомстить!!! – взревел, наклонившись к самому микрофону, Санторини.
Его вопль разнесся по информационной сети. От него задрожали стекла в домах, и подпрыгнули в креслах члены Объединенного законодательного собрания.
– Да, друзья мои, мы должны отомстить! – маниакально вращая глазами, продолжал орать Витторио Санторини. – Отомстить за смерть наших отважных полицейских, наших судей, государственных служащих и ученых! Террористы пролили уже столько нашей крови, что настал час утопить их в ней!
Сенаторы и депутаты Законодательной палаты, заседающие сегодня в разных зданиях, в этот момент все они как один повскакали с мест и разразились аплодисментами. Президент вещает с видом вдохновленного свыше пророка. У него сверкают глаза. Воздев руки к небу, он вопит:
– Кровь за кровь! Мы утопим в крови проклятых мятежников!
Сенаторы и депутаты Законодательной палаты отвечают на вопли президента торжествующим ревом, они что‑то орут и стучат кулаками по столам.
– Мы вырвем с корнем фермерскую заразу, осквернившую наш мир! Мы перебьем их всех как бешеных собак! А когда их не станет, мы наконец закончим наши реформы. Этого момента мы ждали двадцать лет. Наконец‑то на нашей планете воцарятся мир и благополучие. Никто не будет больше голодать! Никому ни в чем не будет недостатка! Какой прекрасный мир мы построим на зависть остальному человечеству! Мы войдем в историю как люди, создавшие цветущий рай на опаленных огнем войны руинах…
Лишь теперь я понял, что Витторио Санторини искренне верит в эту несусветную чушь. Он действительно считает, что можно построить идеальный мир! Люди вроде Сара Гремиана следуют за ним ради власти и почета. Других интересуют только деньги. Санторини же искренне верит в то, что безумные законы, которые принимаются на Джефферсоне, осчастливят население этой планеты.
Коммерческие станции одновременно показывают происходящее в студии президентского дворца и в джефферсонском парламенте.
– Мы сметем единственное препятствие на нашем пути к счастью и благополучию! Еще одно, последнее усилие, и на нашей планете воцарятся!..
Витторио Санторини продолжает свою речь, но на канале экстренной связи раздается хриплый голос Сара Гремиана:
– Линкор, ты меня слышишь?
– Так точно!
– Ты еще не прибыл на место?
– Я прибуду туда примерно через двенадцать минут и одиннадцать секунд.
– Давай быстрее! – озабоченным тоном командует Гремиан.
– Челнок летит полным ходом.
– Разверни его боком и включи его главные двигатели. Ты будешь на месте через две секунды!
– Я свалюсь вниз. Зажимы не выдержат четырнадцать тысяч тонн, если я окажусь боком к земле.
– Короче, лети полным ходом! Ситуация осложнилась, и надо уничтожить главарей мятежа, пока они не нанесли ответный удар!
Сар Гремиан явно волнуется. Начальник Сил внутренней безопасности Джефферсона прерывает связь без каких‑либо объяснений, а я по‑прежнему лечу вперед со скоростью сто километров в час. Увы, но законы физики мне не подвластны. Я всего лишь сухопутный линкор и не умею творить чудеса. Они – удел моих создателей и богов, которым они молятся.
Когда я преодолел половину равнины реки Адеры, день уже подходил к концу. Мои тепловые датчики не различают никаких подробностей на склонах Дамизийских гор. Яркие тепловые пятна и темные тени на скалах сливаются в бессмысленный калейдоскоп. А ведь в этих скалах уже четыре года скрывается целая армия повстанцев. Я извлекаю из памяти изображения, записанные мною во время освобождения Каламетского каньона от яваков, и сличаю их с нынешними показаниями тепловых датчиков. Картина немного проясняется, хотя, конечно, мне хотелось бы видеть все это своими глазами.
Огненные вспышки в районе Шахматного ущелья говорят о том, что там ведет огонь артиллерия. С высоты полета мне видны яркие полосы в долине Адеры. Это, скорее всего, пожары после взрывов снарядов, посланных в ответ на артобстрел повстанческой артиллерией.
Джабовские ракетные установки продолжают вслепую обстреливать Шахматное ущелье и лежащий за ним Каламетский каньон в надежде накрыть позиции повстанцев, а те ведут прицельный огонь из‑за скал по обеим сторонам ущелья. Правительственные войска несут страшные потери. Мне видны ослепительные вспышки там, где только что стояло несколько их тяжелых орудий.
Прошло всего несколько секунд, и я понял, чем объясняется интенсивное тепловое излучение в лагере правительственных войск и вокруг него. Сначала я думал, что повстанцы накрыли его напалмом, но вскоре понял, что ошибаюсь. Тепловое излучение исходит не от огня. Это греются двигатели военных автомобилей, направляющихся прочь от Шахматного ущелья. Некоторые из них уже довольно далеко и несутся прочь по шоссе. Это так удивительно, что семь с половиной секунд я провожу в полном замешательстве.
Правительственные войска отступают от Шахматного ущелья! Они бегут с поля боя словно в панике. Я с минуты на минуту ожидаю появления из ущелья преследующих их повстанческих подразделений. Но оттуда никто не появляется. В районе Шахматного ущелья лишь свистят снаряды. Пока основная масса правительственных войск отступает, их артиллерия продолжает обстреливать каньон. Я не вижу смысла ни в этом отступлении, ни в продолжении артобстрела. Скоро на поле боя появлюсь я и ворвусь в ущелье. Зачем нашим артиллеристам подставлять себя под прицельный огонь повстанцев, если через полчаса я сделаю за них всю работу?!
А зачем они отступают?! После моего прибытия правительственным войскам в долине Адеры уже ничего не будет угрожать. Я собью снаряды повстанческой артиллерии и уничтожу их орудия. Куда же бегут наши солдаты в тот момент, когда победа практически у них в руках.
Я пытаюсь связаться с Саром Гремианом, но он мне не отвечает. Это меня настораживает и я прихожу в полную боеготовность, еще не приземлившись в заданной точке. Сар Гремиан по‑прежнему не отвечает на мои запросы, а правительственные войска уже отошли на целых десять километров от Шахматного ущелья, где осталась только артиллерия, стреляющая теперь по Каламетской плотине и водохранилищу. Бойцы Ортона почему‑то больше не отстреливаются. Это тоже меня беспокоит. Партизаны слишком искусны, чтобы не стрелять по практически не защищенным целям, и слишком упорны, чтобы сдаться без боя.
Мой челнок наконец поравнялся с правительственными войсками, запрудившими по всем дорогам, ведущим прочь от Шахматного ущелья. Я уже слышу грохот тяжелой артиллерии и свист снарядов.
Мне не разобрать особенности местности, над которой я лечу. Мои коротковолновые тепловые датчики, как назло, тоже вышли из строя, и теперь я воспринимаю только тепловое излучение на средних волнах. Скалы мне кажутся яркими пятнами света, а дома и деревья – едва различимыми мимолетными тенями.
Наконец меня вызывает Сар Гремиан.
– Линкор, ты на месте?
– Только что прибыл.
– Отлично! Приземляйся и готовься прорывать минное поле у входа в Шахматное ущелье! А я прикажу нашим артиллеристам отступать за остальными.
– А почему они отступают?
– А ты что хочешь, чтобы я погубил наших последних солдат?! – рычит Сар Гремиан. – Слезай с челнока и вперед!
Приземлившись и освободившись от зажимов, я съезжаю на землю. Артобстрел внезапно прекращается. Эхо последних выстрелов отражается от заснеженных вершин и улетает в голубое небо. Артиллеристы спешно рассаживаются по машинам и уезжают вслед за своими товарищами. Я остаюсь один перед лицом грозного противника. Меня ждет смертельная схватка… Жаль, что у меня нет командира!
Нет! Не время вспоминать о Саймоне!
Я начинаю осторожно двигаться в сторону Шахматного ущелья. В довершение всего некоторые из систем моего вооружения начинают чудить. Они то включаются, то выключаются, и теперь я не знаю, на какие из них можно положиться. Есть от чего прийти в отчаяние!
Но я ведь сухопутный линкор Кибернетической бригады! Еще ни один линкор не отказывался выполнять задание, если был способен хотя бы двинуться с места! Еще ни один сухопутный линкор не сдавался! Нас нельзя сломить, нас можно только уничтожить!
Я подъезжаю к входу в Шахматное ущелье, которое мне необходимо форсировать. Ну вот и вражеская территория. Мои передние сверхскорострельные орудия и минометы открывают огонь по дороге. Проверяя каждый квадратный метр поверхности на наличие мин, я медленно двигаюсь между узкими скалами. В любой момент может заговорить повстанческая артиллерия, но пока все тихо. Я уже преодолел ущелье, а мне никто так и не оказал сопротивление. Это совсем не похоже на коммодора Ортона, хотя тому уже и не раз удавалось меня перехитрить.
Наконец я замечаю орудия повстанцев, и мне все становится ясно. Они молчат, потому что из них некому стрелять. Нет, их расчеты не бежали с поля боя. Они лежат возле орудий в позах, красноречиво говорящих о том, что они умерли не своей смертью. Судя по температуре трупов, смерть наступила тридцать – сорок минут назад, не позже. По кому же тогда стреляла правительственная артиллерия, когда я совсем недавно подлетал к ее позициям?!
Впрочем, я должен уничтожать любое вражеское оружие и снаряжение. Мои сверхскорострельные орудия разносят на куски пушки повстанцев. Не успели их обломки рухнуть на землю, как я преодолел последний крутой поворот на пути к Каламетскому каньону. Переехав через покачнувшийся под моей тяжестью мост над Адерой, я оказался в каньоне и остановился.
Я замер на месте не потому, что мне нужно изучить раскинувшуюся передо мной местность. Она достаточно хорошо известна мне еще со времен сражения с яваками, и я могу сравнивать ее нынешнее тепловое излучение со сделанными тогда видеозаписями.
Нет! Я остановился не из‑за этого. Я стою,, а по мне никто не стреляет. Чему же тут удивляться?! Ведь в каньоне не осталось ни одной живой души!
Секунды летят одна за другой, но я их не считаю. Мне не до того. Вместо секунд я считаю трупы. Их тысячи, десятки тысяч! Дно каньона завалено человеческими телами. При виде этого зрелища в глубине моего электронного мозга непроизвольно зарождается импульс, от которого конвульсивно дергаются стволы всех моих орудий. Мне неизвестны причины, породившие этот импульс. Я вижу лишь трупы моих врагов и не знаю причины их смерти. Кроме того, мне непонятно, зачем здесь я. Бунтовать‑то больше некому!
Не успел я об этом подумать, как со мной на связь снова вышел Сар Гремиан.
– Почему ты стоишь? – требовательно спрашивает он.
– А куда мне ехать? Мятеж подавлен. Противник уничтожен.
– Ничего подобного! Их коммодор жив и где‑то прячется. Смотри, как бы он не заманил тебя в ловушку! Мы знаем, что у него есть вакцина и защитные комплекты с Вишну. В каньоне наверняка полно артиллеристов в защитных костюмах. Нет, мятеж еще не подавлен, но ты должен это сделать. За работу!
Я не двигаюсь с места.
– Чем вы умертвили мирных жителей в каньоне?
– «Мирных жителей»?! – язвительно расхохотался Сар Гремиан. – В Каламетском каньоне нет и не может быть мирных жителей. Объединенное законодательное собрание приняло закон, объявляющий Каламетский каньон зоной военных действий, и президент Санторини его подписал. Верные законному правительству граждане должны были покинуть каньон еще неделю назад. Все оставшиеся в нем – мятежники, убийцы и террористы.
Мне трудно поверить в то, что младенцы и малые дети могут быть убийцами и террористами, однако я вижу очертания огромного количества детских трупиков. Джефферсонские парламентарии могут принимать сколько угодно законов, а Витторио Санторини может подписывать их хоть всю ночь, но солнце не позеленеет от того, что он подпишет бумагу, объявляющую его зеленым. Если закон объявляет младенцев террористами, это еще не значит, что они могут стрелять и кидать гранаты.
При этих мыслях в моих психотронных системах зарождаются опасные процессы. Боюсь, как бы они не повлияли на мою способность принимать самостоятельные решения. Сейчас не время для перезагрузки моего электронного мозга, после которой я на некоторое время стану совершенно беспомощным. На Джефферсоне нет никого, кто смог бы взять на себя управление всеми функциями сухопутного линкора 20‑й модели. Следовательно, я должен любой ценой избежать перезагрузки. И все‑таки моим контурам и процессорам как будто слышится настойчивый шепот: «Солнце никогда не позеленеет, а дети – не станут террористами».
Сар Гремиан так и не ответил на мой вопрос, и я снова задаю его:
– Как вы умертвили людей в этом каньоне?
– Не твое собачье дело! Ты‑то, кажется, цел и невредим! Вот и радуйся, что мы перебили полмиллиона террористов, каждый из которых не задумываясь подорвал бы тебя!
– Ветер вынесет отравляющие вещества за пределы каньона. Смерть угрожает не только фермерам в других каньонах, но и жителям поддерживающих ДЖАБ’у городов. Моя основная задача – защищать Джефферсон. Если вы применили вещества, угрожающие жизни на, селения близлежащих городов, я автоматически буду считать вас своим противником.
– Что ты несешь?! – орет Сар Гремиан. – Ты что, совсем спятил?! Твоя задача – найти и уничтожить уцелевших террористов! А ну быстро вперед!
Я не двигаюсь с места.
– Я не тронусь с места, пока не получу ответа на поставленный мною вопрос или не соберу достаточно информации, чтобы ответить на него сам.
Сар Гремиан изрыгает поток ругательств. Немного успокоившись, он раздраженно говорит:
– Ну ладно, упрямая, тупая жестянка! Слушай! Никому ничего не угрожает, потому что использованное паралитическое вещество действует только сорок пять минут. Оно изготовлено на основе вируса, закупленного на черном рынке на Вишну. Мы заплатили кучу денег за быстродействующий и быстроразлагающийся вирус. Он поражает слизистую оболочку легких и парализует нервную систему. Этот вирус не размножается и существует в воздухе не более сорока пяти минут, а за это время ветер не донесет его ни до одного окрестного города. Это очень удобное, безопасное и эффективное оружие. Ясно?
Судя по развернувшейся передо мной картине, это оружие действительно эффективно.
В остальном же мне придется поверить Сару Гремиану на слово. Ведь у меня нет возможности проверить истинность его заверений. Поэтому я начинаю осторожно двигаться вперед. В каньоне царит зловещая тишина. Датчики движения замечают лишь ветер в растительности, выделяющейся темной массой на фоне разогретых солнцем скал. Пастбища пустынны. Их четвероногие обитатели неподвижно лежат вместе с людьми, которые за ними ухаживали.
Гибель скота… Несобранный урожай… Грядущей зимой Джефферсону угрожает страшный голод. ДЖАБ’а, похоже, абсолютно не в силах предвидеть последствия своих действий. Даже прослужив сто двадцать лет человечеству, я не понимаю логики своих создателей и в первую очередь правящих ими политиков…
Я долго еду по дну каньона, не встречая на своем пути ничего, кроме трупов, пустынных полей и безлюдных ферм. Из домов поступает энергетическое излучение обычных бытовых электроприборов. Коммуникационные устройства повстанцев молчат. Нигде не заметно признаков тяжелой артиллерии.
Если коммодор Ортон напичкал каньон пушками, то они очень хорошо замаскированы. На его месте я бы сейчас не показывался. Ведь я не могу без конца оставаться в каньоне и мне не уничтожить противника, которого я не вижу! Когда я уеду, коммодор или занявший его место командир повстанцев сможет переместить свою уцелевшую артиллерию, куда ему заблагорассудится, и использовать ее по своему усмотрению.
Покончить с повстанческой артиллерией я могу, только превратив обстрелом в щебень все склоны каньона и его дно. Для этого мне придется расстрелять весь свой запас крупнокалиберных снарядов и превратить скалистую гряду в радиоактивную пустыню на следующие десять тысяч лет. Ветер разнесет радиоактивную пыль по окрестностям, а воду в реках Каламет и Адера никто не сможет пить несколько тысячелетий.
Это неприемлемо. Но и оставить здесь противника с артиллерией, способной уничтожить любые боевые резервы, включая меня самого, я не могу. Если я возьму под стражу плотину, уничтожу крупнокалиберные орудия коммодора Ортона и большую часть его снаряжения, правительственные войска, убежавшие от смертельного вируса, смогут вернуться и прочесать все склоны каньона, которые мне сейчас не видно. Это не лучший вариант, но ничего другого мне сейчас не придумать. Надо только постараться уцелеть, чтобы претворить в жизнь этот план. За сто двадцать лет действительной службы я ни разу не испытывал таких глубоких сомнений в собственной способности выполнить порученное задание.
Это очень неприятное чувство.
Кроме того, настойчивый внутренний голос продолжает нашептывать мне, что за это задание вообще не стоило браться.
Я отгоняю эти опасные мысли и, согласно приказу, двигаюсь вслепую вперед.
А что мне еще остается делать?

IV

Саймон включил коммуникационное устройство:
– Говорит Черный Лев! Как меня слышите? Прием!
– Слышу вас хорошо, – тут же ответил Стефан Сотерис.
– Вы видели выступление Санторини?
– Так точно! Ждем ваших приказов!
– Чем вы можете порадовать президента Джефферсона и когда?
– У него с потолка посыплется штукатурка. Приступаем через две минуты!
Саймон переключил частоту и связался с Эстебаном.
– Слушаю вас! – немедленно ответил тот.
– Сейчас мы устроим фейерверк. Нельзя дать джабовцам опомниться. Ударьте по отделениям ПГБ, пока эти сволочи еще таращатся на экраны! И немедленно приступайте к выполнению плана «Альфа‑3»! Мне нужны самые влиятельные члены джефферсонского парламента. Живыми! Обязательно найдите спикера Законодательной палаты и председателя Сената! Приступайте и пусть Мэдисон содрогнется! Дадим понять, что с нами шутки плохи! Пусть горожане возводят баррикады на перекрестках главных улиц и удерживают их любой ценой! Нельзя допустить массовых беспорядков! Чтобы свергнуть ДЖАБ’у. не обязательно разрушать полгорода!.. Захватите все крупные студии информационного вещания. Отправьте туда ваших бойцов вместе со студентами. Пора кое‑что сообщить джефферсонцам!
– Будет исполнено!
Витторио Санторини все еще красовался на экране, не подозревая, что сейчас произойдет. Саймон повернулся к Марии:
– Выводите на улицы ваших людей! Пусть следят за порядком. А вы отвезите меня к главной студии информационного вещания. Пусть ваша дочь тоже поедет с нами, если, конечно, не испугается. Я собираюсь навестить Поля Янковича. Джефферсон должен вас увидеть.
– Как давно я хотела вырвать этой гадине его лживый язык1 – прошипела Мария.
– Сегодня вам представится такая возможность!
Вместе с Марией, ее сыном и дочерью Саймон спустился на улицу. Их сопровождал один из появившихся ранее в квартире Марии мужчин.
– Машина вон там, – буркнул он, ткнув пальцем в сторону соседнего грязного переулка.
Саймон не знал имени этого повстанца. Бойцы городского сопротивления не уступали осторожностью каламетским фермерам.
Автомобиль охраняли два городских повстанца с пистолетами. Впрочем, охранять его было особенно не от кого. Улицы опустели. Не видно было даже беспризорных ребятишек.
Мария огляделась по сторонам. На первый взгляд она казалась испуганной, но на самом деле ее глаза сверкали ненавистью и решимостью.
Автомобиль был ржавым и помятым, но под капотом у него урчал мощный двигатель.
Казалось, трущобы вымерли, но в богатых районах жизнь шла своим чередом. Сновали машины. Государственные служащие ехали домой. Состоятельные горожане направлялись в театры, клубы и рестораны. Эти люди могли позволить себе даже совершать покупки в магазинах с их заоблачными ценами. В правительственных учреждениях горел свет. Чиновники следили за ходом избиения беззащитных беженцев в Каламетском каньоне.
Пассажиры автомобиля ехали молча.
Тишину нарушало лишь дребезжание бортового кондиционера.
Им оставалось минут двадцать до центральной студии главного информационного канала Джефферсона, когда наручный коммуникатор Саймона издал условный сигнал. ^
– Черный Лев слушает.
– Мы на месте, – доложил Стефан. – Не хотите нам немного подсобить? Как насчет двенадцатого пункта «Альфы‑3»?
– Сейчас узнаю. Если ничего не получится, я вам сообщу, если все в порядке – вы получите условный сигнал.
– Ждем!
Саймон перешел на другую частоту.
– Красный Лев! Как меня слышите? Прием!
– Слышу вас хорошо, Черный Лев! – спокойным голосом ответила Кафари.
– Надо выполнить «Альфу‑3‑12». Жмите на кнопку.
– «Альфа‑3‑12»?! – удивленно переспросила Кафари. – Только в Мэдисон или вообще повсюду?
– В Мэдисон и в долине реки Адеры. Мы хотим кое‑кому пожелать спокойной ночи.
– Будет им темная ночь, – злорадно усмехнулась Кафари. – Но придется немного подождать.
Прошло пять минут. Семь. Двенадцать. Саймон наклонился вперед.
– Настройте, пожалуйста, на речь Санторини! – попросил он водителя.
– Вы что хотите, чтобы меня вырвало?! – пробормотал тот, но все равно включил информационный экранчик. Автомобиль был оснащен не только первоклассным двигателем, но и сверхсовременным коммуникатором устройством, захваченным у пэгэбэшников или поступившим с Вишну.
На экранчике все еще безумствовал Санторини. Он закатывал глаза, махал руками, стучал кулаками, что‑то злобно визжал и торжествующе завывал перед камерами и микрофонами.
«Давай, Кафари! Давай же! – шептал про себя Саймон. – Пора!»
В любой момент подозрительные пэгэбэшники могли начать проверять людей, слоняющихся без видимого дела по улицам близ полицейских участков или сидящих в автомобилях недалеко от правительственных учреждений.
Сколько же еще времени потребуется людям Кафари, чтобы осуществить задуманное?1 Прошло уже много времени, а ничего так и не происходило. В автомобиле повисло томительное молчание. Бойцы городского сопротивления не знали, что подразумевает двенадцатый пункт плана «Альфа‑3», и Саймон уже собирался все им объяснить, когда мишура искусственного джабовского мира внезапно потухла.
Во всем городе пропало электричество. Погасли светофоры, витрины магазинов, окна правительственных учреждений. Мария охнула. Автомобили останавливались посреди улицы с визгом тормозов. Водитель забористо выругался и стал бешено маневрировать, объезжая их. Во всем городе светились только автомобильные фары, окна мэдисонской больницы и президентского дворца, имевших автономные генераторы электроэнергии.
Освещенный мощными прожекторами высокий купол президентского дворца сверкал в темном небе Мэдисона, как огромный бриллиант. Саймон крутил головой, пытаясь не упускать его из виду, когда автомобиль поворачивал на перекрестках. Про себя Саймон отсчитывал секунды: «Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…»
Вот они выехали на перекресток широких улиц, и возвышавшийся за Парком имени Лендана и улицей Даркони президентский дворец открылся перед Саймоном как на ладони. Водитель непрерывно сигналил, распугивая людей, вылезавших из остановившихся машин.
Но внезапно звук его гудка потонул в оглушительном грохоте.
Темное небо озарила ослепительная вспышка. Купол дворца Витторио Санторини разлетелся на куски. В небо взлетел язык пламени. Взрывная волна пригнула к земле деревья в парке. Дочь Марии пронзительно завизжала. Изображение Санторини на информационном экранчике пару раз мигнуло и погасло.
Автомобиль резко завернул за угол, и высокое здание заслонило от его пассажиров президентский дворец.
Саймон оглянулся и успел увидеть, как прокатившаяся через парк взрывная волна сшибает людей с ног. Эхо взрыва, дребезжа стеклами, металось между стенами высоких домов.
На следующем перекрестке Саймон увидел, что купол рухнул. В центре огромного Дворца народа, выстроенного Витторио Санторини, зияла черная воронка. Боковые пристройки уцелели, но в их окнах вылетели все стекла, а в южном крыле больше не горел свет. Лампочки в северном крыле тоже неуверенно мигали. Стены дворца уже лизали языки пламени. Огромный и невероятно дорогостоящий памятник джабовскому безумию ждала участь, постигшая четыре года назад дворец Жофра Зелока.
– Он погиб? – спросила Мария, имея в виду ненавистного диктатора.
– Вряд ли. Его студия в бетонном бункере под землей. Чтобы разрушить этот бункер понадобилась бы такая же бомба, какой вы перевернули линкор…
Но жизнь или смерть Витторио Санторини в данный момент не играла для Саймона большого значения. Его работа только началась.
– Надо скорее добраться до места! – сказал он.
Водитель нажал на газ. Люди разбегались от его машины, как тараканы. Они прыгали в подворотни и на капоты стоявших без движения автомобилей. На окраинах Мэдисона раздалось еще несколько взрывов потише. Это взлетали на воздух участки ПГБ. На коммуникатор Саймона стали поступать донесения.
Его автомобиль подъехал к центральной студии главного информационного канала Джефферсона в тот момент, когда очередной взрыв разнес на куски ее дверь. Улица наполнилась дымом, в котором мелькали фигуры бегущих к взорванной двери вооруженных людей. Случайные прохожие в ужасе разбегались по сторонам. Под звуки выстрелов автомобиль Саймона остановился у взорванных дверей.
– Говорит Черный Лев! – крикнул Саймон в коммуникационное устройство. – Мы у дверей студии. Нам нужны оружие и снаряжение!
Кто‑то подбежал к автомобилю. Саймон вылез из него, поймал на лету бронежилет и штурмовую винтовку.
Пока он шел к двери, ему подали командирский боевой шлем.
– Говорит Черный Лев! Докладывайте! – надев шлем, рявкнул в микрофон Саймон.
– Мы овладели студией и трансляционными антеннами на крыше, – четко отрапортовал Эстебан. – Наши люди прочесывают здание. Другие отряды взорвали семнадцать отделений ПГБ. Витторио Санторини, кажется, уцелел.
– Поль Янкович ползает передо мной на брюхе и умоляет его не убивать, – с отвращением в голосом добавил Эстебан. – Он наложил в штаны от страха.
– Не убивайте его. Эта гнида нам еще пригодится. А что депутаты парламента?
– Их собирают в зале.
– Тащите их сюда, но пока не трогайте.
– Бас понял!
Через три минуты Саймон уже был в самой знаменитой студии Джефферсона. Перепуганные техники съежились за своими пультами. Поль Янкович действительно лежал в луже мочи перед Эстебаном Сотерисом.
Саймон смерил ведущего взглядом и снял шлем.
– Ты, конечно, меня не узнаешь? – негромко спросил он.
Знаменитый ведущий замотал головой.
– Нет, я не коммодор Ортон, – по‑прежнему тихо продолжал Саймон, – но очень скоро ты пожалеешь, что здесь появился не он. Ортон – блестящий командир, но по сравнению со мной он агнец божий.
Саймон присел на корточки и прошипел:
– Ты называл меня «этенским мясником», и на твоем примере я продемонстрирую, что заслуживаю это гнусное прозвище.
Поль Янкович взвизгнул от ужаса.
– Перед тобой Саймон Хрустинов. Я вернулся, чтобы поквитаться с тобой и тебе подобными. По милости Витторио Санторини у меня теперь другое лицо, и я считаю себя вправе позабыть об уставе Кибернетической бригады.
– Ты знаешь, почему я разделаю тебя сейчас, как баранью тушу?! – прошипел Саймон в лицо стучавшему зубами Янковичу. – Да потому, что моя жена и единственная дочь были сегодня в Каламетском каньоне!
– Боже мой!.. – прохрипел Янкович.
– Не смей упоминать Бога всуе! – рявкнул Саймон, одним рывком поднял ведущего на ноги и швырнул его к ближайшей стене. – Ты давно уже продал свою подлую душу за тридцать сребреников!
– Тебе так дорога была дешевая популярность, – брезгливо продолжал Саймон. – А теперь ты, наверное, жалеешь о том, что помог прийти к власти человеку, убившему пятьсот тысяч невинных людей, включая детей и женщин?
– Но они же преступники! – пискнул Янкович. – Террористы!
– Э, нет! – отрезал Саймон. – Они не сделали никому ничего плохого. Они и пальцем не тронули бы тебя. Не то что я!.. Эти люди не держали в руках оружия и не были ни террористами, ни преступниками, как ты любил их называть. Это были просто голодные люди, в ужасе спасавшиеся от таких, как ты. А теперь они все мертвы. Витторио Санторини убил и младенцев, и кормивших их грудью матерей. Он убил малышей, возившихся в пыли, пока их родители варили на кострах пустую похлебку. Он убил маленьких девочек, стиравших пеленки братишек и сестренок, и маленьких мальчиков, бегавших за дровами. Скажи мне, мерзкая тварь, может, и они были террористами?!
Велеречивый ведущий онемел и сполз по стене на пол под взглядом Саймона, смотревшего на него как удав на кролика.
– Тебе нечего сказать?! Или ты проглотил язык?! А может, мне отрезать его ножом?!
По щекам Янковича текли слезы, он с трудом шевелил дрожащими губами, издавая горлом глухие, нечленораздельные звуки.
– Нет, я отрежу тебе язык чуть позже, а сейчас ты снова начнешь им ворочать и будешь на этот раз говорить то, что прикажет тебе «этенский мясник»!

V

Орудия на вершине плотины умолкли. Рахиль и ее друзья уцелели, но, когда Кафари попыталась связаться с остальными расчетами, она услышала в ответ лишь мертвую тишину.
Стараясь держать себя в руках, Кафари продолжала вызывать своих бойцов:
– Говорит Красный Лев! Как слышите меня? Прием!.. Красный Лев вызывает все подразделения! Отвечайте!..
Гробовое молчание…
Внезапно Кафари вздрогнула. В наушниках ее командирского шлема что‑то защелкало, и откуда‑то издалека донесся человеческий голос.
– Мы слышим вас, Красный Лев! Нас шестеро. Мы в защитных костюмах. Мы над пещерой Аллигатор…
– Тут такое… Такое… – всхлипывая, прошептал незнакомый боец.
– Спокойно! – приказала Кафари. – Доложите, что видите!
– Сейчас я передам вам изображение с наших камер! Кафари внезапно увидела тысячи трупов – мертвых людей, мертвых животных. Камеры не замечали ни малейшего признака жизни в каньоне.
– Фермы целы, – продолжал неизвестный артиллерист, – но вокруг них никто не движется. Мы не знаем, есть ли кто‑нибудь в убежищах. Газовая атака началась во время артобстрела…
– Если бы не ваше предупреждение!.. – Голос артиллериста снова дрогнул.
– Вам видны другие батареи?
– Так точно!
– Попробуйте с ними связаться! Видите там кого‑нибудь?
– Так точно! – через несколько мгновений ответил артиллерист. – Слава богу, мы не одни! Там есть живые люди!.. Мы видим батарею на другой стороне каньона рядом с Сорсийским ущельем… Но они не отвечают на радиосигналы… Сэм, посигналь им фонарем!.. Ура! Это Аниш Балин! С ним Красный Волк!
Кафари закрыла глаза и мысленно поблагодарила Бога за это известие.
– Генерал Балин сообщает, что его аэромобиль был подбит во время артобстрела. Он сумел приземлиться возле Сорсийского ущелья. Его передатчик разбит. Рации батареи тоже уничтожены вместе с половиной орудий. Она потеряла четырех артиллеристов, но остальные успели надеть защитные костюмы!
В душе Кафари затеплился огонек надежды. Аниш Балин и Красный Волк не погибли! Значит, уцелели почти все ее самые верные друзья! Возможно, в каньоне осталось в живых еще немало бойцов, и можно будет продолжать борьбу. Если, конечно, их через несколько минут не раздавит линкор!
– Передайте генералу Балину, чтобы он не высовывался. К каньону едет линкор. Джабовцы переправили его сюда на тяжелом челноке. Когда линкор появится здесь, ничего не предпринимайте! Не обстреливайте его! Не включайте боевые компьютеры! Обесточьте все, что можно, и спрячьтесь! Понятно?
– Так точно! – Голос артиллериста больше не дрожал.
Ну вот и отлично. Надо набраться решимости и побороть страх!
– Повторяю! Не стреляйте по линкору! Он вас тут же уничтожит. А так у нас есть шанс уцелеть. Витторио Санторини так не терпелось поскорее с нами разделаться, что он не дождался конца ремонта линкора. Сейчас эта машина воспринимает только инфракрасное излучение. Оттащите орудия подальше, чтобы их не было видно со дна каньона. Остудите стволы орудий. Если нужно, облейте их водой, укутайте брезентом. Делайте что угодно, но они не должны излучать тепло. Просигнальте другим батареям, чтобы сделали так же. Если линкор нас не обнаружит, мы спасем немало орудий и будем сражаться дальше. Наши товарищи сейчас дают бой джабовцам в Мэдисоне. Еще не все пропало!
– Так точно! – обрадованно воскликнул артиллерист.
– Ну вот и отлично! За работу! Попробуйте связаться с другими батареями по радио или световыми сигналами. Сообщите мне, как только кого‑нибудь найдете! Уцелевшим товарищам скажите, что коммодор жив и не собирается сдаваться. А когда появится проклятый линкор, сидите тихо и не высовывайтесь. На сегодня нам хватит потерь!
– Вас понял!
Подняв глаза, Кафари увидела, что Елена побледнела.
– К нам едет линкор? – дрожащим голосом спросила она.
– Да, – коротко ответила мать.
Елена с трудом перевела дух, но не поддалась панике. Кафари с гордостью взглянула на девочку, чуть не раздавленную гусеницами чудовищной машины, но не заплакавшую и не забившуюся в угол при известии о новом появлении «Блудного сына». Несмотря на все старания джабовских воспитателей и учителей, им с Саймоном все‑таки удалось вырастить замечательную дочь, отважную и честную. Порой Кафари ощущала прилив такой любви к своей дочери, что у нее на глаза наворачивались слезы.
Фил Фабрицио тоже молчал, но совсем не так, как Елена. Его микротатуировка почернела и извивалась, как длинноногий явак, готовящийся умертвить всех, кто окажется у него на пути. Фил больше не хвалился и не бил себя в грудь, но пламя в его глазах горело ярче любого лесного пожара.
– Когда линкор сюда приедет, я могу его взорвать, – хрипло проговорил он. – У нас достаточно октоцеллюлозы, чтобы пробить в его корпусе здоровую дырку. Надо только поближе к нему подобраться. Он меня знает и, наверное, подпустит к себе.
– Он просто расстреляет вас из пулемета… Нет, вы никуда не пойдете. У меня и так почти не осталось людей.
– Что же нам делать? Я должен был лететь сегодня вечером к сестре и встретиться у нее с каким‑то офицером, только что прилетевшим на Джефферсон. Мы хотели поговорить с ним о том, как лучше воевать в городе…
Прежде чем Кафари успела что‑нибудь сказать, в разговор вмешалась Елена:
– По‑моему, ему можно сказать, с кем он должен был встретиться. К чему скрывать это, если мы остались практически втроем?
– Ты, пожалуй, права. Итак, господин Фабрицио…
– Называйте меня просто Филом. К чему эти церемонии. Меня никто в жизни не величал господином Фабрицио, кроме пэгэбэшников, которые бросили меня в лагерь смерти.
– Ну ладно, Фил. Офицер, с которым ты должен был встретиться сегодня вечером, – полковник Хрустинов. Да, бывший командир линкора вернулся в Мэдисон и задаст там всем жару!
– Ни фига себе! К нам на помощь прилетел сам полковник Хрустинов! – воскликнул Фил, но внезапно осекся и помрачнел. – Да ведь он уничтожит линкор раньше, чем я успею до него добраться!
– Хорошо бы, – невесело сказала Кафари. – Но не переживай, ты тоже успеешь повоевать.
– Это точно! Скоро нам придется туго… Но почему‑то мне все‑таки кажется, что мы все равно победим!
– А что нам еще остается делать?..
Кафари повернулась и пошла в сторону командного пункта, который они с Филом покинули, чтобы принести защитное снаряжение Елене и Дэнни… Ей все еще было трудно без слез думать о Дэнни. Чтобы не расплакаться, Кафари сосредоточилась на том, что они могут и должны предпринять. Жаль, что у нее уцелело так мало людей!.. В командном пункте она обнаружила еще пятнадцать бойцов, облаченных в защитные костюмы. Они ждали ее приказов. Кафари с трудом проглотила подступивший к горлу комок, а потом подошла к ним и молча пожала каждому руку. Она читала страх в их глазах, а их руки все еще дрожали.
– У нас много дел, – негромко сказала она. – Надо определить, что это за газ, как долго он действует и есть ли у нас нужное противоядие. Нам нужно собрать вместе всех уцелевших. Кроме того, надо ознакомиться с последними новостями из Мэдисона. Надо пересчитать уцелевшее оружие и снаряжение… Мы должны связаться с остальными отрядами, разбросанными по Дамизийским горам. Сигнал о газовой атаке был отправлен в двадцать два лагеря. Если джабовцы применили против них газ хотя бы чуть позже, бойцы этих отрядов наверняка успели надеть защитное снаряжение, а может, и эвакуировать хоть сколько‑нибудь беженцев. Это было нетрудно сделать, например, в Симмерийском каньоне… Сейчас каждый из вас получит задание…
«Блудный Сын» ехал по каньону целый час, и Кафари не потратила это время даром. Она отдала приказы уцелевшим бойцам и попыталась проникнуть в правительственные базы данных, разыскивая там информацию о примененном против них газе. Но выйти на связь с фермами, чтобы определить, уцелел ли там кто‑нибудь в убежищах, она не решилась. Если бы ей ответили, линкор определил бы, откуда идет сигнал, и сровнял бы с землей эти фермы.
Когда линкор подъехал достаточно близко к Гиблому ущелью, в котором возвышалась плотина, Елена с Филом поднялись на ее вершину, чтобы следить за его перемещениями. Кафари хотелось быть рядом с ними, но, кроме нее, среди повстанцев не осталось людей, достаточно хорошо разбирающихся в компьютерах, чтобы проникнуть в секретные базы данных Витторио Санторини. Понимая, что «Блудный Сын» не осмелится открыть огонь по плотине, Кафари заставила себя сидеть и спокойно работать.
Она как раз пыталась взломать очередной код, когда в коммуникационном устройстве раздался возбужденный голос Елены:
– Он остановился! Линкор стоит!
– Что?! – Кафари подпрыгнула в кресле.
– Он замер посредине дороги! – удивленным тоном докладывала Елена. – Я вижу какого‑то ребенка! Это, наверное, сын Дэнни! Он стоит перед линкором и разговаривает с ним.
Кафари отбросила кресло и бросилась вдоль по коридору. На вершине плотины стояла Рахиль, сжимавшая в руках боевую винтовку. Елена с Филом стояли рядом с платформой подъемника и наблюдали развернувшуюся внизу картину.
– Что происходит?
Рахиль вздрогнула от неожиданности и повернулась крутом, пытаясь отдать честь дрожащей рукой.
– Докладывайте!
– Ребенок жив! Он там один и заградил дорогу этой груде железа!
– Линкор не выстрелил и не раздавил ребенка?.. Вы хоть понимаете, как это странно? 1
– Я не знаю о линкоре ничего, кроме того, что его использовала ДЖАБ’а, – пожав плечами, призналась Рахиль.
– А я инженер‑психотрошцик, и мне приходилось работать с сухопутными линкорами. Уверяю вас, что такое поведение более чем странно. Не знаю, что происходит в его электронном мозгу и почему он остановился.
– Кажется, его остановил сынишка Дэнни… – дрогнувшим голосом добавила Кафари.
Рахиль внимательно взглянула на своего командира. В ее глазах читался немой вопрос.
– Сейчас нам нечем помочь сыну Дэнни. Стоит нам приблизиться к линкору, как он откроет по нам огонь… Может, ему трудно заставить себя раздавить маленького ребенка?.. У людей на улице Даркони все‑таки было оружие… Впрочем, сейчас важнее всего то, что линкор стоит на месте, а не то, почему он остановился. Давайте подумаем, как выкрутиться из сложившегося положения! Мы должны спасти сына Дэнни, всех остальных и спастись сами. Смотрите в оба и немедленно докладывайте мне о любых маневрах линкора!
– Слушаюсь! – Рахиль браво отдала честь. Кафари начала немного успокаиваться.
– Ну вот и отлично!.. Фил, послушай, что говорят на военных и гражданских частотах. Мне некогда этим заниматься, а в Мэдисоне происходят важные события!
– Будет исполнено!
– Лена, – обратилась к дочери Кафари. – Ты будешь поддерживать связь по радио с городским сопротивлением и студентами с Вишну.
– Есть!
Вслед за Кафари все отправились в недра плотины. Высокий силуэт Рахиль темнел на фоне вечернего неба. Кафари довольно кивнула и отправилась к себе.
– Черный Лев, вас вызывает Красный Лев! – сказала она в коммуникационное устройство.
– Черный Лев слушает!
Кафари доложила Саймону о происходящем. Тот негромко присвистнул:
– Удивительно! Почему же «Блудный Сын» остановился?! Почему он не раздавил этого мальчика?!
– Хотела бы я знать!.. Сейчас я стараюсь влезть в джабовские базы данных, чтобы узнать, какое именно оружие против нас применили.
– Я тоже постараюсь что‑нибудь выяснить… Кстати, включи, пожалуйста, электричество.
– Включить электричество?!
– Вот именно! Поверь мне, так надо!
– Ну ладно, – сказала Кафари и отдала приказ инженеру, дежурившему на пульте управления электростанцией.
– У нас опять есть свет, – скоро сообщил ей Саймон. – Большое спасибо! Ждите новостей!
– Ждем, – ответила Кафари.
Проследив за тем, чтобы Фил и Елена приступили к выполнению порученных заданий, она снова стала бороться с джабовскими кодами. Она так погрузилась в эту нелегкую работу, что вопль Фила застал ее врасплох.
– Ох ни фига себе! – заорал он, включая на полную громкость передачу новостей. – Вы только послушайте!
Взглянув на экран, Кафари поняла удивление Фила. Кто‑то взорвал купол над дворцом Витторио Санторини. Вместо него в крыше здания зияла огромная черная дыра. Вызванные на защиту дворца подразделения правительственных войск окружили его плотным кольцом, ощетинившись стволами пушек и пулеметов.
На фоне дымящегося дворца репортер тараторил в микрофон текст сообщения:
– Местонахождение президента Санторини неизвестно! Полагают, что он где‑то в недрах дворца, так как во время взрыва ракеты он находился в своей подземной студии. Вокруг дворца принимаются беспрецедентные меры безопасности. Во всем Мэдисоне объявлен комендантский час. По лицам, приблизившимся к президентскому дворцу ближе чем на тысячу метров, будут стрелять без предупреждения!
Ответственность за взрыв взяла на себя группа городских повстанцев. Таким способом они отомстили за бесчеловечную расправу с пятьюстами тысячами ни в чем не повинных беженцев в Каламетском каньоне. О произошедшем в этом каньоне пока известно очень мало, но сообщают, что отравляющий газ был применен по приказу самого Витторио Санторини. Сообщают и о том, что коммодор Ортон уцелел, а сухопутный линкор остановился и отказывается выполнять приказы правительства. Более подробную информацию о происходящем в каньоне мы узнаем, связавшись с правительственными войсками возле Шахматного ущелья…
Кафари ошеломленно смотрела на информационный экран. Что же происходит в Мэдисоне?! Она никак не ожидала услышать в джабовских новостях о «бесчеловечной расправе с пятьюстами тысячами ни в чем не повинных беженцев»!
Возглас Елены привел Кафари в себя:
– Да какой же это журналист?! Это Билли Вудхаус! Он учился со мной на Вишну! Как он попал в джабовские новости?!
Кафари сразу поняла, зачем Саймону понадобилось электричество. Он хотел, чтобы в каждой мэдисонской квартире заработали информационные экраны.
– Твой отец захватил джабовскую студию, – с восхищением в голосе воскликнула она. – Теперь о новостях рассказывают наши люди!
На экране университетский товарищ Елены вел программу новостей. Первую правдивую программу за последние двадцать лет!
– В Мэдисоне время от время происходят вооруженные столкновения. В результате согласованной операции сверхскоростными ракетами одновременно уничтожено семнадцать отделений полиции государственной безопасности…
Нам только что сообщили, что здание Объединенного законодательного собрания окружено вооруженными людьми, называющими себя бойцами городского освободительного движения. Сейчас выйдет на связь наш специальный корреспондент в Объединенном законодательном собрании.
Через несколько мгновений на экране появилась девушка с микрофоном в руке, стоявшая на фоне зала Объединенного законодательного собрания.
– Это же Мелисса Харди! – завопила Елена.
– Мы все поражены сегодняшними событиями, – с завидным хладнокровием вела репортаж Мелисса. – Депутаты в шоке.
С этими словами девушка показала на мечущихся между рядами кресел депутатов, которые размахивали руками, хватали друг друга за рукава и ошарашенно оглядывались по сторонам. Казалось, им было трудно поверить в то, что происходит.
– Вы видите, что сейчас в здании парламента присутствует лишь половина депутатов и все они поражены сегодняшними событиями.
– Вы можете подтвердить слухи о произошедшем в Каламетском каньоне?
– Известно, то по каньону сегодня был нанесен удар. Витторио Санторини сам сообщил о нем в своем выступлении. Перед взрывом ракеты он как раз говорил о том, что этот удар раз и навсегда покончит с каламетскими фермерами.
– Депутатам парламента что‑нибудь угрожает?
– Нет. Они взволнованы, но нигде не слышно стрельбы. Здание Объединенного законодательного собрания окружено бойцами городского освободительного движения. У них есть крупнокалиберная артиллерия, ракетные установки и минометы. Однако они не стреляют ни по зданию, ни по депутатам парламента.
– Депутатов охраняют подразделения полиции госбезопасности?
– Нет. Сегодня вечером Объединенное законодательное собрание почти никто не охранял. Большинство сотрудников полиции госбезопасности, выделенных для охраны парламента, находились в помещении своего отделения через дорогу, когда по нему был нанесен ракетный удар. От их здания остались только обломки. Еще несколько тысяч сотрудников ПГБ были передислоцированы в район Шахматного ущелья. Они блокировали выход из него, пока линкор ремонтировался, и все еще находятся недалеко от Дамизийских гор. Сегодня в Мэдисоне уничтожено семнадцать отделений ПГБ с находившимися в них сотрудниками. Уцелевшие полицейские охраняют президентский дворец, в котором наверняка забаррикадировался Витторио Санторини.
– Городское освободительное движение выдвинуло ультиматум джефферсонскому парламенту?
– Нет, с его стороны поступило лишь краткое сообщение. В нем говорится: «Сегодня царству террора пришел конец. Не покидайте здание Объединенного законодательного собрания и не пострадаете. Пытающиеся выйти из него будут убиты. Вы нужны на своих местах для бескровного перехода власти к новому правительству Джефферсона».
– Террористы не рассуждают о «бескровном переходе власти»!
– Совершенно верно…
– Прошу прощения, – быстро вставил Билл, – но я вынужден прервать ваш репортаж. У нас в студии появились сенатор Мельвин Кеннети и депутат Сирил Коридан. Они хотят выступить с важным заявлением.
На экране возник знакомый интерьер центральной студии главного информационного канала Джефферсона. Перед камерами сидели трое. Спикер Законодательной палаты Сирил Коридан выглядел так, словно только что побывал в преисподней. Председатель Сената Мельвин Кеннети обмяк в кресле и тупо таращился в объективы камер. Поль Янкович был бледен как смерть. Казалось, он не доживет до рассвета. Известному ведущему изменило его знаменитое красноречие. Язык едва его слушался, и он три раза начинал с начала.
– Г… гов… говорит Поль Янкович. Спикер Коридан, вы хотите выступить перед нашими слушателями с заявлением, касающимся сложившейся ситуации?
– Совершенно верно, – дрожащим голосом сказал Сирил Коридан. – Я в ужасе от того, что узнал сегодня вечером. Мы с сенатором Кеннети как раз ехали в здание парламента, когда нас настигли сообщения о происходящем в Каламетском каньоне. Мы уже начали расследование, касающееся массовых нарушений прав человека и убийств в трудовых лагерях по всему Джефферсону, но произошедшее сегодня выходит за любые границы. Иначе как преступлением это не назовешь. У нас есть доказательства того, что сегодня по приказу Витторио Санторини в Каламетском каньоне умерщвлено полмиллиона беззащитных мирных жителей.
На экране появились кадры, снятые в каньоне камерами Кафари. Саймон транслировал их на весь Джефферсон. Не в силах вновь смотреть это,. Кафари отвела глаза.
– Как главное должностное лицо Законодательной палаты, – пробормотал Сирил Коридан, – я заявляю о том, что не хочу иметь ничего общего с человеком, совершившим это страшное преступление. Витторио Санторини – убийца. Как спикер Законодательной палаты я призываю его подать в отставку с поста президента и отдать себя в руки судебно‑медицинских экспертов. Сдавайся, Витторио! Не доводи дела до кровопролития в нашем прекрасном городе!
Председатель Сената высказался в том же духе. Слушая их, пораженная Кафари пыталась догадаться, сколько человек держит на мушке этих джефферсонских парламентариев.
Убитый крушением своей головокружительной карьеры, Поль Янкович с трудом владел собой.
– Господин спикер, – с трудом выговорил он, – могли ли в Каламетском каньоне уцелеть люди?
– Мои помощники делают все от них зависящее для того, чтобы выяснить, какое именно отравляющее вещество там применили. Пока нам ничего об этом не известно. В каньоне нет таких же надежных убежищ, как в городах. Я знаю, что обитатели некоторых ферм сами соорудили себе убежища, но вот успели ли они до них добежать?.. Мы пока ничего не знаем, но не успокоимся до тех пор, пока не выясним, чем именно Санторини отравил этих несчастных.
– Угрожает ли опасность остальному населению Джефферсона?
– Этого мы тоже пока не знаем. Я бы посоветовал эвакуировать жителей населенных пунктов, в сторону которых дует ветер из Каламетского каньона.
– К счастью, – добавил Коридан, – сегодня восточный ветер, который унесет ядовитые пары в сторону необитаемой Адской пустыни, за Дамизийскими горами. Остается надеяться на то, что ослепленный ненавистью Санторини не применил достаточно долговечное вещество и ветер не донесет его до бывших шахтерских городов, где сейчас в основном проживают влачащие жалкое существование безработные. Неужели Санторини о них не подумал?!.
– Это ему правильно велели сказать! – восхищенно воскликнул Фил Фабрицио. – Теперь безработные начнут драпать куда глаза глядят. Им будет не до погромов. И не до помощи президенту Санторини! Этот полковник Хрустинов – голова!
– Совершенно’ верно, – хмыкнула Кафари.
– Да и коммодор Ортон – не промах! – сказал повернувшийся к ней Фил. – Ведь это вы вызвали его к нам, правда?
Кафари не выдержала и рассмеялась. Елена тоже расплылась в улыбке.
– Вы еще много не знаете, Фил!.. Но давайте лучше посмотрим, что еще придумал этот хитроумный полковник!
Прошло еще несколько часов, и политическая ситуация на Джефферсоне в корне изменилась. Города один за другим отрекались от «безумного Санторини» и клеймили его как преступника. Как и предполагал Фил, во многих городах, помогших Санторини прийти к власти, воцарилась паника. Теперь у пэгэбэшников и остальной полиции дел было невпроворот. Они отчаянно пытались навести хотя бы подобие порядка среди сотен тысяч испуганных горожан, в ужасе пытающихся скрыться от спущенной на них президентом Санторини невидимой смерти.
Фил прослезился, увидев на экране свою сестру и ее детей. Мария обратилась к мэдисонцам, заявив, что столица Джефферсона находится в руках бойцов Городского освободительного движения, которые требуют лишь справедливости и соблюдения законов.
– Мы найдем и арестуем чиновников ДЖАБ’ы, выполнявших приказы Санторини! – решительно заявила Мария. – Но мы не собираемся творить над ними самосуд. Достаточно с нас беззаконий, которые мы терпели при Витторио Санторини. Арестованных будет судить суд присяжных. В городе не будет ни расправ, ни беспорядков, ни грабежей. Уличенных в самосуде или погромах приказываю расстреливать на месте.
После заявления Марии руководители ДЖАБ’ы во всех джефферсонских городах и добрая половина депутатов парламента спешно набили чемоданы награбленными за последние двадцать лет деньгами и бросились в мэдисонский космопорт.
В космопорте потрепанные остатки пэгэбэшных подразделений с трудом сдерживали разъяренную толпу, примчавшуюся из ближайших трущоб, чтобы поживиться денежками богатеньких беглецов. Сирил Коридан постоянно призывал с информационного экрана к порядку. Даже главари местных банд вышли на улицы и расставили своих громил на перекрестках, где они должны были приводить в чувство разбушевавшуюся толпу.
Кто‑то из людей Саймона занялся тем, на что с момента появления в каньоне линкора не решалась Кафари. Стали предприниматься активные попытки связаться с теми, кто мог уцелеть в убежищах под фермами Каламетского каньона. Мелисса Харди постоянно выходила в эфир, рассказывая о тех, кого удалось спасти. Их первоначально короткий список постоянно рос. Иногда в эфире передавали разговоры с уцелевшими фермерами. Их убеждали в том, что им нечего больше бояться.
Раздался негромкий сигнал коммуникатора, и Кафари вздрогнула от неожиданности.
– Красный Лев слушает! – сказала она.
– Ты смотришь программу новостей? – спросил голос Саймона.
– Конечно! – прошептала Кафари, которой очень хотелось в этот миг почувствовать тепло сильных рук мужа.
– Вот и отлично! Слушай внимательно!
Кафари нахмурилась и стала еще внимательнее слушать Мелиссу Харди.
– Мы только что нашли в каньоне новых уцелевших!.. Вы слышите меня?
– Слышу! – ответил низкий мужской голос. Мгновенно узнав его, Кафари чуть не задохнулась от радости. Она вцепилась Елене в руку и вскрикнула: «Отец!»
Елена крепко сжала руку матери.
– Представьтесь, пожалуйста, – говорила на экране Мелисса Харди. – Сколько человек с вами в убежище? Мы составляем список спасшихся.
– Меня зовут Зак Камара. Со мной моя жена Ива. Нас тут человек сто. С нами две моих свояченицы с детьми. Они уже связались по радио с родственниками, которые тоже успели спрятаться. Если бы коммодор Ортон сразу не предупредил нас о том, что джабовцы применили газ, мы все погибли бы…
– Для меня большая честь разговаривать с вами, господин Камара! – дрогнувшим голосом сказала Мелисса.
Внезапно во весь экран появилась фотография родителей Кафари рядом с помостом, на котором президент Лендан вручал ей президентскую медаль «За отвагу».
– Мы нашли в архиве фотографию, – говорила Мелисса. – На ней изображены вы с женой на церемонии награждения вашей дочери Кафари.
Под фотографией появилась надпись: «Зак и Ива Камара. Их дочь Кафари, вышедшую замуж за полковника Саймона Хрустинова, по праву считают героиней, так как во время явакского нашествия она спасла президента Лендана. Кафари Хрустинова четыре года числится пропавшей без вести».
– Наша дочь Кафари погибла, – дрогнувшим голосом сказал Зак Камара.
– Завтрашний день, – негромко проговорила Мелисса, – может принести вам неожиданные новости… А сегодня я радуюсь вместе с остальными джефферсонцами тому, что вы и ваши родные живы и здоровы.
Большего Мелисса сказать не могла. Рассказывать о том, где сейчас Кафари и Саймон, пока было рано.
Кафари так захотелось броситься в объятия родителей и объявить им, что они с Еленой живы, что у нее потемнело в глазах.
«Завтра! – мысленно пообещала она себе. – Все это будет завтра!.. Если, конечно, нас к тому времени не прикончит линкор…»
«Блудный Сын» стоял на прежнем месте у самого входа в Гиблое ущелье. Его огни сверкали, как глаза глубоководных чудовищ на морском дне, устланном телами утопших. Он не трогался с места, а маленький сын Дэнни, свернувшись калачиком под одной из его гусениц, мирно спал.
Кафари пристально наблюдала за ребенком, наведя на него одну из камер. Она следила за тем, вздымается ли его грудь. Как ни странно, ребенок был все еще жив. Саймон периодически выходил на связь с Кафари, заверяя ее в том, что его люди стараются узнать, что за газ применили джабовцы.
– Даже если эта сволочь Коридан что‑то знает, он молчит как рыба!
Кафари надеялась на то, что бледный вид Коридана хотя бы отчасти объясняется давлением, которое на него оказывает Саймон. У спикера Законодательной палаты руки были по локоть в крови, и сейчас ему нужно было изо всех сил изворачиваться, чтобы спасти свою шкуру. Да и не ему одному! Другие депутаты тоже спешили дать интервью Мелиссе Харди, заверяя избирателей в том, что «они не пожалеют сил и времени для того, чтобы узнать всю страшную правду и примерно наказать виновных в страшных зверствах».
Все это было бы смешно, если бы не сотни тысяч трупов в Каламетском каньоне. Люди, обвинявшие сейчас Витторио Санторини во всех смертных грехах, еще совсем недавно объявили вне закона скрывшихся в каньоне женщин и детей. Они стоя аплодировали Санторини, заявившему, что он утопит каламетских фермеров в их же крови. Глядя на них, Кафари содрогалась от отвращения.
Тем временем Санторини молчал.
Наступила полночь, но никто не услышал от президента Джефферсона ни слова. Пожары в президентском дворце были потушены. В южном крыле снова появилось электричество. Но Санторини не отвечал даже на попытки Коридана выйти с ним на связь. Президентский дворец охраняли самые фанатичные сторонники Санторини, но даже они наверняка уже разбежались бы, будь президент Джефферсона мертв или недееспособен. Судя по количеству вооруженных до зубов пэгэбэшников, обосновавшихся вокруг дворца, его хозяин был жив и здоров.
Кроме того, он по‑прежнему распоряжался сухопутным линкором 20‑й модели.
Конечно, «Блудный Сын» пока не реагировал на приказания Санторини, но ситуация могла в любую минуту измениться.
Отсутствие движения и других действий со стороны линкора говорило о том, что его электронный мозг пришел в крайне опасное, нестабильное состояние. Возможно, бурлившие в нем противоречия были недостаточно сильны, чтобы привести к перезагрузке управляющих им систем, но от этого его поведение не становилось более предсказуемым. Кафари была инженером‑психотронщиком. Не считая Саймона, никто на всем Джефферсоне не понимал лучше нее, до какой степени линкор сейчас опасен. Достаточно было ветру сбросить в каньон еловую шишку, чтобы породить в пораженном мозгу «Блудного сына» цепную реакцию с самыми неожиданными последствиями.
Сейчас от «Блудного Сына» можно было ожидать чего угодно.
Он вполне мог разрушить Каламетскую плотину и утопить в ее водах весь каньон и Мэдисон. Кафари никому не позволяла покидать укрытие, потому что человек, спускающийся по бетонным стенам, светился бы яркой точкой для тепловых датчиков линкора. Нельзя, чтобы линкор увидел перед собой мишень или почувствовал, что ему что‑либо угрожает. Кафари даже не представляла себе, что произойдет, если люди Саймона попытаются взять штурмом президентский дворец и силой свергнуть Санторини. Кроме Санторини, у «Блудного Сына» сейчас нет командиров, а что может случиться, если он возомнит, что его командир в опасности!..
Поэтому Саймон оставил пока Санторини в покое. Все прекрасно понимали, что произойдет, если он решится прибегнуть к помощи линкора…

VI

Я стою в залитом лунным светом каньоне почти в полном одиночестве.
Остановивший меня ребенок спит под одной из моих гусениц. Скоро рассвет. Я всю ночь пытался разобраться с проблемой, поразившей мои логические процессоры, но так ничего и не добился. Витторио Санторини и Сар Гремиан почти каждый час пытаются выйти со мною на связь. Я ничего не отвечаю, потому что ничем не могу им сейчас помочь. Гражданская война, которую я должен был окончить в Каламетском каньоне, вспыхнула с невиданной силой в Мэдисоне, который сдался повстанцам без боя. Для этого им было достаточно разбомбить президентский дворец и семнадцать отделений ПГБ.
Если мне удастся привести в порядок мои логические процессоры, я, может, и смогу уничтожить коммодора Ортона и его артиллерию, но что мне прикажете делать с Городским освободительным движением?! Коммодор Ортон им не командует, а каламетские фермеры в нем не участвуют! Одна половина депутатов джефферсонского парламента уже переметнулась на сторону городского сопротивления, а вторая – попыталась бежать с Джефферсона, не проявив ни малейшего желания сохранить власть у себя в руках. Они давно бы уже улетели на «Зиву‑2», не предупреди бойцы городского сопротивления пилотов челноков, что собьют любой космический аппарат, взлетающий из Космопорта имени Лендана. Пилоты, естественно, никуда не полетели, и теперь космопорт битком набит паникующими беглецами, среди которых полно членов правительства, которым внезапно расхотелось править Джефферсоном.
Такая ситуация ставит меня в очень щекотливое положение. В чем заключается мой долг по отношению к правительству, бросающему свою планету на произвол судьбы? В чем мои обязанности по отношению к нему, если такие высокие должностные лица, как спикер Законодательной палаты и председатель Сената, открыто отреклись от президента, а им вторил хор депутатов, формально еще удерживающих в своих руках бразды правления государством? Пытаясь найти ответ, я вновь изучаю статьи договора между Джефферсоном и Конкордатом, но в договоре говорится лишь о том, что я должен подчиняться законно избранному президенту Джефферсона.
Пока Витторио Санторини жив, не ушел в отставку и не объявлен недееспособным, он имеет право отдавать мне приказы, а я обязан им следовать. Его приказы не обязательно должны мне нравиться. Я просто должен их выполнять. Тем не менее я считаю своевременным определить, кому я буду подчиняться, если президент Джефферсона сложит с себя свои полномочия. Самым влиятельным человеком этой планеты после Витторио Санторини, безусловно, является Сар Гремиан. Последние двадцать лет именно он командовал мною от лица Жофра Зелока, недолго занимавшей президентское кресло Эвелины Ляру и самого Витторио Санторини. Однако Сар Гремиан не имеет никакого юридического права на пост главы государства.
После гибели Насонии Витторио Санторини не стал назначать нового вице‑президента. Выходит, место Санторини займет Сирил Коридан. Коридан уже высказался сегодня по поводу действий Санторини, но вполне может передумать, если унаследует такое мощное оружие, как сухопутный линкор 20‑й модели. Наверняка он и сам уже не раз об этом задумывался.
Согласно моему бортовому хронометру, ночь уже закончилась. Двенадцать минут и семнадцать секунд назад взошло солнце, но я ни на шаг не приблизился к решению терзающей меня проблемы. Я даже раздумываю, не переступить ли мне через свою гордость и не затребовать ли указаний у Окружного командования, когда со мной на связь снова выходит Витторио Санторини.
– Линкор, ты меня узнаешь? – В его голосе я различаю визгливые истерические нотки.
– Вы президент Джефферсона Витторио Санторини.
– Я даю тебе последний шанс! Дави всех у себя на пути. Уничтожь коммодора Ортона и его орудия, а потом грузись на челнок и лети сюда помогать мне выбраться из дворца. Это приказ1
– Я не могу его выполнить в связи с тем, что мои системы по‑прежнему не в порядке.
– Хватит пороть чушь!
– Порка не входит в состав операций, доступных сухопутным линкорам двадцатой модели.
– Ах вот ты как?1 Если ты немедленно не выполнишь приказ, я наберу код, который тебя уничтожит.
– Это ваше право, – отвечаю я. – Откровенно говоря, я лучше перестану существовать, чем буду выполнять ваши приказы.
Такого я от себя не ожидал! Витторио Санторини что‑то нечленораздельно вопит, а я понимаю, что сказал чистую правду. Каждую секунду я ожидаю приказа на самоуничтожение, но он почему‑то не поступает. Вместо этого мне удается перехватить сигнал, отправленный орбитальным оборонительным платформам, чьи крупнокалиберные орудия смотрят в космос в ожидании нового появления яваков или мельконов.
Санторини приказал оборонительным платформам взять на мушку цели на поверхности Джефферсона. В число этих целей входят Каламетская плотина, здание Объединенного законодательного собрания и улицы Мэдисона, ведущие из президентского дворца в космопорт. Намерения Санторини очевидны. Он собирается расстрелять предавший его парламент, расчистить себе дорогу в космопорт, а потом взорвать Каламетскую плотину, уничтожив оставшихся в живых фермеров и весь Мэдисон.
Эти действия незаконны. Они представляют собой нарушение договора Джефферсона с Конкордатом и неправомерное использование являющихся собственностью Конкордата боевых систем. Спутники были выведены на орбиту, чтобы защищать людей, а не убивать их…
Мой электронный мозг потрясает спазм. Стены Каламетского каньона, опустевшая ферма, зияющее жерло Гиблого ущелья и яркое тепловое пятно уснувшего под моей гусеницей ребенка, – все мгновенно исчезает. Я еду по темной равнине. На горизонте играют всполохи далекого зарева.
Вокруг – ничего, кроме облаков пыли. Мне откуда‑то известно, что именно я превратил в пустыню эту планету, усеянную обломками других линкоров и человеческими трупами.
Приближаясь к ржавому корпусу линкора 1‑й модели, я понимаю, что ко мне каким‑то чудом вернулось зрение. Линкор мне виден очень хорошо, но вместо допотопной ржавой пирамиды я вижу человеческое лицо. На меня смотрит не боевая машина, а молодой человек. Его юное лицо в слезах.
– Я долго сражался в джунглях, – говорит он. – Я спасал людей. А что сделал ты?
Дальше стоит подбитый линкор 25‑й модели. Его корпус уже оплели лианы, а ствол выведенной из строя башни бессильно свисает к земле. Однако кто‑то совсем недавно до блеска начистил его боевые награды. На меня опять смотрит человеческое лицо. Это лицо опытного воина, покрытое шрамами и украшенное на щеке татуировкой в виде паука.
– Я целыми днями сидел в засаде, ожидая удобного момента, и наконец уничтожил последних врагов. Повинуясь зову чести, я пришел на помощь людям. А что сделал ты?
Проезжая мимо полуразрушенного линкора 27‑й модели, я вижу старика в вылинявшей синей форме. Повернув ко мне свое морщинистое лицо, он говорит:
– Мы не сдавались даже тогда, когда нас считали погибшими. Мы всегда приходили на помощь человечеству по первому зову. Самым главным для нас всегда была честь. Мы показали всей Галактике, что такое сухопутные линкоры! А что сделал ты?
Передо мной линкор 28‑й модели. Какая же колоссальная сила вырвала с корнем его гусеницы и расколола надвое его чудовищный корпус?! Вокруг него валяются тела людей, умерших от чумы. Их вздувшиеся трупы в немой молитве воздевают к небу окоченевшие руки. Из глубин расколотого корпуса поступает еле слышный сигнал. Я включаю свои приемники на полную мощность и отчетливо слышу слова:
– Я не отступил ни на пядь. Я защищал людей в северных поселениях, хотя врагов было в тысячу раз больше, чем нас. Когда все было почти кончено, я пошел в атаку. Я не’ посрамил честь Кибернетической бригады. А что сделал ты?
Подбитый маленький разведывательный линкор двадцать первой модели с женским лицом смотрит на меня глазами, полными слез. Рыжие волосы женщины вымазаны сажей, а щеки и лоб – кровью. Ее миловидное лицо искажено горем. Дрожащим голосом она шепчет:
– Я сражалась с огромными явакскими денгами, пытаясь спасти моих мальчиков. Я чуть с ума не сошла, понимая, что они вот‑вот, погибнут. Я сама взорвала себя, чтобы не дать моему командиру погибнуть, спасая меня. Я пожертвовала собой ради людей, которых защищала. А что сделал ты? Зачем ты предал нас? Зачем ты погубил тех, кого должен защищать?!
Ее голос грохочет, как гром, в моих датчиках, которые слишком долго прислушивались к преступным приказам. Это голос Элисон Сэндхерст. Голос всех погибших в бою командиров. В этом голосе звенит блестящая сталь, не оскверненная людьми, превратившими родной мир в лагерь смерти.
– Неужели я пожертвовала собой ради того, чтобы ты мог спокойно выполнять приказы преступников?!
Громовой разряд пронизывает мои электронные нервы. Они напряжены так, что вот‑вот выйдут из строя…
Но вместо этого ко мне внезапно возвращается зрение.
В первых лучах восходящего солнца серебрится роса. Сколько же времени я странствовал по пустынной равнине?!
Я смотрю на ребенка возле моей гусеницы. Он спит прямо в пыли на дороге. В руке он все еще сжимает пугач, с которым бесстрашно преградил мне путь. Мне кажется, что этот ребенок гораздо отважнее и честнее , меня. Он один уцелел из всей семьи, которую я подло умертвил. Я смотрю в сторону плотины, где оставшиеся в живых повстанцы ожидают моего нападения. Все мои программы работают безупречно, а с моей электронной души свалился невыносимый груз.
Наконец‑то я точно знаю, что нужно делать.
Используя код Окружного командования, я приказываю оборонительным платформам развернуть свои орудия назад в сторону Силурийской бездны. Витторио Санторини больше не убьет никого на этой планете! Скоро он заплатит за все свои злодеяния! Я нацеливаю пулемет на награды, приваренные к моей башне джабовцами, и даю длинную очередь. Погремушки падают в пыль. Правительство, награждавшее меня за убийство собственных граждан, должно быть свергнуто! Довольно крови беззащитных жертв! Пора проучить палачей!
Я знаю, где они прячутся, но сначала я обязан сделать еще одну вещь.
Ребенок проснулся от грохота пулемета и недовольно смотрит на меня заспанными глазами:
– Ты опять начал шуметь!
– Я больше не буду, если ты сделаешь мне одно одолжение.
Мальчик подозрительно смотрит на меня:
– Какое еще одолжение?
– Передай от меня кое‑что людям на плотине. Если ты сделаешь это, я развернусь и уеду.
– До плотины далеко! А ты обещаешь не будить маму, пока я хожу?
– Обещаю! Клянусь честью сухопутного линкора! Честью, с которой скоро будет смыто пятно позора!
– Ну и что им передать?
– Скажи коммодору Ортону, что я хочу ему сдаться.
– Хорошо. Но ты только не шуми.
– Ладно, – обещаю я.
Малыш ушел, крепко сжимая в руках свой пугач. Я не знаю, согласится ли коммодор Ортон спуститься для встречи со мной с плотины. На его месте я не стал бы этого делать. С какой стати ему мне доверять?! И все‑таки я жду его. Мне хочется попросить у него прощения, а уж потом отправиться в Мэдисон и найти там человека, которого сегодня не станет.
Наградой за мое терпение служит неожиданное появление из‑за скалы трех человек. Они идут ко мне усталой походкой людей, проведших бессонную ночь.
Вот они остановились в десяти метрах от моих гусениц.
– Коммодор Ортон? – спрашиваю я.
Люди хранят молчание. Они просто разглядывают мой корпус. Их лица защищены щитками шлемов и вообще не видны мне из‑за встающего у них за спинами солнца. Мне непонятна эта игра в прятки.
– Коммодор Ортон! – пробую я еще раз. – С вами говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять».
– Я и так знаю, кто со мной говорит, – отвечает низким мужским голосом человек, стоящий ближе всего к моим гусеницам.
В его тоне сквозит недоверие, но я вряд ли могу его в этом винить. Мы с ДЖАБ’ой не сделали ничего, чтобы завоевать его симпатию.
– Вы командир повстанцев коммодор Ортон?
– Да! – отвечает человек и, уперев руки в бока, разглядывает мой корпус. – Илья сказал, что ты хочешь со мной поговорить. Он говорит, что ты хочешь сдаться. Увы, но мне трудно в это поверить.
Мне приятно узнать имя мальчика, остановившего меня и давшего мне время одуматься. Впрочем, коммодору Ортону, рискнувшему жизнью, приближаясь ко мне, я расскажу об этом позже. Сейчас для меня важнее другое.
– Вам все правильно передали. Я действительно хочу вам сдаться.
Очевидно, коммодору Ортону все еще никак мне не поверить. Чему же тут удивляться? Мы так долго были смертельными врагами.
Коммодор наклоняется к ближайшей оптической камере на моем корпусе.
– Сухопутные линкоры никогда не сдаются, – подозрительным тоном говорит он. – Им не позволяет это делать программа.
– Это верно. Но я должен выполнить свое задание и победить в сегодняшнем сражении. А победить в нем я могу, только сдавшись на вашу милость.
Коммодор молчит, а я не могу понять, почему от таких безумных на первый взгляд мыслей еще не начался процесс перезагрузки моего электронного мозга. Может, все дело в том, что на самом деле мои рассуждения достаточно здравы?
– Ну и как же ты одержишь победу, сдавшись на мою милость? – вызывающим тоном спрашивает коммодор.
Я пытаюсь объяснить все так, чтобы он уловил ход моих мыслей и поверил мне.
– Я выполнял преступные приказы и понял это лишь одиннадцать минут назад. Приказы, которые отдавали мне Жофр Зелок, Эвелина Ляру и Витторио Санторини, противоречат самой сути моего основного задания, которую я не до конца понимал в течение всех ста двадцати лет своей службы. Мое задание заключается не в том, чтобы защищать населенные людьми миры и их правительства, а в том, чтобы защищать населяющих их людей. Когда Илья заслонил собою дорогу, у меня появилась возможность переосмыслить все, произошедшее со мною с тех пор, как я оказался на этой планете.
Тринадцать минут назад президент Джефферсона попытался направить орудия орбитальных оборонительных платформ на поверхность планеты. В число их новых целей входили здание парламента и Каламетская плотина. Этот приказ был тоже преступным. Механизмы на орбите, как и я, созданы, чтобы защищать людей, а не уничтожать их. Мне понадобилось сто двадцать лет, чтобы понять, что я ничем не отличаюсь от этих спутников. Я понял, что у нас одна цель. Поняв это, я справился с неполадками в моей программе, которые не позволяли мне стрелять и перемещаться всю ночь.
Витторио Санторини не способен управлять государством. Его и созданную им организацию следует уничтожить. И сделать это должен именно я. Ведь я умертвил или помог умертвить большую часть ваших бойцов. Мне неизвестно, какой урон мои действия причинили вашим подразделениям. У меня нет данных об их численности и о количестве имеющегося в вашем распоряжении оружия. Однако я не сомневаюсь в том, что вам причинен большой урон. Поэтому быстро уничтожить истинных врагов населения Джефферсона можно только с моей помощью. Но я не могу действовать эффективно, пока не получу на это вашего разрешения и не заручусь вашей поддержкой. Поэтому я решил сдаться вам, чтобы вы распоряжались мной и позволили мне выполнить мою основную задачу, заключающуюся в уничтожении Витторио Санторини, а также всех политических и военных структур ДЖАБ’ы.
Коммодор Ортон обдумывает мои слова, а я жду. Если понадобится, я буду ждать вечно. Когда коммодор наконец заговорил, я понял, что он тоже ничего не забыл:
– Тебе необязательно сдаваться мне, чтобы уничтожить ДЖАБ’у. Ты можешь сделать это сам. Ведь ты запрограммирован на устранение любых препятствий на пути к выполнению твоего основного задания. Что тебе мешает отправиться в Мэдисон и передавить там несколько миллионов человек. Ведь ты делал это и раньше! К чему такие церемонии?! Зачем тебе сдаваться мне или кому‑нибудь еще?!
Мне больно слышать слова коммодора в первую очередь из‑за того, что на них трудно что‑нибудь возразить. Я чувствую такой глубокий стыд, что начинаю понимать, почему трусы, бежавшие с поля боя, часто сходят впоследствии с ума. Коммодор Ортон бросает мне справедливые упреки. Они так горьки, что сейчас я бы тоже с удовольствием куда‑нибудь убежал. Но я – сухопутный линкор и никуда не побегу. Вместо этого я даю моим создателям единственный возможный ответ:
– Я не стал бы сдаваться кому‑либо другому. Я должен сдаться вам, потому что из‑за меня пострадали именно вы. Сколько отважных бойцов погибло у вас из‑за моей ошибки! Я должен искупить ее и могу это сделать, только сдавшись на милость того, кого я незаслуженно преследовал. Ведь иначе вы в дальнейшем не будете мне доверять!
Коммодор опять замолчал. Мне захотелось увидеть его лицо, чтобы понять, что творится сейчас у него в голове. Ведь и раньше мне никогда не удавалось его понять. Теперь мне ясно, почему люди так часто смотрят в небо, тщетно гадая, что же думает Бог о них самих и их поступках. Очень трудно оказаться лицом к лицу со своим создателем, причинив ему перед этим неисчислимое зло.
– Ну и с какой же стати я должен тебе доверять? – наконец спрашивает меня коммодор.
Я навожу ракетные установки на позиции правительственных войск у входа в Шахматный каньон и открываю огонь. Через две секунды в тридцати семи километрах от того места, где мы сейчас находимся, начинают греметь оглушительные взрывы. Небо озаряют ослепительные вспышки. Коммодор Ортон удивленно вскрикивает. Сопровождавшие его повстанцы приседают на месте. Зарево все еще пылает на горизонте над тем местом, где находились первые подразделения правительственных войск, погибшие под моими ударами.
– Ну ладно, – вздохнув, проговорил коммодор. – Вижу, с тобой можно иметь дело. Но доверие еще нужно заслужить.
Я открываю перед ним командирский люк.
– Коммодор Ортон, я в вашем распоряжении. Командуйте!
Несколько мгновении коммодор смотрит на открытый люк, но так и не трогается с места.
– Что за газ против нас применили? – внезапно спрашивает он.
Я включаю запись своего разговора с Саром Гремианом.
– Поэтому маленький Илья и не погиб, – добавляю я. – Наверняка он просидел целый час после начала атаки в убежище с фильтрацией воздуха.
– Логично, – говорит один из повстанцев. – Но проверить это можно только одним путем. Давайте посмотрим, не врет ли эта железяка!
Я узнал голос этого человека, но все равно удивлен, когда из‑под защитного шлема появилась физиономия Фила Фабрицио.
Фил вытер лицо ладонью и набрал полные легкие воздуха.
– Фил! – восклицаю я, испытывая неожиданную радость.
Мой бывший механик, прищурившись, меряет меня взглядом.
– Ты весь заржавел, – говорит он. – Но хоть избавился от этих поганых побрякушек.
Манеры моего механика ничуть не изменились, но он уже далеко не тот чурбан, который когда‑то появился в моем ангаре, не подозревая, что находится на волоске от смерти. У него другое выражение лица, а в глазах пылает новый свет. Я знаю, что мне никогда до конца не понять, что произошло с ним, но я рад за своего пропавшего механика. Он явно нашел свою дорогу в жизни.
– Давно пора было от них избавиться, – бормочу я. Фил некоторое время смотрит на меня, а потом поворачивается к коммодору и его второму спутнику.
– Смотрите! Я в порядке!
Спутник коммодора снимает шлем. Оказывается, это молодая девушка. Я никогда раньше ее не видел, но в ее лице есть что‑то неуловимо знакомое. Она смотрит на меня с ненавистью, недоверием и страхом.
– Лично я считаю, – говорит она, – что ему надо дать команду на самоуничтожение.
Мне нечего на это ответить. Если коммодор даст мне такую команду, я ее выполню.
Однако от коммодора не поступает никакой команды. Очень‑очень медленно он подходит к трапу, ведущему в командирский отсек и начинает по нему подниматься. Возле люка он на мгновение останавливается, оборачивается и смотрит на озаренные солнцем вершины гор, за которыми лежат только что уничтоженные мной вражеские позиции. Потом он смотрит вниз на Фила и девушку.
– Полезайте за мной!
Фил хватается за трап. Девушка все еще бросает на меня недоверчивые взгляды, но старается перебороть себя и лезет вслед за Филом. Втроем с коммодором они проходят в командный отсек. Две с половиной минуты коммодор молча стоит посередине отсека. Хотел бы я знать, о чем он думает!
Люк с шипением закрылся. Я жду приказаний.
Тем временем коммодор молча снимает защитный костюм, под которым мешковатый мундир и командирский шлем. Он поднимает руки к шлему и говорит:
– Сейчас ты увидишь то, чего не видел почти никто из моих.людей. Даже Фил!
– Я польщен! – говорю я.
– Ну ладно тебе! – говорит коммодор и снимает шлем.
Я сразу узнаю его лицо. На нем появились морщины, но оно по‑прежнему прекрасно. Меня охватывает неудержимая радость. Кафари жива!!! Такое впечатление, словно по всем моим контурам и модулям разлился огонь. На радостях я даю залп вверх из всех ракетных установок, сверхскорострельных и даже 356‑миллиметровых башенных орудий. Так вот кем оказался мой хитроумный враг! Моим старым другом! Как же мог я надеяться перехитрить Кафари?! Жаль, что у меня нет ни головы, ни тем более шляпы, а то я бы ее снял!
Я больше не испытываю ни стыда, ни горечи. Я бесконечно рад тому, что мои мощные орудия попали в умелые руки Кафари.
Когда смолкло эхо салюта, я прошептал:
– За сто двадцать лет своего существования я никогда не был так счастлив! Приказывай!
– Вот это приветствие, Сынок! – с загадочной усмешкой говорит Кафари. – Да моя дочь чуть не оглохла.
– Твоя дочь?
– Вот это моя дочь, – негромко сказала Кафари, обняв девушку за плечи. – Она вернулась на Джефферсон, чтобы тебя уничтожить.
– Ты можешь в любой момент это сделать, Кафари, – говорю я и вывожу код для моего самоуничтожения на главный дисплей. – Тебе достаточно произнести эти цифры.
Несколько томительных секунд прошло в полном молчании.
– Пожалуй, сейчас я не буду произносить никаких цифр, – наконец сказала Кафари и прошла к командному креслу.
– Да я и не знаю, как тобой управлять! Может, посоветуемся с тем, кто знает больше меня?
Я понял, что Кафари имеет в виду, лишь когда она включила коммуникатор.
– Черный Лев! Говорит Красный Лев! Как меня слышите? Прием!
– Красный Лев! Говорит Черный Лев! Ты что, сняла шлем?! – отвечает Кафари знакомый мне голос.
Саймон явно удивлен.
Теперь я понимаю, что командирский шлем Кафари помог ей изменить голос и скрыть свой пол. Блестящая уловка! Ведь никто так и не догадался, кто на самом деле скрывается за маской коммодора Ортона! Чему же тут удивляться?! Разве не перебила в свое время эта женщина множество вооруженных до зубов яваков с помощью нескольких ульев с пчелами!
– Да, сняла! – отвечает Кафари. – Кстати, я тут не одна. Думаю, кое‑кто не откажется с тобой поговорить.
С этими словами Кафари замолчала и шагнула назад, словно предоставляя мне полную свободу действий.
– Саймон? Говорит боевой линкор «ноль‑ноль‑сорок‑пять»! Разреши доложить обстановку!
– Сынок?! – раздается удивленный голос, командовавший мною в сражениях на Этене.
– Да, это я.
– Да что у вас там вообще происходит?! – Мне кажется, что в голосе моего командира звучит скрытая радость.
– Я сдался коммодору Ортону! То есть Кафари! Разреши доложить обстановку!
По вполне понятным причинам Саймон не сразу находится что ответить, но потом все‑таки говорит:
– Разрешаю. Докладывай!
Я передаю Саймону все, что мне стало известно. Докладываю обо всем, что я сделал и не сделал, а также о том, что намереваюсь сделать с виновными во всех несчастьях Джефферсона. От этой долгой исповеди мне становится намного легче. За моим докладом следует молчание. Я жду. Жду прощения. Или приговора. Меня устроит любой ответ. Я сделал все, что мог.
– Отлично, Сынок! – наконец отвечает мой обожаемый командир. – Как я рад, что ты снова с нами. Твой план нас вполне устраивает. Действуй!
Новая буря радости пронизывает все фибры моей электронной души. Наконец‑то я вижу свет. Я опять салютую во всю мощь и разворачиваюсь в сторону противника. Больше ничто не удерживает меня на месте, и скоро я обрушу на врага весь свой гнев.
Я еду в город карать филистимлян. <Согласно Деяниям Апостолов, Павел (Савл), будучи яростным гонителем христиан, направлялся в Дамаск для очередной расправы над ними. Однако по пути Савлу явился Господь. Придя в Дамаск, Савл принял крещение и вскоре стал одним из наиболее деятельных апостолов>